Персидский шатёр

Басманов задохнулся от ярости: — А проваливай-ка ты к ебене матери, Никита Романович! А жалость свою себе в жопу засунь! Самого тебя как бы жалеть не пришлось! Вот ведь сука! Только облаять ума и хватило. А я-то всё гадал, что́ боярыня твоя не дождалась, за старика вышла, совсем, что ли, дура. Нет, не дура Елена Димитревна!.. С быстротою молнии он успел увернуться от удара князевой сабли. Второй удар отбил, и засверкали булатные клинки, отсвечивая алым на закате. И зазвучали мерные удары, глухие, словно отдалённый гром, да крики пленников: «Әй, шайтанлар!», сменившиеся вздохом разочарования: ловким ударом Басманов выбил саблю из руки противника. Рассмеялся. И собственную саблю отбросил в сторону, в кусты полыни. — Не дело мы затеяли друг с другом биться! Гляди, уж и татары над нами смеются! Тынык, этләр! Перестреляю, черти! — Твоя правда, не дело, — согласился Серебряный, подбирая сабли. Фёдор покаянно опустил голову: — Ты прости меня, Никита Романович! Я в сердцах такого наговорю, людям стыдно в глаза смотреть бывает. — Забудем… — коротко ответил князь. Басманов повеселел: — А что, княже, не выпить ли нам мировую? Окажи милость, будь мне сотрапезником. Один ведь я тут. Никита не нашёлся, что возразить. Они вошли в шатёр. Никита сложил сабли напротив входа. Кинжал снял с пояса, рядом положил. Басманов успел по дороге сорвать кисть черёмухи и обгладывал её, сплёвывая косточки в ладонь. «Умираю, пить хочу! Эй, Митька!» — он кликнул слугу; вошёл отрок с уставленным подносом, опустил его на низкий столик и, повинуясь едва заметному жесту, удалился. Фёдор наполнил кубок. — Не побрезгуй, Никита Романович! — он церемонно поклонился Серебряному в пояс и протянул ему чашу. Не желая обидеть хозяина, князь сделал глоток. Вино было пахучим и терпким. — Что невесел, Никита Романович? Аль вино моё нехорошо? Вот ти́ун-вор, семь шкур спущу! Будет знать, как меня позорить! Да быть того не может, дай-ка сюда! — он выхватил кубок, пригубил, поднял бровь. — Напрасно я на ти́уна грешил. Доброе вино. Или думаешь, что отравлено? Не бойся, князь, у меня это не в обычае! Много грехов я на душу взял, так ведь в Слободе поневоле от правды отстанешь. Если б не ты… Видит Бог, полюбил я тебя. Во здравие твоё, князь! — Басманов поднял кубок и осушил его до дна. Вновь налил чашу доверху: — Во здравие государя нашего Иоанна Васильевича! Вновь отпил и вручил чашу князю. — Да сохранит его Господь и избавит от всякой скверны! — принял кубок Никита, смотря Фёдору прямо в глаза. — Воистину бу́ди так! — нимало не смутился тот. — Так выпьем же за здравие твоё, Фёдор Алексеич! — следующий кубок князь налил сам и разделил с сотрапезником по-братски. — И правда, доброе у тебя вино, — прибавил он. — Закусывай, Никита Романыч! — Басманов придвинул к нему поднос. — И выпьем за победу православных над проклятыми татарами! За погибель врагов наших! Князь с охотой осушил и третий кубок. Жар пробежал по телу. На миг вдруг стало непривычно тихо. Да так, что слышно, как сердце ударяется о рёбра. Он поискал хозяина глазами. Хозяин… а того нигде не видно. — Чем ты меня опоил? Сучий сын! — Что ты, Никита?! — в голосе Басманова звучало самое искреннее удивление. — Из одной ведь чаши пили! Один хлеб делили. Всё п-поровну, милый! Он показался из-за полога. По неверным движениям видно — хмелён. И добро бы в давешнем басурманском платье — так ведь бабий летник напялил! Вот охота же позориться. — Жарко тут, Никита! — виновато улыбаясь, проговорил он, обмахивая себя широким рукавом. «Как на него шит!» — посетила Никиту глупая, суетная мысль. Он отвёл глаза. А лукавый голосок не унимается: «Да на него на са́мого и шит, на кого же ещё!» Мерно колеблется перед глазами узорчатый шёлк, зелёный, как трава после дождя. «Жарко!» — плывёт в голове. Хозяин смотрит, словно бы сквозь него; губы чёрные от черёмуховых ягод, а сам бледен. Видно, перебрал. Князю и вправду сделалось жарко. — Кромешник, добром прошу, скинь это бабье платье, не то я за себя не ручаюсь! — П-пожалуйста! — Басманов словно только того и ждал. Сбросил с себя летник и стоит, склабится. Нагой, как Адам в раю, стыда ни на грош. Серебряный вскочил, себя не помня в гневе. Заломил наглецу руку, выкрутил за спиной, пинком толкнул вниз. Он ожидал сопротивления. Напрасно. Фёдор рухнул на пол — безвольно, не издав ни звука. То говорливый был, не заткнёшь, а тут словно онемел. — Твоя правда, жарко, — Никита снял тяжёлый парчовый опашень, не спеша развязал пояс, рассматривая недавнего противника со смесью любопытства и презрения: «Челядинцы твои, чай, не глухие!» Тот согласно кивнул. Никита заткнул ему поясом рот и, трижды обогнув его, завязал узел между зубов и узел на затылке. Фёдор не противился; лишь дрожал мелкой дрожью, как в гро́знице. Никита вдохнул дурманящий запах молодой кожи, свежего пота и каких-то притираний, дивясь его покорности и распаляясь всё сильнее. «Ну, будь по-твоему!» — прошипел он Басманову в самое ухо. И глумливо прибавил: «Вот и дождалась меня боярыня моя…»