Bittersweet

Рабочий день заканчивается ровно в пять — к пяти вечера в носу уже начинает зудеть, тянет расчихаться — работа в архиве, за распределение на которую он в общем-то был тихо благодарен, заключающаяся в бестолковом перебирании старых неоцифрованных документов, отпечаток всё же накладывала. Загорается экран телефона, но не нужно даже смотреть, чтобы знать, кто это — хоть они с парнями и были всегда на связи, когда он зачислился, Хосок и Джин стали писать ему с удвоенной силой в свои свободные минутки, спрашивая, как он, чем занимается, не скучно ли, насколько ему непривычно после всех их сумасшедших графиков, и Юнги, плохо понимающий, как ему показать всю его благодарность, ее все же чувствовал в избытке. Пока он складывает вещи в сумку, экран загорается ещё раз — Юнги знает, от кого и это сообщение, но позволяет любопытству взять верх и следом расплыться по лицу глупой улыбке — Чимин пишет, что освободился и едет к ним. Живут всё же в разных квартирах, но иногда, только иногда, когда их графики относительно совпадают, когда они оба слишком устают, слишком скучают другу по другу, чтобы разъехаться, они едут в квартиру Юнги — и можно представить, что у них всё как у обычных людей и каждый свой день они начинают и заканчивают вместе. Юнги думает, каково это — жить с Чимином, в разное время: иногда во время работы, рутинной достаточно, чтобы оставлять пространство на собственные мысли, иногда, когда завтракает в тихие, одинокие дни, иногда как сейчас — когда Чимин пишет краткое: «Я еду домой». Смог бы он просыпаться достаточно рано, чтобы его заставать спящим? Чимин ранняя пташка, только изредка Юнги после особенно тяжких дней удавалось наутро понаблюдать за ним умиротворенным — все беспокойные складки у переносицы разглаживались, он сопел и даже во сне льнул к поглаживающей руке. Стали бы они ссориться из-за бытовухи? У них есть опыт жизни вместе, много лет в общежитии, бок о бок, но это не то. В юности они много ругались по поводу и без, вспыльчивые, претерпевающие ежедневные нарушения привычных детских границ, чувствующие угрозу со стороны недружелюбного к ним мира. Юнги интересно, смогли бы они теперь поругаться из-за съеденного йогурта. Юнги думает, каково это — когда каждый день тебя дома ждут. Или ты ждешь. Отбивает встречное: «Тоже. Что купить?». Простой вопрос, но просто у них никогда не бывает, ни в какой магазин он, конечно, не заедет. Доставки — спасение для ленивых и слишком узнаваемых лиц.В машине здоровается с водителем, растекаясь по сидению, и продолжает копаться в памяти: маленький Чимин, возводящий в абсолют всю мужественность, что в нем есть, не понимая самостоятельно, сколько же ее все-таки в нем, тренирующийся до упаду, истязающий себя, вызывал страх непринятием и безжалостностью к себе. Они все пытались ему помочь и не могли, прошли годы и Чимин смог сам. Выросший, не смущающийся разнообразия человеческих черт, вызывает восхищение в сердце Юнги и заставляет его временами пропускать удар. «Зелень закончилась», — прилетает почти сразу. «И молоко». И следом — фото. Ничего компрометирующего, селфи в зеркале — Чимин в повседневной жизни не красится, с одного запястья спадает рукав худи, выглядит немного уставшим, но счастливым, улыбается, сощурив глаза. Юнги любит такую его улыбку, искреннюю, когда почти не видно глаз — скрылись полумесяцем, а Чимин все смеется. Мед в ушах, сердце щемит. В ответ отсылает сердечко, оформляет доставку. Самгепсаль, зелень, молоко, мятные леденцы, капсулы для кофе-машины, чай с жасмином для Чимина. Подумав, добавляет мандарины. Всего лишь ноябрь, но он был бы не против, замети сейчас улицы напрочь. За окном — вязь многоэтажек, сверкающих закатом, он приоткрывает окно и дышит глубоко. В 2020 лежал в сумерках на полу номера отеля и пьяно смотрел в потолок. Люстра двоилась перед глазами, парой часов ранее Чимин хлопнул дверью, и теперь он думал, действительно ли это все. Странно было окончательно расставаться вот так, подставляя всю группу, но недопонимания тянулись друг за другом, Намджун проедал своими внимательными глазами, Юнги хотел спать, закончить микстейп и совсем немного пощады. Часом ранее спьяну — или отчаяния — разбил об стену стакан и неосторожно наступил на осколок, редкий кровавый след так и тянулся за ним в комнату, как все его проблемы, которые он приносил людям вместе с самим собой. Всегда носил их за спиной, как рюкзак, в юные годы сравнивал с гробовой плитой, но со временем отошёл от обозленного пафоса. «Ты даже не пытаешься бороться за нас» — темные глаза Чимина обвиняли. Годы летели, и он вместе с ними. Когда видит цветочный, просит: — Остановите, пожалуйста. Когда впервые принёс букет, скудный, купленный на деньги, оставшиеся после раздачи долгов, неловко протянул, Чимин исподлобья посмотрел и тихо сказал: — Хен… Не девочка ведь. Юнги тогда не понял — ну не девочка, но он же ничего такого и не подразумевал? Чимин нежный, цветы нежные, всего лишь знак внимания, попытка отдать должное, вызвать улыбку — застенчивую, появляющуюся только в повседневной жизни, трогательную, любимую. Чимин сам был похож на нераспустившийся цветок, хотелось уберечь его отчаянно. Тогда сумел убедить в отсутствии недостойного подтекста, Чимин поставил букет в банку за неимением вазы и иногда, когда думал, что никто не видит, кидал на него взгляды из-под ресниц. Таскать Паку букеты стало привычкой для Юнги, простым способом напомнить, что ему всегда есть дело, даже когда не было времени и сил на разговоры, когда все его существо занимала музыка, Чимин все равно был на периферии, устойчиво сидел где-то на подкорке и