Мы умрем в один день

«Я знаю, что я умру в дождь. Тогда ты точно сможешь вспоминать меня, глядя на пасмурную погоду». Чонин не знал, почему вспомнил эту фразу, вот только почему-то именно эти слова, брошенные Сынмином на потеху озерному ветру в голове и были. А как он оказался в больнице, парень помнил смутно. Кусочек за кусочком, словно разбитая картина на стекле он пытался восстановить произошедшее. Авария. ах да, авария, смерть Чанбина, что вызвала у Яна панику, после и на нападение на них онрё. Онрё, что назвалась матерью Сынмина. Сынмина, которого рядом не оказалось. Мать блондина же и места себе не находила, когда сын очнулся, она почти сразу побежала за таким любимым им кофе. Только он не успел спросить где Сынмин, что с ним, как он… И пока парень не получит ответа, потерянный разум будет в голове прокручивать самые ужасные сюжеты. Что если он надумал себе призрачное спасение? Что если Сынмин спас его ценой своей жизни? Но он не мог, не стал бы рушить клятву. Ведь они пообещали друг другу умереть в один день, разве же это не так? Ведь Ким не мог… не мог отдать свою жизнь за него, правда? Чонин бы тут же сорвался с места, всю планету бы обогнул за миг, чтобы найти старшего, только вот слабость в ногах перерастала в сильнейшую боль, а в глазах все мутно и смыто. С горестью ему пришлось признать, что его болезнь оставила его совершенно беспомощного, уязвимого для внешнего, невероятно жестокого мира, умирать под палящими лучами солнца, что сжигали бледную, почти серую кожу. Неужели Сынмин тоже его оставил? Вот только, будто почувствовав безграничную тоску, дверь резко отворилась. Почти спотыкаясь о порог, внутрь залетает Ким, тут же замечая на юном вымученном лице хрупкие дорожки слез. Старший уже и собирался что-то сказать, уже хотел рассмеяться, чтобы хотя бы фальшивой радостью вселить в чужое больное сердце свет, но грусть младшего, отразившаяся в глазах, не позволила. Заместо слов он лишь подходит близко-близко, голову Яна укладывая на свое плечо и обнимая, чтобы хоть немного согреть. — Я испугался, — сквозь тихий плач сбито молвит младший, чужие руки прижимая к себе ближе. Сынмин не спешит отвечать, ему нужна хоть бы минута, чтобы почувствовать его рядом, чтобы вновь почувствовать биение его сердца, его легкое тепло, его дыхание, все что угодно лишь убедиться, что он жив. — Я так испугался, когда тебя не оказалось рядом, — вновь вторит блондин, на этот раз отстраняясь, чтобы заглянуть в бледное, словно призрака, лицо. — Я должен был сделать одно важное дело, — Сынмин смахивает с любимого лицо слезы, поцелуй оставляя на уголке губ. — И теперь все будет хорошо. Все будет… хорошо. — Верю, — и даже грусть не позволит ему скрыть улыбку, ведь Чонин правда верит, закрывает глаза и слепо верит. — Но… Минни, нам нужно поговорить. Дыхание спирает. За прошедший день количество ситуаций из разряда «нам нужно поговорить» уже перевалило за допустимый максимум, заставляя Кима нервно сглотнуть. Наверное, его настигла карма. Сегодня он дважды до смерти напугал Чана, а прямо сейчас ему в лоб прилетает ответная паника. Но вот только выбора парню не предоставят, все, что он может сделать — это обойти койку по кругу, присаживаясь на стульчик рядом. Чонин еще долго смотрит в чужие глаза, эмоции изрядно вымотали его, что наводило на мысль, что его жизнь переходит на дни. — Для начала, — он отворачивается, — где мама? — Она разговаривает с лечащим врачом, я встретил ее, пока поднимался. — Почему он не пришел сюда? Почему они не говорят при мне? — чужая проницательность, спокойствие и трезвость заставляют Кима напряженно выпрямиться, затаив дыхание. — Сынмин, сколько мне осталось? И Сынмин молчит. Он не хотел врать, потому что не знал точных прогнозов, но его молчание уже было ложью. — Сынмин, мне никто кроме тебя мне этого не скажет. Его ложь была гнусной, ужасной, она заставляла мысленно рвать на себе волосы и разбивать зеркала сознания, где Ким видел