Оставь на мне шрамы

Тиллу плохо. К сцене его вели под руки, потому что ноги не слушались. В голове была каша. Его мутило. Владельцы убедились, что его талант не пропал, заставили написать новую песню, а опекуны накачали лекарствами, чтобы он не был агрессивен с ними. Всё удовольствие от пения осталось там, далеко в прошлом, когда иллюзия голубого неба над головой и мягкой зеленой травы под ногами давала чувство свободы. А может быть его окрыляла и не иллюзия вовсе. Может быть, это всегда был один и тот же человек, который выбивал из него дурь, а после помогал подняться, ослепительно ярко улыбаясь. Но как бы он тепло не улыбался, какими бы не были нежными его объятия, Тилла всегда ослепляла только Мизи. Она была красавицей. Милая, красиво пела, а ее розовые волосы всегда заставляли его сердце биться чаще. Она была красивой и такой же недосягаемой. Чуть позже он понял, что, возможно, он идеализировал её. Девочка, что казалась ему милой, которую хотелось защищать — давно уже нет. Потому что доброй она была только с Суа, и улыбалась сладко только ей, и украдкой целовала, когда думала, что никто не видит. А теперь она пропала или даже умерла. И солнце исчезло из его жизни. Его допрашивали, а потом избивали. И так по новой. Вероятно, ему следовало бы сказать, что он не знает, где Мизи, но язык у него был длинный, за что он и получал. В какой-то момент он подумал о том, что надо было убежать тогда. Убежать, когда предлагали. Иван доверял ему. Освободил, провел через известные только ему коридоры. Черт, они почти убежали. Но детское сердце тогда ныло по девочке, которую он никак не мог оставить в этом аду. Ему сильно досталось. Ивану досталось ещё сильнее. Они практически не общались. Он старательно делал вид, что не замечал тоскливые, обжигающие спину взгляды. И Тилла это устраивало. Он заслужил одиночество. И избиение. Как жаль, что он и Иван теперь чужие друг другу люди. Иногда он вспоминал их детство и плакал от нелепых чувств. А теперь они будут стоять вместе на одной сцене. Не просто чужие люди, почти враги. И его трясло, трясло от лекарств, трясло от страха, а по телу бежала не кровь, кислота. И все же песню он посвятил ей. Своей родственной душе. Девочке, улыбка которой снилась ему каждую ночь. Позволь дотронуться до тебя. Я не хочу тебя отпускать. Позволь раствориться в тебе. Я не хочу тебя отпускать. В этот раз он не думал долго над текстом, и пел он легко, искренне. Пела его душа. Если бы она была здесь, он бы позволил Мизи уничтожить его душу. Да будь она проклята, его душа. Чужие шаги он не услышал, почувствовал. Иван, как всегда, сиял. Только Тилл не любовался. Он был в ужасе, ведь его друг, бывший друг, был одет в белое. Прямо как Суа перед смертью. В ушах раздался бархатный, невозможно прекрасный голос. Пускай твои слова ранят меня, но даже без них я всегда буду готов сломаться. Ради тебя. Строчки до боли знакомые, чересчур болезненные. Они были посвящены ему. Тилл не выдержал, отвернулся. Эти строчки ранили его в сердце. Знакомые карие, почти черные глаза снова прожигали насквозь. Заметь мою боль, исцели меня. Я хочу раствориться в тебе, я устал от тишины ночей, в которых нет тебя. Прошу, поглоти меня. Только меня. Про кого была эта их общая песня? Минуту назад он был уверен, что свои слова он посвятил Мизи, а теперь они идеально ложились на их с Иваном историю. Тилл не любил Ивана, вовсе нет. И все же ему было больно. Голос дрожал, не слушался. Он не мог больше петь. Все что ему хотелось — раствориться, умереть, исчезнуть. Микрофонная