утешал одним своим существованием. За цветами выходит сам, привычно натягивает пониже кепку, повыше маску и с четверть часа вместе с флористкой составляет композицию. Если она и узнает его, то не подает вида, и Юнги за это в таком случае тихо благодарен. Они все смиренно годами платили цену за признание их труда и любви к музыке, но в конце концов стали задаваться вопросом, так ли справедливо платить покоем и приватностью даже в мелочах. На улице изо рта вылетает облачко пара. Юнги крутит в руках телефон, пока они доезжают до дома. В чате Джин и Хосок, получившие в руки телефоны, перекидываются мемами, за которыми не успевают. «Здесь здорово проветривают мозги, но, черт, я скучаю по нашей обычной жизни», — пишет Хосок. Иногда он, иногда Намджун спрашивают словно бы мимоходом, занимается ли он музыкой, но дело в том, что не занимается. Пока что Юнги, улучив момент, наверстывает все, что вызывало в нём интерес и желание, но на что толком никогда не хватало времени — пару раз арендует гончарную мастерскую, лепит нарочито нелепые кружки — одну дарит Чимину, тот падает от смеха с дивана, когда ее видит, просит оставить у Юнги как что-то «свое» в его квартире и лезет целоваться. Юнги после задумчиво осматривает всё чиминово шмотье в его шкафу и весь запас его уходовых средств в ванной, и ставит кружку рядом со своей. Берет уроки борьбы и живописи, совершенствуется в готовке, читает, высыпается. Намджун и Чонгук по его просьбе составляют топ культурно значимых явлений в сфере кино, и «Кафе «Нуар» соседствует с «Атакой титанов». Наконец, проводит время с Чимином и как будто бы наконец понимает что-то про разграничение сфер жизни, личного и работы — столько лет позади, но они этому так толком и не научились. Юнги писал музыку, тексты, и порой, специально или ненароком, в них проскальзывал Чимин. Его любящий нрав, его сладкий смех, его изгиб талии, его пушистая макушка, щекочущая во сне в нос, его обиды, его крепкая хватка на плече, всегда говорящая: «Я рядом». Все эти недели, превращающиеся в месяцы — разговоры с Чимином, бокс с Чимином, вечера с Чимином, споры с Чимином, секс с Чимином. Как будто ничего и не менялось. Когда он подъезжает к дому, Чимин пишет, что стоит в пробке. Вылезая из машины, одной рукой сжимает букет, другой нащупывает пачку мальборо в кармане, на миг застывает — выученное с юности, со времен пребывания трейни — не допускается ничего, что в теории может спровоцировать публику. Отношения, вредные привычки, высказывания на острые темы, зачатки личности и собственных интересов. Как же все заебало, застревает мысль, да пошли они все нахуй. Щелкает колесиком зажигалки, не успев полностью вылезти из машины, прощается с водителем с сигаретой в зубах. В голове все бьется неожиданно злое, на пустом месте взявшееся «пошли вы нахуй». Хочется, чтобы Чимин стоял прямо сейчас рядом, окутывал своим запахом и безопасными руками, утешал одним присутствием. Взглядом всегда умел утихомирить бурю внутри. Курит, уставившись вдаль, на утомляющийся закат, и вспыхнувшее внезапно раздражение растворяется вместе с дымом. «Давно не был в студии, странные ощущения», — пишет в минутном порыве, сам не зная, какого ответа хочет, чего ради проговаривает — можно же просто завтра — или в любой день — молча поехать и начать работу. Молча больше не хочется. Намджун, бесценный друг, всегда на его, на их стороне, молчаливо внемлющий, временами понимающий что-то неизмеримо важное раньше него самого, отвечает быстро: «Твоя музыка не спринт-марафон». «D-day» стал катарсисом, символическим освобождением от тяжести, уже отпустившей его сердце, но преследующей воспоминаниями. Когда он закончил тур, то испытал облегчение и страх от того, что больше сказать ему будет нечего. Наработки были, после службы ожидала групповая деятельность, но его личные высказывания не желали оставаться на периферии, и он боялся, что честность «нового я» не будет иметь прежнего веса — в первую очередь для него самого. Как будто ему стало легче дышать, но в то же время дышал не он сам, а новый человек, потерявший что-то беспрерывно ноющее, не позволяющее затянуться застарелой ране, но бесценное. Может ли он сейчас вернуться к написанию текстов и музыки, есть ли то, что он хочет выразить, рассказать? Юнги хотелось больше молчания и тишины в мире. «Признать, что тебе нужно время бывает стыдно, но после стольких лет это нормально. Армия — долг, но и возможность выдохнуть для всех нас. Ты хорошо поработал, хен, отдохни, приди в себя, и желание вернется к тебе вместе с силами», — говорил ему Чимин и был прав, но сам не следовал своим советам. Доставка приезжает раньше Пака. Юнги успевает разложить продукты, заварить чай и еще раз покурить на террасе. Мама присылает фотографию Холли, пишет : «Скучает по тебе». Не пишет: «Мы тоже». В прошлый их приезд с Чимином она охнула и дала им с собой много кимчи, больше, чем они смогли бы съесть вдвоем, но Юнги грела материнская забота о его человеке. В холодных красках ноябрьского заката Сеул вдалеке кажется незнакомым и родным одновременно. Тоскливые попытки узнавания прерывает звук ключа в двери — Чимин приехал. Юнги предвкушает, как он будет ворчать про прокуренную и холодную квартиру — дверь на террасу он закрыть забыл, но Пак врезается в него, вышедшего навстречу, и устало утыкается носом в шею. — Что? — Юнги обнимает его крепче и гладит по спине. Он знает это чувство. Усталость, бывало, одолевала резко и беспощадно, заставляя забывать про все удовлетворение от своей деятельности, даже если она была любовью всей их жизни. — Записывался, — ворчит Чимин, — задолбался. Устал. Хочу