свое отражение. Чонин поймет его, обязательно поймет пусть даже к концу жизни, но он простит. Однажды он обязательно простит. Ким резко встает. Не позволяя себе показать возлюбленному слабость, Сынмин упирается кулаками в подоконник, созерцая из широкого окна небольшой палаты приближение вечера. — Неделя в лучшем случае. Было тяжело. Три слова взаправду дались парню тяжелее, нежели весь долгий разговор с Чаном раннее. Он вновь корит себя за слабость, но никогда в жизни ему не приходилось сообщать кому-то о смерти, он не привык видеть как на его глазах человек рассыпался прахом былых воспоминаний, а он был не в силах что либо сделать. Чонин за спиной молчит, кажется ему нужно куда больше, чтобы принять факт неминуемой смерти, которая почти ночует на его пороге. — Сынмин, посмотри на меня, — голос младшего чист и ровен. Ким пересиливает себя, разворачиваясь лицом к парню, губы плотно сжав, чтобы слезам, что сгустились в глазах, не дать политься по лицу. — Все в порядке, — Чонин кивает, глаза прикрывая в улыбке. — Нет, Нинни, ничего не в порядке, — старший смеется истерически и голову закидывает. — Абсолютно ничего, просто ничегошеньки не в порядке! — Поэтому я и должен был тебе соврать, — произнесенные наперекор слова заставили Сынмина поникнуть. Грусть смыло волной недоразумения, лицо его стало обеспокоенным, а взгляд стеклянным, пока сам Ян, руки сложив на коленях, отрывал ниточки от края одеяла. — Фактически я… не врал. Просто ушел от ответа. Тогда, когда ты испугался, что я заключил какую-то сделку, ты попросил меня быть честным. Мой ответ на заданный тобой вопрос не был фальшивкой, я просто, — Чонин обрывается, щекой дергая, заставляя старшего еще больше сжаться в ощущении непредвиденных слов. — Я всего лишь попросил даруму об одолжении. Как интересно, Сынмин тоже всего лишь попросил смерть об одолжении. Вот только каждое одолжение несет за собой долг. — Чонин, о чем ты его попросил? — голос Кима натянут, словно старая струна, он с опаской поглядывает на Яна. — Я попросил, чтобы он стер тебе память обо мне, чтобы тебе было легче после моей смерти. Каждое слово предложения звучало, как чистой воды шутка. Каждое слово было несовместимо, каждое слово убивало его все сильнее. В сердце угодила стрела, что так сильно разжигала огонь скорби. — Какого… хрена? — Я был уверен, что если ты не будешь меня помнить, то тебе будет спокойнее, — так чистосердечно пытался пояснить Чонин, холодные руки прикладывая к разгоряченному от нервов лбу. Сынмин не мог понять, хотя меж этих мыслей закралось и понимание того, что буквально несколько часов назад он тоже самое говорил Чану. В тот миг Ким действительно понимает, что пусть даже он потеряет все чувства, все воспоминания и даже собственную жизнь, это не сделает боль от потери Чонина легче. Помимо легкой обиды на Яна, что закралась в бледную душу, Сынмин задумался о том, что в этом есть и весомая вина Босана. Что сказал ему Чонин, чтобы убедить? Когда они заключили сделку и что за это отдал парень? Кажется все, что могло произойти, произошло у Сынмина за спиной и это вгоняло в темный безвыходный лабиринт. — Я… — испугавшись тишины от старшего, хрипит блондин. — Я не хотел тебя ранить, прошу, поверь мне. Но Сынмин уже раз поверил и даже сквозь это все равно продолжает верить. Ведь больше чем друг друга они обманывают только себя. Сынмин присаживается на край койки, его руку тут же ловит Ян, сжимая в своей. Ему казалось, если не коснуться, старший пропадет, рассеется в огненном свете майского заката, как дневной сон. Но он здесь. И пока он здесь, умирать совсем не страшно. Они квиты. Сынмин ни за что не расскажет Чонину о заключенной со смертью сделке, ни за что не заставит его переживать, хоть и сам понимает, что этого не избежать. Темнее угрозы онрё, что нависла над ними, были только лишь их разумы, который с каждым проведенным вместе мигом становились светлее из-за чувства, что среди людей звалось любовью.