стойка упала, издав уродливый звук, от которого он вздрогнул. Иван подошел к нему и Тилл не мог заставить себя дышать. Что-то было в его глазах. Придурь, отчаяние… желание. Чужая рука вцепилась в волосы на затылке, а холодные, мокрые от дождя и слез губы настойчиво прижались к собственным. Не таким он видел свой первый поцелуй. И не с тем. Сил хватило только на то, чтобы слегка оттолкнуть Ивана. Но он не смог. Он узнал эти руки, он вспомнил. Всю жизнь Тилл думал, что он был один. Что Иван не простил его, но нежность прикосновений заставили его вспомнить. Он был с ним, когда ему было плохо от лекарств. Когда его били и он был без сознания. Он узнал тепло, что согревало его, утешало. Сердце щемило от незнакомых чувств. Поцелуй, казалось, длился вечно. Он был голодным, горьким. Иван не целовал его, нет. Пожирал, сминал, кусался. Глаза щипали слезы. Непрошенные, едкие. Он смотрел на Ивана и тонул в ощущениях. Холодный дождь промочил одежду. Неприятно. Ему было бы холодно, если бы тело не горело. Чертов Иван. А потом тот отстранился, нежно поцеловал в губы напоследок и переместил руки на шею. Тиллу было нечем дышать. Иван душил его и это ощущалось правильно. Уж точно правильнее поцелуя. Что ж, он не против. Умереть он был готов давно, даже хотел. И смерть от рук Ивана, который так долго его любил, он принял за дар. Смирился. Наконец-то он будет свободным. Возможно, там, на небесах, он встретит и Суа, и Хён У. Он до последнего верил, что Мизи жива. Он помнил, что родители, чьих лиц он никогда не вспомнит, рассказывали ему и про рай, и про бога. Огонь в легких разъедал плоть, но душе больно не было. Темнота в глазах была благословением. Он видел звезды, о которых пел. Краем уха он слышал выстрелы, слышал, как чужое тело принимало в себя пули, но думать ни о чем, кроме благодарности к Ивану он не мог. Он умер. Слава богу. *** Если это и был рай, то в раю было как в аду. Боль царапала горло, а глаза были сухими от пролитых слез. Тилл все ещё ничего не видел, все было размыто, словно он снова был под лекарствами. Но он же умер, верно? Он попробовал сконцентрироваться на других ощущениях. Мягкой кровати, теплом воздухе, ласковых пальцах, что игрались с его волосами. Его словно в холодную воду окунули. Он резко привстал, тут же жалея об этом. На него устало, грустно смотрел его друг. Иван. Живой. И он тоже живой. Внезапно он кое-что ясно понял. На нем не было ошейника. И на Иване тоже. И место он не узнавал. Явно не сад. Губы зашевелились, но вопрос пропустить по губам он не смог. Горло все ещё жгло. Иван заметил его муки, протянул стакан воды, который, видимо, и караулил. Вода ощущалось волшебно. Он пил жадно, наконец-то смачивая горло. Пальцы тряслись и Иван аккуратно забрал уже пустой стакан. Он сел поближе, медленно протягивая к Тиллу руку, словно к дикому животному. Зря. Он не боялся его. Знакомые пальцы заботливо погладили его шею, кожа отозвалась легкой болью. Наверное, на ней налились чернотой синяки. — Прости, — горько прошептал Иван. Это, наверное, их первый разговор за долгое время. Чертовски долгое. — Я не знаю, что думать. Где мы? Что случилось? — своим голосом было все ещё трудно управлять, но он хотя бы мог говорить. Тилл так же не знал, что чувствовать. В последние секунды утекающей, как он думал, жизни, он испытывал глубокую привязанность и благодарность к этому человеку. А теперь перед ним незнакомец. Незнакомец, который сам был перевязан бинтами с ног до головы. Мозг наконец-то связал выстрелы и эти раны. Господи… — Я