просидеть с тобой в этом доме лет сто и никуда не идти. Он не говорит, но Юнги продолжает у себя в голове его голосом: «Не оставлять тебя». Чимин зарывается носом глубже, хотя куда там глубже. Так и стоят, Юнги слушает его дыхание и мерно тыкается губами в висок. Чужие волосы волосы щекочут нос. — Пойдем, — говорит, — поешь. Но сам не отстраняется, это делает Чимин со вздохом. У него круги под глазами, не замазанные консилером, но на губах улыбка. Весь такой мягкий и привычный, свой, замотавшийся, в больших шмотках и стащенной у него кепке; сердце ноет в груди нестерпимо. Чувствует так много, что кажется, будто все песни мира обесценивают одним-единственным жалким словом всё то затмевающее его сознание марево чувств, что он испытывает по отношению к Чимину, всё бесконтрольное стремление поглотить его, которым временами накрывало, которое пугало долгие годы и с которым в итоге сросся. Чимин, чувствуя его как всегда чувствовал, смотрит прямо в глаза, легко трется кончиком носа о его, говорит со смехом в голосе: — Эскимосские поцелуи. И Юнги отпускает. Как будто внутри него что-то ослабило зажим. За ужином Чимин укладывает свои ноги на его, давит на пах, будто ненароком, стреляя смешливо глазами, и рассказывает про скорую поездку с Гуком в Японию, про запись, ожидания от будущих песен, про родителей, передающих привет. Юнги поглаживает пальцы его ног и в ответ рассказывает пару историй про неловких коллег, смотрящих издалека, но не трогающих без надобности. — Хорошо тебе там? — смеётся Чимин. — Наконец тишина и покой, и никто не тащит тебя ловить рыбу в четыре утра и не просит приготовить что-то хитровыебанное. Юнги одной рукой засовывает в рот кусочек мяса, а второй щёлкает его по носу. — Я скучаю по всем вам, засранцам, — отвечает, — использую это время для переоценки ценности беспрерывного нарушения моего личного пространства. Когда Чимин смеется, его глаза превращаются в трогательные, счастливые полумесяцы, и у Юнги в этот момент застывает сердце. Отсмеявшись, Чимин говорит: — Может быть, это глупо звучит, но я иногда скучаю даже по жизни в общаге, хоть и помню, как тяжело было делить быт сразу с шестерыми. Не скажу, что очень хочу вернуть это время, но на денек бы в прошлое смотался. — Скоро смотаешься, — фыркает Юнги, — за полтора года, думаю, перестанешь испытывать ностальгию. Ответный смех звенит в голове. После ужина они, помыв посуду, устраиваются на диване в гостиной, Чимин ложится, укладывая голову Юнги на колени и смотрит снизу вверх. — У тебя коленки острые, — говорит — и щупает в доказательство. — Ну и слезай тогда, — ворчит Юнги и тянется за подушкой. Чимин отбрасывает ее, укладывает голову чуть выше, пока Юнги включает фильм, играет рассеянно с его волосами, спадающими на лоб. Мягкие и светлые, как пушинки. Они смотрят кино не очень внимательно, обращая большую часть внимания друг на друга — Юнги возвращает взгляд, обращает свои руки к нему, расчесывает пальцами волосы, гладит лицо, щёки, губы, обводит их по контуру, давит на нижнюю, Чимин послушно приоткрывает рот и касается пальца языком. Юнги смотрит на это как завороженный, спрашивает себя: это попытка насмотреться или узнавание друг друга заново? Почему он каждый раз открывает в Чимине что-то новое, после стольких лет бок о бок? Пак сползает на пол и тащит его за собой, заставляя опустить ступни рядом с собой, и облокачивается на ноги. — Неудобно же, — мягко говорит Юнги, но тот только только качает головой. Его волосы распушились, растрепались, Мин тщательно собирает их в хвостик, неудобно сгибается и глубоко вдыхает. Чимин пахнет ванилью, ненавязчиво сладко, откидывает голову ему на колени и вытягивает губы бантиком. «Целуй». Юнги целует в лоб, щеки и только потом в губы. — Я буду скучать, — бормочет, не отстраняясь. Чимин всё ещё расслаблен под его руками, ворошащими волосы. — Пиши мне столько, чтобы я не успевал читать сообщения, — отвечает так же тихо, не размыкая глаз, — чтобы было чего ждать каждый день. На экране героиня усаживается в раскопанную яму, позволяя приливу постепенно стереть ее существование, пока герой мечется по пляжу в поисках, ополоумевший. Это смирение или оставление последнего слова за собой? — Прямо как ты, — говорит Юнги. — Хочу к морю, — отвечает Чимин, не открывая глаза. *** Чимин выбивает себе два свободных дня в эти выходные; всю неделю пашет, чуть ли не ночуя в компании, Юнги почти не отвечает и сам не пишет, только в вечер пятницы скидывает селфи — закатанные глаза, на губах знакомая лукавая улыбка. Щеки как будто бы немного впали — ну либо это вина освещения. Юнги отбивает в ответ: «Ты ешь?». Сам в этот момент ужинает со старым приятелем в новом ресторане неподалеку от дома, тот понятливо утыкается в свой телефон, прощая прерванный разговор. «В обед ел меунтан». Юнги кивает сам себе и возвращается к обсуждению весомости традиционализма в поп культуре. Возвращается домой пешком, в голове после нескольких бокалов легко, вечерняя свежесть недостаточно резка, чтобы махом опьянить, но мозги прочищает. Парой часов ранее пытался дописать текст, подходящий для уже созданной мелодии, выходило сумбурное нечто, он закрыл ноутбук и дал себе время. Строчки возникают в голове сами по себе, пока он возвращается домой и слушает за спиной, как будто они находятся в разных мирах, звуки города: сигналят друг другу водители, визжит скорая, женщина окликает собаку — та отвечает лаем, слышится стройный девичий смех — его тянет обернуться и проверить, не смех ли это узнавания и предвкушения от встречи. Дома тихо. Юнги хватает ноутбук, не раздеваясь, пока нужный настрой не оставил его, и