***

«Ходи домой, Минни, не откинусь я пока тебя не будет» — с самой умиротворенной на свете улыбкой сказал напоследок Чонин, прося старшего как можно лучше отдохнуть. Ян пришел в ужас, когда понял сколько уже Ким не спал. За несколько часов проведенных вместе им удалось вывести Миён и лечащего врача на чистую воду, посему тем все же пришлось рассказать и Яну о его состоянии. И ничего фантастически-нового никто не услышал, жаль только правда ранила глубже любых травм. Его тело медленно умирает, изживая свои последние силы. Чонин так настойчиво спрашивал, сможет ли он встать на ноги перед смертью, на что врач скорее пожал плечами, нежели ответил положительно. Он был слаб, но его дух все равно был сильнее всех присутствующих в комнате. Он не был готов к смерти, но гордым выражением лица смог каждого убедить в обратном. Сынмина из больницы пришлось выгонять почти что пинками под зад. Он молча плелся по ночным тротуарам. Люди, что так спешили домой после работы, сбивали с толку своей живостью. Почему-то зная, что Чонин вскоре навсегда закроет глаза, Сынмину казалось весь мир умирал вместе с ним. А люди вокруг не обращали на это никакого внимания. В тот момент Ким осознал, что если раньше его мир заканчивался за границами этого города, то сейчас он только лишь начинается в глубине карих глаз, которые как не крути напоминали ему Вселенную. Лампочка в подъезде перегорела. Лифт сломался. Кажется, мир и правда распадается на куски. — Ты меня убиваешь, — Сынмин даже не вздрагивает от внезапного голоса позади. — Ты заключил сделку с самой смертью, чтобы спасти мальчишку, которого ты знаешь каких-то три месяца. — Я заключил сделку с самой смертью, чтобы спасти твоего сына, — парень, гордо вздернув подбородок, оборачивается к Босану. — И, как сказала та же смерть, я подарил твоей нации будущее. Ин ухмыляется двузначно, будто и довольно, а будто и пораженно. — Знаешь в чем разница между тобой и другими воскрешенными? — заглядевшись на мелко мигающую лампу, вновь спрашивает дух. Сынмин молча пожимает плечами. — Другие творят добро только потому что от этого зависит их жизнь, а ты бы творил его даже если бы все вокруг продолжали делать тебе зло. Ты не ищешь ответной реакции. Ты… — Босан мотает головой, теряясь в сотне мыслей. — Ты белая ворона, как у вас говорят, ты не нуждаешься в одобрении и даже пережив всякую хрень продолжаешь попытки украсить этот мир. Ты заслужил эту жизнь, Сынмин, что бы ты об этом не думал. И твоя жертва будет не напрасной. Ким закивал, голову опуская. Он не думал, что дарума способен говорить столь нужные в какой-то момент вещи. И вдруг на сердце стало тепло. Вдруг Сынмин вновь доказал себе то, что Босан не был простым духом. — Ты был человеком, не так ли? — грустно усмехается парень. — Не ври мне, это и так понятно. Босан не удивлен. По какой-то дивной случайности Сынмин понимал его куда лучше, нежели сотни тех других воскрешенных, которые были до него. Наверное, именно поэтому Ин никогда не устанет называть его «уникальным». Будь дух кем-то другим, пусть даже обычным дарумой, он бы и глазом не моргнул перед тем, как отменить их сделку со смертью и заставить своего контрактника страдать дальше. Но, к счастью, Сынмин прав — глубоко в душе Босана тлела человечность. — Меня убили, — так неожиданно говорит дух, брови поднимая. — Я жил больше, чем пятьсот лет назад и был лекарем, которого зарезали на пороге собственного дома за то, что я не смог спасти дочь императора. Он так по-простому пожимает плечами, кажется, давно смирившись. — Поэтому и людей я не особо люблю. Неблагодарные они. Сынмин устало садится на ступеньки, не прекращая слушать. А Босан, будто вспомнив свой просто человеческий быт, садится рядом. Он удивляется сам себе, удивляется, как легко доверяет русоволосому врачу. А ведь все потому, что с какой-то стороны он так сильно напоминал духу его самого. Тишина между ними не тяжелая. Мигающий свет лампы больше не раздражает. У дарумы на языке вертятся десятки слов, которые хочется сказать, а Сынмин пытается мысленно угадать причину сей исповеди. И все равно какой бы она не была, Ким не против, он выслушает, потому что иногда Ин становился единственным, кто выслушивал его. — Вы, люди, прощаете других людей, потому что их отсутствие в вашей жизни причиняет больше боли, чем их поступок, — дух смеется совсем тихонечко, проговаривая мысль глубоким тоном. — А потом, в самом конце, вы устаете прощать и начинаете прощаться. Но когда я наблюдаю за вами с Чонином я осознаю: у вас такого конца не будет. Губы его поджаты, глаза опущены в пол. Кажется именно в этот миг он вспоминает всю свою жизнь, что кусками давно стерлась за столько сотен лет, но то, что никогда не забывается, в его мертвом сердце продолжало жить. — В такие моменты понимаешь, что все это было не напрасно, — подытоживает Ин, в ладоши хлопнув и поднявшись. — Что «все»? — недоумевает Ким, пытаясь разобраться в истинном значении сказанным древним духом слов. — Просто все. Интерпретируй как хочешь. Миг — и его нет. Лампочка исправно осветила лестничную клетку, где на холодных ступеньках сидит Ким, все еще пытаясь что-то сказать в пустоту. Но, кажется, Босан забрал у него дар речи. А после и исчез.