расскажу, только начну издалека. — вздохнув, сказал Иван. — Когда сбежала Хёна я некоторое время искал способы связаться с ней. Знаешь, вся безопасность этих уродов довольно посредственная. Если знаешь, что искать. Связываться с ней я не стал, мы никогда не были близки, но… На долю секунды на его лице появилось сомнение. Тилл почувствовал необъяснимую тревогу. — Но потом она спасла Мизи. Ты знаешь, она жива. Они спасли нас. — То есть все это время ты знал, что она жива? — закричал он. Тилл почувствовал себя преданным. — Нет, пожалуйста, поверь мне, я не знал. До недавнего времени. Выслушай меня. Голос Ивана звучал сломано, жутко и отчаянно. Таким голосом не врут. Его глаза не врали. Было что-то в его красивых глазах, очерченных густыми угольными бровями. Грудь сжало горько-сладкое чувство. Недавний поцелуй снова горел на его губах. — Почему ты не сбежал раньше? Иван, ты же мог, — и он имел в виду все случаи. Особенно из детства. Он действительно думал тогда, что Иван отпустит его руку и убежит, как они и хотели. — И бросить тебя? Тилл опустил глаза. Он мог понять. Когда-то давно он тоже не смог оставить Мизи. Он почувствовал на своих плечах тяжелые руки и позволил притянуть себя в объятья. Не позволил, нет. Он сам нуждался в них. Все жесты привязанности остались в детстве. Он глубоко вздохнул и уткнулся в шею Ивана. Приятно. — Когда нас поставили в пару — я связался с Хёной. От нее я узнал, что Мизи жива и здорова. Что они помогут нам. Хотя скорее они хотели помочь тебе, ведь я не очень-то общался с ними, если помнишь. — Помню. — Прости, что не предупредил тебя. Мы не знали, как ты отреагируешь. Чем меньше людей знали о плане, тем было лучше. Ох. Тилл не обижался. Он был слишком опустошен для этого. От прежней ярости не осталось и следа. Словно выжгли его чувства. Он ведь думал, что Мизи мертва. — Хоть мы все тщательно спланировали, но возникли… сложности. Я не думал, что в меня начнут стрелять. Когда Мизи избила Луку — её просто оттащили, я подумал, что меня тоже захотят увести, потом ребята застрелили бы охрану, но… — он кивнул на свое тело. — Мне повезло, что стреляли не в голову. Хёну тоже подстрелили, но она в порядке. Считай, отделалась испугом. Я тебя потом познакомлю с остальными, с Исааком и Дьюи. Они тащили меня и тебя на себе. Из всего, что Тилл услышал — он понял несколько вещей: Мизи жива. Они все живы. По телу разлилось приятное тепло, душу грела мысль о встрече с ней. Иван сжал Тилла чуть крепче, зарываясь носом в его волосы. Он всегда любил Мизи. Или точнее её образ. Он хотел спасти её, защитить от всего, но, может, быть спасенным тоже неплохо? Хорошо, когда тебя любят. Может быть, у него получится. Получится полюбить Ивана. Тот проклятый поцелуй не был неприятным. Он был холодным, мокрым, в нем было слишком много чувств, чтобы разобраться в себе. Тилл отстранился и посмотрел в глаза Ивану, думая рискнуть или нет. Решился. Сейчас поцелуй был теплым, его губы были сухие, с трещинками. Иван был родным. И чувство, которое он распознал не сразу… Это была нежность. Тилл протянул руку, пригладил растрепанные черные волосы, а потом снова, на этот раз самостоятельно, обнял его. — Иван… Обещаю, я попробую полюбить тебя. Забуду о чувствах к ней. Только дай время. — Тебе я готов дать все время в мире. И даже если не сможешь, то ничего страшного. Я люблю тебя и мне этого достаточно. Что будет завтра, что будет через неделю или месяц? Никто не знал. Тиллу придется научиться жить заново, но он будет не один. Больше он не оттолкнет Ивана.