пишет до тех пор, пока свет монитора не становится единственным его источником. Когда он отрывает взгляд от ноутбука, в комнате темно; у него висят непрочитанными пара сообщений от Джуна, предлагающего собраться остатками их компании, и одно, пришедшее с час назад, от Чимина: «Сейчас приеду, не поздно?». Наверняка сам знает, что он — никогда не поздно. Юнги открывает балкон, чтобы проветрить — с улицы почему-то тянет дымом и отголосками жизни; заваривает чай, пока ждёт, и, подумав, достает бутылку вина. У кого-то неделя очевидно выдалась непростой. «Едешь?». В ожидании ответа обводит ободок кружки. Трубку Чимин не берёт, и бессознательное зудящее беспокойство, обычно следующее по пятам, с которым он научился справляться, просачивается сквозь пальцы во всё, чего он касается. По статистике на 2020 год уровень смертности в Южной Корее во время ДТП составлял 6,5 на 100 000 человек. Юнги барабанит пальцами по телефону, решая, имеет ли смысл позволять тревоге взять верх, когда внеплановые ситуации с большой занятостью в их жизнях были обыденностью, но охранная система пищит, оповещая о новоприбывшем. Чимин заходит в дом с большой сумкой в руке. — Поехали в Пусан? — приглушенно говорит он в сгиб плеча Юнги, когда тот вжимает его в себя прямо на пороге. Чимин пьет чай, пока Юнги собирается и ворчит о позабытом им телефоне. — Ну прости, хен, — ласково просит Чимин, подперев щеку рукой. Во второй он держит кривую кружку с рожицей, слепленную Мином, смотрит сквозь прищур. Юнги любуется в такие моменты — Чимин кажется счастливым и беззаботным, весь как будто залитый солнцем, зацелованный им. Нежность, лезущая изнутри, в юности пугала, но он больше не был обозленным на мир пацаном, который не прощал себе слабость — и не путал больше любовь с ней. Он собирается быстро, не берет много вещей, подумав, кладёт в сумку ноутбук и блокнот. Может быть, удастся поработать на берегу. Пока выбирает между пижамными комплектами, Чимин позади включает на телефоне что-то подозрительно знакомое, очевидно, новый релиз, прошедший не совсем мимо него, но все же мимо, и тихо выходит из спальни. Приближение Юнги чувствует спиной. Когда оборачивается с ванными принадлежностями в руках, Чимин впечатывается губами в губы. Юнги автоматически вздрагивает и улыбается в поцелуй. Он сладкий, как будто Чимин жевал карамельки; обхватывая талию, чувствует живое, судорожно дышащее, сдавливает пальцы крепче в стремлении ощутить больше жизни, больше радостного возбуждения. Чимин шумно вздыхает и облизывает его губы, прежде чем отстраниться на пару миллиметров, дальше Юнги не позволяет, тянется следом и глубоко дышит его запахом. Так и стоят, соприкасаясь носами, Юнги поглаживает спину Чимина вдоль хребта, очерчивает контуры талии, трёт кончиками пальцев синячки, остающиеся после тренировок, на которых тот так и не научился жалеть себя. «Сильнее, хен», — шепчет Чимин и тычется в его нос своим. Нутро как в самые первые моменты их близости затапливает восторгом от мысли — моймоймой. Целует голоднее, обхватывая обеими руками лицо Чимина. Как будто его — такого — никогда не хватит. — Ну как ты умудряешься быть таким? — хрипло вопрошает Юнги между поцелуями. — Каким? — у Чимина глаза поволокой. Соблазнительным. Сладким. Милым. Трудолюбивым. Беспощадным. Мягким. Вредным. Добрым. Красивым. Всем, что мне когда-либо было нужно. С голосом сирены из легенд далёкого детства, со смехом настолько заразительным, что вместе с тобой хотелось смеяться в самые сложные времена. С глазами, закрывающимися во время смеха, с характером иногда тяжелее самой тяжкой депрессии. С танцами, становящимися манящей дудкой для пленённой змеи. Юнги оглаживает его щеки и упирается лбом в лоб. Моим любимым. «Годы сделали тебя мягче» — говорили старые друзья и мать, но Чимин говорил, что он всегда был мягок. — Я люблю тебя, — говорит он, и, как обычно, этих слов недостаточно. Чимин кусает его, целуя снова, и сжимает крепче. — Я тоже держусь за тебя, — шепчет он едва слышно, — ты не раз был моей путеводной звездой, когда я вернусь, я хочу быть для тебя таковым же. Ты уже такой, хочет сказать Юнги, тебе не к чему стремиться, не за чем гнаться, как в Spring Day я всегда могу на тебя опереться, но иногда произносить слова тяжелее, чем жить. Он знает Чимина и молчит. Они перемещаются к кровати, но вспыхнувший порыв страсти утихает так же внезапно, как возник, и они просто лежат — голова Чимина на животе Юнги; рука Юнги в волосах Чимина. Сказывается усталость после всех дней, заполненных рутиной, и веки Мина тяжелеют. Они молчат, каждый о своём, Юнги медленно перебирает волосы Чимина, пока тот водит без видимой цели водит пальцами по его телу, иногда нажимая на кожу и сразу после поглаживая ее. Стекает ниже, укладывает голову прямиком над коленями, неудобно, скула Чимина упирается в какое-то совсем болючее место, но следом — Чимин приподнимает голову, целует одну коленку, вторую. — Они все время розовые такие, — шепчет. — Дались тебе мои коленки, — смутившись, удивительно даже для себя самого, ворчит Юнги, — острые и неудобные. Приятно. Чимин фырчит от смеха и утыкается в колени же. — Соплями от смеха мне их измажешь снова, — продолжает Юнги. Снизу раздаётся задыхающееся хрюканье. — Хен, я к тебе со всей необъятной любовью, а ты так жесток, — сквозь смех говорит Чимин и укладывается подбородком на ноги, успокоившись. Перед тем, как уснуть, Юнги притягивает его выше, на грудь. *** На следующее утро заканчивают сборы в спешке, выходят: у Чимина опухшее со сна лицо, у Юнги зубная паста в уголке рта. Убеждения Пака, что торопиться некуда и родители не осудят за