***

Чанбин каждый вечер писал с вопросами о том, как там Ким, ведь, как бы, Сынмин не появлялся на работе уже несколько дней. «Пусть увольняют, — фыркнул он, говоря с Со по телефону предыдущим вечером. — Я все равно умру раньше, чем главврач подпишет бумаги». Вся его жизнь зациклилась только лишь на соседней клинике, где свои последние, как он думал, дни проживал Ян Чонин. Он часто просил Кима отвезти его на балкончик, что тот незамедлительно делал, ловко подхватывая изнеможенное тельце на руки и сажая в коляску. Ян за последние дни смог обвести шагами всю палату, чему радовался все последующее время. Что правда, ходить он мог, только если рядом за руку его кто-то поддерживал. И даже так он улыбался. Чувствовал боль, что пронизывала каждый участок, но улыбался, сгорал от жара и мерз в ознобе, но улыбался, даже во сне, когда он мог не проснуться, Чонин все равно улыбался. Он перестал ненавидеть мир. В стенах обычной палаты белокурый парень пришел к выводу, что все же он не так плох. В стенах обычной палаты он пришел к выводу, что был слишком предвзят по отношению к людям, а не менее мечтательный Сынмин опустил его на землю и показал, что простой сад, цветущий лилиями, не хуже райских облаков. Увы, совсем скоро у Чонина больше не будет шанса оказаться в простом человеческом саду. А ведь Сынмин бы посадил для него все известные цветы и деревья, построил бы беседку и отобразил в чертах природы черты характера юного парня, время которого почти истекло. — Почему ёкаи не нападают? — вдруг спрашивает Ян, сидя в коляске на балкончике, пока сам Ким стоял напротив. — Скорее всего ждут, когда я буду максимально слаб, — на выдохе отвечает ему старший, тяжело сглатывая. — Поэтому ты не должен ничего брать близко к сердцу, а оставаться готовым к нападению, понимаешь? Сынмин молчит. Он все понимает, долой сомнения, но хрупкая душа несомненно разобьется, когда Ян выдохнет в последний раз. Именно из-за этого Чонин все еще настаивал на стирании памяти, по причине чего каждый раз посылался далеко и надолго одним лишь кимовым взглядом. — Минни, — вдруг вновь зовет он. — Съездим завтра на наш мост? Старший выпрямляется. Их мост был простым пешеходным мостом над рекой, куда во время одного апрельского свидания пара забрела поздним вечером. Вид на сияющий ночной город с высоты поразил младшего настолько, что он навеки освятил то место как что-то по-настоящему родное. Он был близко и Ян не мог отказать себе в удовольствии в последний раз взглянуть на красоту вечерних огней. — Договорились. Вскоре младший вновь начал зевать, моргая медленно, как ленивец. Да и на вечер похолодало, как заметил Сынмин, который в тот же миг не спеша увез младшего в его палату. Чонин прятался под мешковатой одеждой, когда к нему кто-то приходил. Мин заметил это первым, вновь чувствуя на себе тяжесть чужих чувств, он на ином уровне ощущал насколько сильно его возлюбленный ненавидел себя и свое тело. И Сынмин доказывал ему обратное. И однажды во время подобного разговора Ян на полном серьезе попросил его рассказать о смерти. После минуты глубоких вдохов Ким сел рядом и описал на что это похоже. И только после сказанных слов он осознал, он понятия не имеет, какого это по-настоящему — умирать.

***

Минуло пять дней. В среду Сынмин привез Чонину свою футболку, потому что младший любил ее до беспамятства, и повез на мост. Плевать было на то, что смерть дышит ему в затылок, а ее пальцы пытаются охватить медленно бьющееся сердце, на все плевать, Ян просто чувствует себя счастливым. — Ты не целовал меня по-настоящему уже три дня, ты в курсе? — надувает он обижено щеки, голову поднимая к старшему. Сынмин театрально сделал вид, что он озабочен этой проблемой и, посмеиваясь, наклонился, ласково целуя сухие, но такие любимые губы. Он целовал его долго, пытаясь досконально запомнить каждый миг этого сказочного момента и чувства. Оно останется с ним и после смерти, Ким был уверен. И как бы сильно он не любил Чонина, он надеялся, что после его смерти Ян сможет продолжать жить, любя кого-то иного. Меньше всего Мин бы хотел, чтобы его маленький Нинни на всю жизнь остался заложником своей первой искренней любви.

