embarrassment

Бежать бы и не оглядываться на все это, лететь с такой скоростью, чтобы вокруг стирались дороги и фонарные столбы, а потом, там, далеко-далеко, наконец-то остановиться и позволить ноющим от боли ногам отдохнуть. Впрочем, из тяжелых мыслей обратно в номер возвращают грубые, но теплые поцелуи. Рацио совсем не жалеет бледную кожу: расцвечивает ее следами на свой лад, награждает за терпение и выдержку движениями трепетными — впрочем, скорее такими, на которые способен человек без лишнего терпения и капли романтики в крови. Здесь нет правых и виноватых, нет груза прошлого и тайн чужой земли. Только скользящие под рубашку руки, давящие на ребра и царапающие их так, что Авантюрин больше думать ни о чем серьезном и тяжелом не может. Рацио пальцами словно под кожу лезет, туда, глубоко к нутру самой души. Губами к шее прижимается, ладонями скользит медленно-медленно, и Авантюрину кажется, что в этих объятиях он задыхается. Почти. Самое тяжелое — признать себе, что компания этого человека приятна. Сказать, что все это — не просто красивый спектакль под софитами, а вполне себе реальность, в которой он, если честно, находиться не привык все еще. Сбежать бы. Снова и снова теряться в толпе людей, а еще гнаться за мнимой победой, из чемодана бросая в толпу зевак уж слишком дорогие фишки. Вот только Рацио хмурится, когда дыхание партнера становится слишком спокойным, злится, что все его внимание по-прежнему витает в облаках. Также бесполезно, как теории юных физиков, где они пытаются доказать, что бесконечность — вполне себе исчисляемое понятие и что энергия не имеет свойства передаваться от тела к телу. Он пальцы смыкает крепко на чужой шее. Сжимает, кусая за мочку уха. Рацио может не говорить ни слова, раз за разом устраивая молчаливые переговоры. Рацио, в целом, с людьми попусту разговаривать не любит. Тем более с теми, кто не станет его слушать, пока в легких будет достаточно воздуха. И если бы Авантюрин назвал его садистом, в ответ зазвучало бы вполне очевидное “а чем ты лучше?”. Слишком прямолинейный и “правильный” человек в дуэте с фанатом асфиксии, который, если честно, врет даже тогда, когда не нужно. Даже сейчас, держа краткое “не нравится” в полупустой голове. Сбежать бы, вырваться из объятий, но галстуком крепко перевязаны запястья. Сказать бы хоть что-то, но надо ли? Авантюрин сухие от горячего дыхания губы облизывает. Единственное, что он может сейчас — прижаться крепче. Показать, что до синяков сжимать шею незачем — хотя, признаться, он сам до конца не понимает, хорошая эта идея или плохая — а еще дать понять, что он вновь здесь и готов слушать и слышать. Рацио не хвалит обыденным “молодец” и не пытается дразнить. Разве что губами накрывает часть номера на шее и совершенно беспечно-торопливо задирает рубашку, напрочь этими деталями стирая годами строящуюся личность. Изучить, запомнить, найти нечто интересное в реакциях тела. Что же, быть может, это профдеформация, а может, оправдание для того, чтобы под пальцами пропустить каждый миллиметр мягкой кожи. У Рацио руки грубые, но тем лучше. Излишняя нежность как-то не вписывается в жизни как одного, так и другого. Авантюрин крепче прижимается, лопатки сводит, вьется как змея, желая все больше и больше угодить в объятия. Просто потому что подобные касания действительно позволяют “сбежать”. Просто потому что от поцелуев в плечи и новых укусов в шею мысли разрываются в клочья. Голову повернуть бы, поцеловать так пылко и резко, чтобы в легких вновь не хватало воздуха. Сбиться с дыхания, сыграть на “жизнь и смерть” даже сейчас, пусть Авантюрину известно, что летальным исходом подобные развлечения не закончатся никогда. По крайней мере сейчас, когда под рукой нет ни пистолета, ни ножа. А впрочем, дотянуться до них все равно бы не дали. Хотя бы потому что руки могут лишь до треска цепляться за бархатное покрывало, которое не удосужились убрать, а Рацио целует так, что дрожь берет с головы до пят. Ноги, в коленях согнутые, невыносимо болят, однако это далеко не главное. Авантюрин вздрагивает, когда звякает пряжка ремня. Рацио не спешит забираться под темную ткань брюк. Лишь гладит сверху, медленно по внутренней стороне бедра спускаясь и поднимаясь обратно к паху. А у Авантюрина все тело — одна сплошная крепко натянутая струна. И то ли запоет сейчас, то ли лопнет напрочь от переизбытка ощущений. Последние дни были настолько суматошными, что трогать себя самому даже в мыслях не было, а Рацио даже сейчас намеренно груб, когда ласкает сквозь ткань. Впрочем, этого все равно недостаточно, и обоим им подобное прекрасно известно. Губы размыкаются в попытке проронить хоть одно слово, но все, что слетает с них — излишне резкий, звонкий стон. У Авантюрина терпения и наглости не меньше: ведет бедрами резко, толкается в чужую сомкнутую на ткани руку, желая получить все как можно быстрее. Вот только Рацио — сто один запрет, фактически полное отсутствие альтернативы. — Нельзя, — со спокойным тоном давят на бедра. — Сиди спокойно, — и давят так, что на коже определенно останутся синяки. Возмутиться бы или попросить о большем, распутать чертов галстук или поддаться рукам вновь, позволяя вывернуть себя душой наизнанку. С Рацио никогда не бывает “просто”. Дорогие номера, полное подчинение и отсутствие права на голос. Разумеется, стоп-слово Авантюрин помнит, но произнести его — все равно что упустить и без того ловкий азарт из рук. Каждое движение — как удар током. Каждое касание — как молния во время разбушевавшейся на днях грозы. Авантюрин губы кусает в попытках перестать дрожать настолько сильно. Сдирает напрочь кожу, не желая сдаваться так просто, но все, что получает в ответ — чужое недовольство и наверняка сведенные к переносице брови. — Не кусай, — Рацио вздыхает почти обреченно, когда накрывает влажные кровоточащие губы пальцами. Толкает их дальше, едва ли не полностью, мало того что вынуждая открыть рот, так еще и отнимая возможность сомкнуть его обратно. Давит на язык до тошноты. Почти. Любая такая встреча — хождение по тонкой грани “можно” и “нельзя”, изучение возможностей человеческого тела и терпения, истязание души, на которую позже обязательно наклеят пластырь. И самое сложное — признать, что все это раз за разом происходит по обоюдному желанию. Авантюрин крепко жмурится, когда рукой сквозь ткань сжимают плоть. Сбито скулит, когда касаются кожа к коже, и только крепче обхватывает губами пальцы, сдаваясь в руки Рацио слишком быстро. Всегда так. До звезд в глазах и до трясучки. Всегда до красных запястий и испачканных брюк. “В похоти нет ничего постыдного” — когда-то так выразился сам доктор. Вот только Авантюрин постыдным считает вовсе не это. Жажда избавиться от собственного “я”, забыться на пару часов в чужих объятиях. Стыдно сказать, насколько сильно теперь он без этого не желает жить.