полчаса опоздания, когда время прибытия даже не обговорено, но Юнги может позволить себе упасть в грязь лицом перед кем угодно, но не перед людьми, вырастившими ему — такого — Чимина. Тот устраивается с огромной подушкой в виде мордочки кота, подаренной не очень трезвым Тэхеном несколько лет назад, на заднем сидении; Юнги за рулём. Давно они не ездили вот так — только они и на большие расстояния. — Удобно, Мочи? — ласково спрашивает Мин, оборачиваясь. Тянет протянуть руку к его волосам, зарыться, потянуть, пригладить; Чимин щурится, улыбаясь, уложив голову на подушку. Встречает его руку на полпути, переплетает пальцы, потянувшись, сухо целует костяшки. Юнги терпит кашель глубоко в глотке и возвращается к дороге впереди. Сзади хихикают. Минуют особенно сильные пробки чудом, он включает музыку на чужом телефоне и постукивает пальцами в такт по рулю, ноябрьское солнце тяжело светит из-за тучи прямо в лобовое, Чимин сначала упорно подпевает, привставая и высовываясь с заднего сиденья, но в итоге проваливается в дремоту. Как же красиво свет отливал на его волосах. Юнги делает звук тише. Тоскливые мысли догоняют в тишине, как обычно: в следующие полтора года без этого надутого сонного лица с отпечатком от подушки на щеке будет непросто. Внезапно сильно хочется выпить и поговорить с Намджуном, чудесно умеющим утешить. Почему он должен идти туда, куда не хочет идти так сильно? Почему я должен лишиться его касаний перед сном? Почему он должен лишиться моих касаний перед сном? Почему мы все должны ставить наши жизни на «стоп»? Это несправедливо. Бесполезные вопросы, на которые не давались ответы, следовательно, являющиеся бессмысленными. Это всего лишь полтора года из десятков лет, должно быть, ответил бы Намджун, смирение, возможно, и не способно принести утешение в наши умы, но, может быть, нам все же достанет терпения. Господи, как терпеть надоело. Будит Чимина осторожными касаниями, мимолётно касается нижней губы, когда подъезжают, тот мычит, медленно просыпаясь, и что-то неразборчиво бормочет. Обдает жаром из приоткрывшегося рта кончики пальцев. Юнги тянет расцеловать, укусить губу, оставить ранку, засунуть пальцы в чужой рот, надавить, притянуть к себе, сжать талию, потрогать внутреннюю часть бедер, обкусать подборок, шею, грудь, плечи… Знакомо: не время, не место. Мягко треплет, пробуждая, пока паркуется в гараже четы Паков. Мать Чимина уже ждёт их во внутреннем дворе. Чимин медленно отходит ото сна, трет глаза, полубессознательно смотрит в окно, пока не понимает: приехали. Забирает часть вещей с заднего сиденья и уходит вперед, на ходу одной рукой обнимает маму, зарываясь носом в ее волосы и вдыхая глубоко: скучал. Начинает накрапывать дождь, Юнги закрывает багажник, идет следом и видит впереди только пушистый затылок. *** Юнги открывает глаза. Неприятно во рту, сумрачно, с первого этажа раздается взрыв смеха — после обеда с мамой Чимина он ушёл поработать наверх, оставив их болтать, и, по всей видимости, задремал, выравнивая звук на потенциальном… чем-то. Со стоном садится на кровати. Голова гудит. 6:30 вечера, пропущенный от менеджера, сообщение от Чимина, не ставшего его будить: «Нас ждет барбекю на ужин, спускайся, как закончишь. Папа хочет с тобой поздороваться». В зеркале на Юнги смотрит опухшее нечто с отпечатком подушки на щеке, еще в полусне. Он задерживает дыхание и опускает лицо в раковину, наполненную водой, не закрывая глаза, пока не становится больно. Холод приводит в себя и очищает мысли. Спускаясь, на середине лестницы снова слышит смех, мгновением позже видит Чимина с завязанными в маленький хвостик волосами, засучившего рукава застиранного лонгслива Юнги, однажды загадочно пропавшего, который привычно смеется над чем-то всем телом, чуть ли не опускаясь на колени. Родители смеются тоже, отец Чимина держит глубокую миску, дверь во двор открыта, и лодыжки Юнги начинают подмерзать. — Хен-ним, позвольте, помогу, — он с поклоном подходит и пытается забрать посуду, но его усаживают на диван, рядом с Чимином, его мама впихивает ему в руку бокал вина и расспрашивает про семью, альтернативную службу, мимолетно посматривая в сторону сына, и впечатления от перемены стиля жизни. Чимин укладывает голову на стык его плеча и спинки дивана и рассеянно водит рукой по ткани штанов. — В чем-то расслабляет, в чём-то наоборот, — честно говорит Юнги, — все вокруг меняется слишком быстро, но мы все задумываемся о том, что будет, когда мы вернемся. Нетерпение. Ожидание. Привыкание к спокойной жизни и боязнь потерять шаткое умиротворение. Тоска по драйву и отдаче. — Новый опыт, — тихо дополняет Чимин. Да кому он нужен, этот новый опыт? Иногда Юнги все еще чувствует себя готовым взбунтоваться подростком, и это ему не нравится. Обретение равновесия и уверенности в собственной силе в какой-то момент превратилось из цели в реальность и чувствовать себя выкинутым за бортом, барахтающимся, когда под тобой зияющая пустота, было страшно. Не желал в юности общепризнанной стабильности, пошёл наперекор, но где оказался? Юнги прикрывает глаза и по совету штатного психотерапевта Хайба представляет, как мысли смывает волной. Завтра можно будет проснуться пораньше и съездить на пляж. — Не отдохнул? — его лба касаются сухие губы. — Все нормально, — мычит он в ответ, — просто немного устал сегодня. И ловит чужие губы своими. *** Ужин проходит мимо уставшего сознания Юнги: много разговоров, смеха, он помогает жарить мясо, наглаживает ногу Чимина под столом — тот сжимает его ладонь в ответ, не хватает Холли, путающегося в ногах, барабанит по бедру пальцами мелодию, над которой работал, прежде чем уснуть, в глазах песок после дороги и дремы, отвечает на расспросы отца Чимина о ресторане родителей, наливает ему виски, выпивает сам, снова наливает, а потом раз — и становится тихо. Госпожа Пак уносит тарелки в дом, он встает следом, но Чимин целует его в лоб, забирая тарелки из рук и шепчет: — Жди наверху. В ожидании Чимина Юнги принимает душ, чистит зубы: паста для чувствительных десен, гель с обещанием аромата хвои на бутылке, стабильно любимый запах. Окутывает ощущением леса, не заполненных суетой диких массивов. В отражении — намечающиеся щёки после расслабленных, ленивых месяцев, засос под ключицей и Чимин, заходящий в ванную. Он блестит глазами от выпитого, притирается сзади и целует во влажное плечо. — Синячок, — хихикает, оглаживая засос, — иногда вспоминаю трепки корди-нун и Седжина…