***

Сынмин видел смерть. Видел ее краем глаза меж людей в больничных коридорах, видел за своей спиной в зеркале, она ходила за ним по пятам. Он чувствовал ее холод и глаза его с каждым днем становились все мертвее. На шестой день Чонин потерял сознание, сидя с Кимом на балкончике. Его сильно бил озноб, а голова кружилась, заставляя слезы печь на глазах и дышать поверхностно. И в этот момент Сынмин осознал то, чего на самом деле все прошедшие шесть дней мечтал избежать. Пришло время прощаться. Ким насилу забирает его боль, чувствуя, как тело ломит и горит. Бесконечная волна агонии накатила на него, но он поклялся себе справиться. — Нинни, — он зовет тихо, боясь напугать, и кончиками пальцев касается мраморной кожи на щеке. — Нинни, слышишь меня? Чонин глаза открывает, немного мутным взглядом смотря в ясные очи, что с самого начала напоминали ему кольца Сатурна. Боль угасает и парень сразу догадывается куда делась ужасная истома. — Не нужно было, — он устало мотает головой. — Я бы справился, в этом… нет ничего такого. — Нинни, послушай меня. Я очень люблю тебя, — даже слабо соображающий мозг младшего чует неладное. — И я был счастлив с тобой. Сынмин со всей нежностью, что покоилась в его груди, сжимает худую слабую руку, пальцы их переплетая и поочередно целуя острые костяшки. — И я очень надеюсь ты меня простишь, — одинокая, будто последняя в своем роде слеза блеснула в уголке глаза, скатившись к искусанным губам. Чонин не успел ответить на сердечное признание, Сынмин слишком быстро глазами-огоньками приказал ему уснуть. Ответная хватка на руке слабеет, блондин проваливается в сладкую дрему, падая на подушки. Старший дрожащими руками укрывает возлюбленного легким пледом с изображением такого милого жирафа, оставляя на худом личике последний поцелуй в области виска и аккуратно зачесывает ладонью мягкие волосы за ухо. «Люблю…» — сбито шепчет он, сразу убегая. Он смотрит на этот мир, пешком идя домой вдоль многоэтажек. Рука нащупывает в кармане телефон, в недавних висит номер Чана. Гудки такие долгие, такие безнадежно длинные. Бан хотел поехать с ним, хотел быть рядом, когда каждая частичка его силы станет частью чужой души, но Ким не позволил. — Алло? — звучит непозволительно встревожено. — Привет, хён, — Мин останавливается посреди пешеходной дорожки и глубоко вдыхает аромат кофе из кофейни рядом. — Сынмин?.. Что происходит? — Я звоню попрощаться, — парень носом шмыгает, но смеется. Привычка улыбаться даже в самые трудные моменты довольно быстро перешла от Чонина к нему. На миг в трубке залегает тишина. Сынмин все равно слышит глубокое, сбитое дыхание старшего, слышит, как он держится на волоске от громкого «я не хочу тебя терять». — Обязан напоследок сказать, что я всегда был и буду тебе благодарен. Спасибо, пап, просто спасибо, что ты не бросил меня в ту ночь и не сказал, что для меня найдется опекун получше. — Пап?.. — такой низкий, больше похожий на грустный вздох, смешок звучит на той стороне и вызывает в груди тихое спокойствие. — Тебе не нравится? — Нравится. Мне очень нравится, — младший не видит, как Чан закидывает голову назад и что есть сил зажмуривается, ладони сжимая в крепкие кулаки. — Я буду ухаживать за твоими цветами, Минни. — Ох, спасибо! Вспоминай меня, глядя на них, ладно? Я буду рад. — Обязательно. Наблюдай за мной, хорошо? Сынмин кивает, сбито обещая, что будет. Он не знает, выпадет ли ему шанс оказаться в раю, если тот есть, но он надеется, что после смерти у него будет шанс вновь посмотреть на лица людей, которых он искренне любил. Он кладет трубку первым, даже не догадываясь, что Чан, злясь на себя больше, чем когда-либо раньше, срывается на ровные ноги и пытается сделать хоть что-то, чтобы не чувствовать боль той утраты, которая будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. Он разобьет всю посуду, начнет пить тот самый виски, но так же разобьет бутылку о пол, потому что Сынмин не одобрял алкоголь, в кровь разобьет свои руки, ударяя кулаками о стену, но он никогда не сможет смириться. А Ким продолжил идти дальше, потому что именно Чан научил его не останавливаться. Стоит написать сообщение Чанбину, он уж точно заслужил веселого послесловия и… и письмо Чонину, на листках которого буквы, написанные черной гелиевой ручкой, размоются в кляксы его же слезами. Сынмин вовсе не обращает внимания на ту боль, что резала каждую клеточку его тела. Для него есть только этот стол, несколько листов бумаги на нем и ручка в руках, пока в голове разложенные по полочкам мысли постепенно превращаются в слова на белом листе. На обратной стороне у каждого имя: Чонин, Папа и Чанбин-хён. Три человека которые стали для Кима весомой частью его короткой жизни. Внизу каждого листка небольшими циферками виднелась дата: «27.05.2023», под которой так же и время. Мин четко выставил для себя условие: когда он умрет, он будет один. Возможно, ему было страшно, возможно, он хотел бы, чтобы кто-то взял его за руку в самый последний миг, но он справится. После смерти мозг живет еще семь минут. Народные сказания говорили, что человек вспоминает все счастливые моменты, но Ким всегда рушил эту сказку и повторял, что мозг на пороге смерти в воспоминаниях пытается найти спасение. Прямо сейчас он отказывается от своих слов. Его последними семью минутами станет Чонин. На прикроватной тумбочке в простой серой рамке стоит их фотография. Парни около домика у озера, их лица наполнены радостью, Сынмин никогда в жизни не смеялся так искренне, как в тот момент. Он губами аккуратно прислоняется к слегка запыленному стеклу. Сейчас он бы отдал все, чтобы еще раз поцеловать Чонина, обнимая крепко, как никогда прежде. Впервые в жизни Сынмин уверен, что он ничего не упустил. Плевать на все: на детство, на буллинг одноклассников, на попытки уйти из жизни в подростковые годы — на все плевать, он прожил эту жизнь достойно. Мягкий матрас прогибается под весом тела, что аккуратно ложится на край, попутно оставляя на тумбе три письма, сложенных пополам. Одну руку он кладет на грудь лишь в попытке угомонить бешено стучащее сердце. За окном, там, где-то далеко, прозвучал раскат грома. И вдруг ему взаправду стало спокойно. Там, на переполненной людьми улице, жизнь кипит и мчится вперед в светлое будущее. В его квартире тишина, а жизнь медленно покидает его тело, устремляясь к звездам, чтобы поселиться уже в других глазах. В глазах, которые Сынмин любит больше этой жизни. Очи Кима окрашиваются в теплый солнечный, в радужках переливаются блестки. С пухлых губ слетают медленные вздохи, изредка перерываясь тихим болезненным кашлем. Все его тело — звездная энергия. Вся его душа — порождение уникальной, невиданной никем раньше магии. Потому что его душа любила самого уникального юношу в мире. Ким чувствует, как жизнь в его венах иссякает, мышцы слабеют и превращаются в натянутые тряпки. Он умирает на глазах, превращаясь в мертвеца, кожа которого серая и холодная. Руки немеют, лицо покалывает. Но в глазах его стоят слезы, а ведь они ничто иное, как показатель живого. «Люблю» — последнее, что скатилось с побледневших уст. Даже в самый последний миг своей жизни он любил Ян Чонина.