 И разочарованные глаза Намджуна. Почему-то. Даже спустя годы улыбка Чимина — в отражении — смутно ломкая. Юнги цепляет его руку своей и целует в центр ладони. И внутри привычно обдает теплом. В спальне прямо на кровати поднос с закусками и два бокала вина, Чимин усаживается по-турецки, он сам — позади, устроив подбородок на чужом плече, Чимин неудобно изворачивается, нос к носу, запихивает ему в рот кусок мяса. Юнги прихватывает резцами кончики пальцев и смотрит на чужие растекающиеся зрачки. Чимин жует, радуя аппетитом, шумно отпивает из бокала и поит его — из своего же, позволяя молчать и сенсорно воспринимать его присутствие рядом с собой. Прихватывать волосы, ощупывать под кофтой ребра, разминать стопы. Меняя положение, Юнги продолжает тянуться к нему. Всю любовь вкладывал в музыку, все думал, не утечет ли она, как утекала боль, не обесценится ли, как обесценивалось всё, о чём без конца говорят, но вот он — взрослый человек, черная карта, купил бизнес родителям, а трепета как у мальчишки — вся его любовь свернулась на груди, прижав к себе бокал, и смотрит на котов в инстаграме. Поворачивает телефон так, чтобы ему было видно, говорит: — Это мы. 
Юнги укладывает щеку на чужую макушку и соглашается. Чимин отстраняется, вырывая его из полусна. Первое, что Юнги ощущает — затекшую шею, следом — пропавшую тяжесть с тела, он щурится на включенный свет и протестующе мычит. — Ты засыпаешь, давай ложиться,— шепчет Чимин, убирая поднос и начиная расстилать кровать. 

Юнги лень двигаться: он разморен, с долей алкоголя пополам со сном в себе, отрицает движения и лежит на месте, пока Пак выдергивает из-под него одеяло и начинает раздеваться. — Вот теперь я заинтересован, — заявляет Мин, уставившись на тренированные ноги.

Чимин закатывает глаза со смешком, стаскивает следом за штанами лонгслив, и взгляд Юнги неизменно приковывает к себе татуировка. Завораживала с самого своего появления, когда Чимин, краснеющий, но упрямо держащий взгляд на нем, тихонько вечером, во время общего просмотра кино, позвал в спальню и рывком стащил футболку. Юнги стоял столбом, не успевший ни понять, ни среагировать, и чувствовал, что вот сейчас ему никак нельзя разрушить нечто. — Болит? — прошептал он, протягивая руку, но не решаясь коснуться. Месяцы переглядок и перепалок, тяжелых взглядов Намджуна, внезапно вспыхивающих обид, ощущения потери и потерянности. В комнате стоял полумрак, и лицо Чимина было неразличимым, когда он ответил: — Да, хен. Очень болит. Впоследствии еще долго так и тянуло огладить её взглядом, руками, языком, никогда не было достаточно, никогда кожа с буквами, осязаемая им в любой удобный момент, не уменьшала всю жадность, что он испытывал, не утихомиривала всю эйфорию от того, что всплеск его отчаянности нашёл отражение в этом человеке. Что слова, появившиеся в его голове, навсегда запечатлены на теле человека, который значил для него так много. Юнги дергает Чимина за руку, роняя на себя и обхватывая руками. — Поехали на пляж утром? — бормочет, не отнимая губ от кожи, коротко лижет шею. Чувствует чужую улыбку интуитивно. — Придется рано встать, — шепчет в ответ Чимин, притираясь бедрами. Мокро целует, попутно облизывая весь рот, царапает живот и — скатывается на постель. Юнги чувствует ещё не возбуждение, но что-то около. Нащупывает руку рядом со своей, гладит большим пальцем косточку на запястье. И засыпает, не отпустив. Просыпаться до рассвета тяжело. Казалось бы, спустя десять лет издевательств над своим организмом должно было войти в привычку и не отсвечивать, но становилось только сложнее: глаза отказывались открываться, голова работать, требовалось больше кофе, от которого подрагивали руки и колотилось сердце, а накопленная усталость даже не покидала туловище, а только впадала в короткую дремоту. Юнги просыпается с недовольным ворчанием, даже не успевая осознать это, слышит, как кто-то — Чимин — отключает будильник и окончательно выныривает из сна. — Я встал! Встал, едем… Чимин опухший и миленький. Юнги тянется поцеловать, пока он шепчет, что не чистил зубы, но какая, ей богу, разница, когда они уже породнились всеми возможными микробами? Собираются в полутьме, Юнги складывает в рюкзак плед, Чимин вытаскивает из бара бутылку вина, незабываемый опыт: стащить у родителей алкоголь, убежать ночью целоваться с крашем, но есть нюанс. Они надевают маски, Юнги отыскивает в закромах рюкзака леопардовую шляпку, привязанность к которой упорно отрицал, и они выходят. Еще не виднеется рассвет, практически нет машин на дороге, Юнги держит руль одной рукой, а второй цепляет ладонь Чимина, родной тяжестью оседающую на коленке. Тот копается в телефоне, включает музыку, девушка на английском напевает про необходимость чьих-то ладоней на ее талии. Чимин подмурлыкивает негромко, Юнги