***

Ян открывает глаза слишком бодро. Первое, что приходит на ум: он видит этот мир слишком четко, даже без линз и больших, спадающий с носа очков. А потом до него доходит, что он совершенно себя не узнает. Его тело сильнее, чем когда-либо, ноги так уверенно стоят на холодном полу, плечи широкие и крепкие, мягкие круглые щеки укрыты живым румянцем. Его сердце бьется ровно, в груди не колит и голова не кружится. Единственное, что ощущает обновленный разум — это страх. Юная душа уже успела смириться с неумолимой судьбой и парень явно понимал: так быть не должно. Он кидается к своей сумке, что стоит на одной из полочек в невысоком шкафу и покалывающими от нервов пальцами находит номер Сынмина. Только Сынмин не берет трубку. — Боже мой, Минни, что же ты натворил? — голос Яна срывается в истерике, когда он скидывает с себя больничную рубашку и впопыхах натягивает первую выпавшую одежду. Последним, о чем парень подумал — это о ключах от чужой квартиры, копию которых Сынмин дал ему около месяца назад. В голове крутилось лишь паническое «нет, только не это», пока парень по ступенькам сбегает в низ, пугая абсолютно весь персонал клиники. Ведь головой Чонин понимает, что это дело рук Кима, но ни злость, ни обида не точит его душу. Только страх о непоправимом. Улица встречает его майской ночной теплотой и шумом. Он теряется в толпе, но до неудержимых слез радуется, что может бежать, может дышать на полную грудь и не задумываться о том, какие у этого будут последствия. Все, о чем он думает — это Сынмин. Чонин останавливается на перекрестке. Ночную темноту, переполненную людьми, разрезали теплые капли, упавшие на покрасневшее лицо с неба. Вдруг начался ливень. Тяжелые капли приземлялись на светлые, уже отросшие волосы, напоминая о фразе Кима. Ведь он пообещал, что умрет в дождь. Остальной квартал Чонин преодолевает быстро, он несется сквозь дождь и ветер, ногами разбрызгивая лужи и всхлипывая тихо. В руке крепко зажаты ключи, которыми он открывает двери подъезда, чуть ли не поскальзываясь на плитке мокрой подошвой. Ноги несут его на нужный этаж. Горячим шепотом он пытается себя успокоить, молвит, что мог ошибиться, пока дрожащими руками пытается попасть в замочную скважину. Даже не вытащив ключ, он влетают внутрь. Здесь тихо, как и всегда. По пути парень взглядом окидывает кухню, мчась в самый конец коридора — к спальне. Дверь также оказывается прикрытой. Дыхание его быстрое, жгучее после продолжительного бега, а из горла вырывается полный отчаяния вскрик, когда рука с силой жмет на ручку, открывая глазам вид на бездыханное тело Кима. Ноги подкашиваются в тот же миг, ладонь ложится на приоткрытые дрожащие губы. Надрывистое рыдание разрезает тишину комнаты, где пахло грозой и книгами. Силы вновь покидают Яна, когда он, содрогаясь всем телом, подползает к кровати, уже остывшую руку хватая в свою. Он сухую кожу сминает, пытаясь пульс нащупать, но жизни в мертвом теле нет уже давно. — Пожалуйста, только не это, — слова теряются в тихом скулеже, пока Ян изо всех сил пытается привести возлюбленного в чувства. Он грудь его царапает и лицо в ладонях держит, обводя пальцами острые высохшие скулы. — Пожалуйста, вернись ко мне… Комната, погруженная во мрак не сравнится с темнотой, что разрастается в груди Кима, который стоит около плеча дарумы и зубы стиснув до скрипа, понимает, что Чонин его не видит. — Зачем ты… — Сынмин глаза прикрывает, обращаясь к духу. — Зачем ты держишь меня тут? — Хочу, чтобы ты посмотрел, — абсолютно холодно и черство бросает ему Босан, заставляя глаза вернуть на Яна, на коленях стоящего около его мертвого тела. — Зачем? Я не могу смотреть, пожалуйста, отпусти меня, — парень отворачивается к стене, руками упираясь в комод, желая уши закрыть, лишь бы не слышать рваные рыдания любимого человека, который плачет именно из-за него. — Ты обещал, — совсем тихо слышится из уст Яна, когда он оседает на пол, лицо закрывая руками. — Знаешь, какого ему? — вновь строго заговаривает дарума. — Знаю… — Нет не знаешь, — голос его становится тяжелее и отчаяннее с каждым словом. — Ты не знаешь, потому что ты был готов к его смерти, а он к твоей — нет. Я позволил тебе сделать это только потому что даже не представлял, насколько сильное горе он испытает. И это горе может убить всех дарум, Сынмин. Ким оборачивает голову на чужой голос и несколько раз прокручивает сказанное в голове. — Мы творим добро, потому что оно дает нам жизнь, — поникая, продолжает Ин. — И взамен горе нас убивает. Боль, которую сейчас испытывает Чонин уже начала разрушать моих духов. Босан взгляд поднимает на Кима, который, если бы уже мертвым не был, умер бы от шока. — Ты совершил ошибку, Сынмин. Как только дарумы исчезнуть с лица земли, онрё ничего не сможет остановить. Чонина, как и всех остальных людей, ждет судьба погруженная во мрак мести ёкаев. Неужели ты хочешь, чтобы его жизнь была такой? Ким маленькими шажочками подходит к кровати, останавливаясь в нескольких метрах от Яна. Его душа сгорала в желании коснуться, упасть рядом, чтобы обнять, чтобы сказать, что он здесь, но он лишь дух, запертый в астральном мире, где держит его дарума. — Сынмин, пообщай, что ты защитишь его, — голос Босана вдруг серьезнее. Парень оборачивается, глядя на духа, лицо которого вдруг скрашивает непринужденная улыбка. — Босан?.. — Ты заключил сделку со смертью, но она не против, чтобы вместо твоей души ей отдали какую-то другую, — тот пожимает плечами, взглядом обводя просторную комнату. — Ты первый человек, которому я рассказал о своем прошлом. Ты станешь и последним. Тишина, что рушилась лишь тихим плачем, доносящегося из центра комнатки, была звенящей. Раскаты грома содрогали небо, заставляя его каплями дождя падать на землю. — Сегодня мой путь подошел к концу, — Ин вдруг принялся ходить туда-сюда, не поднимая глаз. — И даже не думай, что я делаю это для тебя, это только для всех духов счастья, которые берегут вас от онрё! За вас двоих я не беспокоюсь, своей любовью вы прогоните всех ёкаев, что встали против вас. Пока вы вместе вам ничего не грозит. Я не стану забирать у тебя твои силы, Сынмин, уж слишком они тебе подходят. Твори добро, не бросай это, с такой миссией никто не справится лучше тебя. Дарума вдруг оставляется прямо перед парнем, его руки беря в свои, словно они оказались в том самом дне десять лет назад, когда Ким впервые оказался на пороге смерти. — Ты нарушил обещание, данное Чонину, но я доверюсь тебе и думаю, не ошибусь, — их ладони, крепко скрепившись в замке, засветились золотом. — Все-таки жаль, что мы больше никогда не увидимся, ты забавный. Сынмин губы сжимает, но глаза его улыбаются, хоть и грустно. Кажется, дарума сильно привязался к мальчику, который, позабыв свое прошлое, стремился к будущему, чтобы сотворить добро. — За всю мою жизнь ты стал самым достойным человеком, Сынмин, помни это. Оставайся таким же, хорошо? Охраняй этот мир и духи позаботятся о тебе так же. Свет блестит в глазах, заставляя прижмуриться, когда Сынмин напоследок сердечно шепчет: — Спасибо, что дал мне шанс прожить эту жизнь достойно. Чонин отпрыгивает от кровати, затаив дыхание, когда мертвое, как он думал, тело подскочило на месте, делая шумный вдох. Ким мельком ощупывает себя: грудь, ноги, голова и шея — он жив, он реален, и Чонин, что чуть от страха коньки не отбросил, тоже. Ян пытается произнести чужое имя, но оно заиканием остается на губах, пока Сынмин падает к нему на пол и руками обхватывает в крепчайшие объятья, не давай возможности выпутаться. Но Чонин даже не старается, лишь в ответ прижимает ближе, все еще чувствуя, как слезы катятся по лицу. Ким в мокрые от дождя волосы зарывается пальцами, поглаживая и целуя мелко в щеку и шею, пытаясь точно удостовериться, что это не сон. — Ты жив, — дрожащим голосом молвит Ян, на миг оторвавшись от возлюбленного. — Да, я жив, все в порядке. Я же говорил, что все будет хорошо, — смеется Ким сквозь чуткие слезы счастья. Но Ян с силой ударяет парня по плечу, вырывая из горла болезненное шипение. — Ты обещал мне! — парень злится, брыкается, пытаясь уйти до объятий, но Сынмин не отпускает, за руки держа и талию. — Прости меня.

***

Чан был крайне близок к потере сознания в тот миг, когда за его дверью оказался, казалось бы, мертвый племянник. А за спиной у него весьма здоровый на вид Ян Чонин. — Иногда случается чудо, — скромно пояснил Ким, мысленно повторяя себе, что жизнь его — вовсе не чудо. Стоило глазам Сынмина упасть на пол кухни, который был усыпан осколками стекла, Чан захлопнул дверь перед его носом, натянув улыбку до ушей. В следующий миг младший заметил и раны от ударов, что фиолетово-красным раскрасили костяшки Бана. — Уж поверь, эти раны точно бы зажили, — кидает старший через плечо, выходя на крыльцо, чтобы закурить крепкую сигарету. Сынмин берет себе одну и по рукам бьет Чонина, который уже вздумал с ними закурить. — Вообще-то я здоров! — надуто протестует он, руки на груди складывая. — И уже стремишься вновь губить себя? — но старший стоит на своем, заставляя Яна кивнуть и оставить попытки пробовать нездоровый образ жизни на потом. Бан признается себе, что если бы никого рядом не было, он бы расплакался от счастья. До самого последнего мига он думал, что это какой-то обман, что духи играют с ним и издеваются, но Сынмин был вполне реален. Вполне ощутим и заметен.

***

Череда серьезных разговоров, которыми была переполнена последняя неделя, теперь состоял между Миён и Чонином. Ведь парень был зол и обижен, что он стал буквально последним, кто узнал о силах своей матери. — Из-за того, что я умерла во время родов, и твоя жизнь тебе была дарована силой духов, — робко поясняет женщина, по столешнице кухонного стола проводя кончиком пальца. — Папа знает? — глаза Чонина наполнены какой-то иной грустью, смирением, непоборимым отречением, которое ломает хрупкую душу в корне. — Разумеется. Мы познакомились с ним незадолго после того, как тебе стукнул годик, это ты и так знаешь, — она глаза поднимает на сына, в ее теплом взгляде Ян замечает нечто поистине настоящее. — Я не стремилась жить после твоей смерти, но в день, когда умер Ин Босан, мой дарума явился ко мне и сказал, что ему приказали расторгнуть контракт. Я потеряла силы, но… обрела шанс жить дальше. Громкий вздох облегчения слетает с побледневших губ парня. Он ладонью проводит по лицу, будто стирая прежнее напряжение и отныне смотрит на все по-другому. — Ты все еще хочешь знать, кто твой биологический отец? — совершенно неожиданно спрашивает Ян, заставляя Чонина замереть в предвкушении того желанного клочка информации. Но вдруг блондин задумывается. У его матери все это время были весомые причины скрывать это от юного разума, будто она была уверена, что это пагубно скажется на Яне. — Я думаю мне хватит знаний о том, что Босан частично подарил мне жизнь. Я не буду заставлять тебя рассказывать больше. Камень с сердца Ян Миён тихо падает, отзываясь в груди приглушенным смешком. Она тихо шепчет благодарность, давая понять, что ты — не твои родители. Наверное, жизнь в каком-то аспекте станет легче, когда Миён не будет жить с мыслью, что однажды ей придется признаться Чонину, что она даже не знает имени его биологического отца. Он был просто каким-то пьяным карманником, который схватил юную студентку на территории студенческого кампуса, в котором сама девушка в последствии пыталась свести счеты с жизнью, пока ей впервые не явился дух счастья, даря бледную, но такую желанную надежду.

***

Началось лето. Их жизни стали чистым листом. Каждому дана новая палитра, они в праве выбирать те цвета, которыми бы хотели разукрасить свои воспоминания. Сынмин нашел участок старого леса, куда почти никогда никто не заходит. Его душа рвалась сделать одну вещь, без которой он бы не смог жить спокойно. Несколько разных по диаметру камней он выложил в подобие башенки. Он не знал, где на самом деле похоронен Ин Босан, он банально не знал, откуда он. Но Сынмин нуждался в этом месте, в пучине летнего леса, где хотя бы мысленно будет похоронен его дух счастья. Где-то вдалеке поют птицы. Озерная вода ярко блестит на июньском солнце. Пирс все еще цел. Чонин сидит на краю деревянной постройки, хотя Сынмин настойчиво просил этого не делать. Солнце согревает спину. В доме Сынмин готовит блинчики и сладкий запах слышен даже на пороге. Чонин соберет букет полевых цветов и принесет их Киму. Просто потому что он это любит. Домик на озере станет домом для их душ, в котором будут плясать самые красивые воспоминания, что от и до пропитались такой невероятной магией, как любовь. Завтра начнётся новый день. Он принесет новый рассвет, новое тепло и опыт, он принесет новый шанс поцеловать губы, которые шепотом скажут ему «я люблю тебя».