оборачивается — взгляд из под ресниц направлен на него. Им везет: в ноябре в Пусане не находится кроме них ценителей моря и романтики, готовых приехать встречать рассвет на берегу. Они расстилают плед на песке, Чимин делится с ним вином и открывает контейнеры с едой. — Только и делаю в последнее время, что ем! — с весельем в голосе жалуется он и откусывает. Что-то остается в голове навсегда. Юнги откусывает из его рук кусок мяса и с нежностью оглаживает взглядом чужой силуэт. Прыщик на челюсти, мешковатое худи, капля вина, стекающая по подбородку. Что это, если не любовь? Оглядывает весь пляж и быстро притягивает Чимина к себе. Тот кладет голову на плечо, задирает подбородок, довольный. — Хочу наконец песню от тебя, — говорит, дожевывая, прежде чем поцеловать острыми от соуса губами, — напишешь, пока я буду служить? Птицей в голове сумасшедшей бьется: «Уже столько их писал — о тебе, для тебя». Юнги вжимает Чимина в себя крепче и упирается носом ему в висок. Пахнет морем и домом. Светает, серо. Город позади просыпается, пока они, стратегически разлепившись, но, тем не менее, сплетя пальцы и тихо переговариваясь, рассматривают море. Оно, спокойное, ещё не ясно различимое в полумраке, напоминает бездонное нечто, черную дыру — нырни, рискни толкнуть полки с обратной стороны. На пляже появляются первые желающие встретить тусклый рассвет. Юнги трёт напоследок выступающую косточку на запястье Чимина, натягивает пониже кепку и уходит разогревать машину. Тот подтягивается быстро, приносит рюкзак и пакет с мусором, садится рядом и стягивает маску. — Знаешь, у меня прыщи от масок, — говорит, — ненавижу этот воздух. Обострилось во времена ковида и вот опять чешется, я аж чувствую, завтра вскочит, зараза. Не прерываясь, хватает руку Юнги, рассматривает сухую кожу. — У тебя опять костяшки красные и шелушатся, дать крем, когда вернемся? — предлагает. — Дай. Я тебя и с прыщами люблю, — искренне говорит Юнги. В глазах Чимина возмущения пополам с восторгом. Спустя пару часов уезжают домой. Напоминает про расписание менеджер, госпожа Пак заворачивает им с собой кимчи и мясо, Чимин смеется: «Я не успею все съесть до зачисления», и Юнги начинает отчаянно скучать по нему, кажется, именно в этот момент. Как будто неизбежное было таковым только в гипотетическом, смутном будущем, как многие годы назад, а потом резко стало реальным и близким, и он оказался за бортом. «Но ты не за бортом», — напоминает он себе. Чимин стучит ладонями по приборной панели, дурашливо подпевая попсе по радио в дороге, и фотографирует его. Он высаживает Пака у его комплекса, в нескольких минутах от собственного, тот смазанно целует в щеку на прощание, после чего Юнги едет домой. На подземной парковке еще сидит некоторое время в машине, откинув голову на спинку, достает из бардачка забытый Тэхёном под. В чат приходит фото от Чимина: он щурится, на мгновение отвлекаясь от дороги, с удивленно поднятыми бровями. «Как же Юнги глупо выглядит», — моментом отвечает Джин с пятью смеющимися смайликами, и Юнги возмущенно перечитывает сообщение. У этого генерала там что, дел нет? Через секунду от него же прилетает: «А мне мама что-то передала? Я хочу домашнее кимчи, если передала вам, привезите». Юнги бессознательно улыбается. У пода вкус воздушной ваты, и курить это сладкое убожество невозможно. Дома после щелчка входной двери его окутывает тишина. Разуваясь, намыливая руки в ванной и раскладывая вещи и переданные продукты (часть всучил Чимину, часть тот сам всучил ему), вспоминает, как въезжал: потратил много денег, придирчиво выбирал не квартиру — убежище, но новый дом дышал чужеродностью и развернуться и тут же вернуться в общагу к еще не собравшим вещи Джину и Чонгуку хотелось нестерпимо. Светлые стены и мебель от застройщика давили ощущением склепа и во время ремонта Юнги мотался то к родителям, то к Чимину, который сам еще не обжился, скучал по совместным вечерам, бесконечным спорам на фоне и жался к нему во сне. Постепенно цвет стен изменился на более холодный, он сам спроектировал и создал удовлетворяющую его продюсерскую душу студию, для которой заказывал оборудование в нескольких странах, на террасе поставил кресла, которые скрупулезно выбирал три месяца вместе с Тэ, заебав даже его, квартира обросла вещами, хранящими в себе воспоминания, вещами, которыми он мог охарактеризовать себя, которые ценил, и стала домом. Он приглашал в гости мемберов и дал доступ приходившим чаще всего — Чимину и Намджуну, они устраивали совместные посиделки с пивом и соджу так часто, как могли, делились планами, и тоска не успевала разрастаться в душе. «Перенес неважное на завтра, сейчас приеду» — пишет Чимин. Он дома, с домом в сердце. В ожидании Юнги не глядя включает спотифай, открывает дверь на террасу, впуская ветер, холодящий голые стопы, ложится на диван и закрывает глаза. Шум большого города, окутывающий его район, всегда оставлял убаюкивающее его ощущение, что он никогда не находится вне, даже если он отчаянно желал быть вне. В плейлисте нет собственных или общих треков, как и работ мемберов, исключение — set me free pt.2, его маленькая слабость, о которой не знал даже сам Чимин. Он бездумно перематывает на начало, когда трек заканчивается, потом еще раз и еще. Никогда не достаточно; не мог тогда перестать думать о том, как Чимину шёл грех. Пак при подготовке сольного альбома ходил советоваться ко всему рэп-лайну, больше всего толка в советах по написанию текста было, вероятно, от Намджуна, но они провели много хороших часов в полуночных разговорах. Перед Чимином бояться и быть уязвимым было не стыдно, и он чувствовал, что это взаимно. Открывается дверь с предупреждающим писком. Юнги вырывается из полудремы прежде, чем Чимин оповещает о себе веселым и громким:

— Я дома! Их маленькая игра в иллюзии. Юнги долго целует его у стены, сжимая обеими ладонями талию. Чимин выдыхает в рот, пахнет улицей и шампунем и больно оттягивает волосы. «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя», — бормочет заполошно, удерживая за волосы, между их губами ниточка слюны, и Юнги автоматически слизывает ее, касаясь чужих губ языком. В юношестве мешали мысли, грубая пошлость, но: получится ли двумя руками обхватить его талию? Чимин был крепче себя настоящего и выглядел так, будто расплачется, если подойти к нему — или ударит. Теперь Юнги может проверять какие угодно догадки, Чимин запрокидывает голову, магнитом тянет руки к его волосам, вплетает, растрепывает, тянет, пока он спускается поцелуями вниз, и стонет, стонет. Сирена, думает Юнги и кусает под пупком. *** Чимин выходит из душа, когда он курит на террасе и разводит огонь в камине. Небо ярко раскрашено закатом, на столе ожидает ужин и пиво, пахнет дымом, Юнги хо-ро-шо. Разум свободен от тягостных, тревожных мыслей, его любовь после секса горячо дышала в шею и отказывалась отпускать. Он дома, дом в его сердце. — Куда с мокрыми волосами, — ворчит Юнги, чуть не роняя сигарету изо рта и начиная расправлять плед, чтобы укутать его. — Я высушил, — отвечает Чимин и, укладываясь рядом, кладет голову на его колени, — дай мне тоже. Юнги игнорирует протянутую руку и вкладывает сигарету в чужой рот самостоятельно. Он отпивает пиво из бутылки, пока Чимин выпускает струи дыма в воздух, зажимая сигарету в углу рта. На нижней губе ранка — кажется, он перестарался в проявлении чувств (он не жалеет). Вжимал подушечки пальцев в ребра и талию, вжимал в себя, то ли желая удержать, то ли удержаться, пока Чимин обжигал кожу стонами с придыханием. Уложил ладонь на его шею, надавив большим пальцем, Чимин вцепился в руку, в уголках глаз блеснули слезы, и он кончил, разом обмякнув. Поздний осенний воздух обжёг потную спину, когда Юнги дергал рукой по члену, уткнувшись Чимину в грудь. После сплели ноги посреди разворошенной постели, Чимин залпом осушил стакан воды и откинулся на подушки рядом. Задумчиво уложил руку ему на грудь, у сердца, и замер. — Я не настолько стар, чтобы отсчитывать сердцебиение, — хохотнул Юнги и потянулся через него за салфетками. Когда вышел челлендж с Тэмином он позорно сбежал на перекур, хоть обычно не позволял себе подобного на службе, понизил яркость экрана и посмотрел пять раз. Чимин написал краткое и невинное: «Понравилось?», а у Юнги по ощущениям просто башню снесло. Всегда эти его обманчивые глаза и обманчивая мягкость слов, во всем. «Паршивец», — выдохнул Юнги и вытащил вторую сигарету. Обманчивые глаза теперь смотрят на него из-под ресниц, пока Чимин выдыхает дым ему в лицо и лукаво улыбается, будто понимает, о чем он думает. — Останешься? — спрашивает Юнги, убирая с его лба челку. Чимин думает пару секунд, но кивает и еще раз затягивается, прежде чем отдать сигарету. — Надо будет встать пораньше, — отвечает он, — с утра в компанию, вся следующая неделю забита, потом мы с Гуком в Японию улетаем. Перед зачислением у меня будет свободных несколько дней, съездим ещё раз к родителям? — Съездим, — соглашается Юнги. Рассеянно зарывается в чужие волосы, слабо оттягивая за корни. Чимин прикрывает глаза и довольно мычит. Головой на его коленях, одетый в его худи, вымывший голову его шампунем. Юнги всегда считал себя сторонником здоровых отношений, соблюдения личных границ, взвешенности и здравомыслия, но Чимина хотелось сожрать, и с годами это желание не становилось слабее. Он считал это помешательством, проводил долгие вечера за высказыванием самому себе, просмотров психологических роликов на ютубе и рефлексией, сгорая от стыда, пытался говорить с Намджуном на эту тему, тот ответил, что вопросы личных границ решаются внутри пары: «Убедись, что Чимину нормально и будь благодарен». Юнги более чем благодарен. Тянется за овощами и вкладывает помидор Чимину, лежащему с закрытыми глазами, в рот. Тот задевает языком кончики пальцев, слизывая сок с губ, Юнги помогает его стереть и следом окунает большой палец в рот. Чимин следит, приоткрыв глаза, расслабленный, красивый. — Мясо остывает, — тихо говорит Юнги, боясь разрушить момент. Чимин усаживается так, чтобы замерзшей голой стопой дотрагиваться до его бедра. Юнги согревает ее рукой, пока ест. После ужина заворачивается в плед, подхватывает бутылку с пивом и подходит к ограждению. Честно говоря, он мог бы часами вот так стоять и молча смотреть на жизнь вокруг. В парке, просматриваемом с террасы, прогуливаются люди, Чимин сзади копошится в телефоне, выбирая песню, включает какую-то танцевальную мелодию без слов, и подходит к нему. Юнги, обернувшись, с удовольствием наблюдает за его движениями. Притягательный. Созданный для танца, для заманивания. Weight of the world on your shoulders, I’ll kiss your waist and ease your mind, мурлычет Чимин, плавно приближаясь к улыбающемуся Юнги, и целует в уголок рта. Город вдалеке холодно сверкает, обещая скорую зиму и разлуку. Чимин легко устраивает подбородок на его плече, обхватывая руками несмотря на мешающийся плед, и прижимается крепко, как только может. Окончательно замерзнув, они уносят остатки еды на кухню, Юнги отвоевывает право вымыть посуду, Чимин с недопитыми бутылками пива уходит в гостиную возиться с пластинками, чтобы выбрать ту самую, передающую его состояние в точности. Так вот что у него за настроение, с нежностью думает Юнги, когда Алекс Тернер взывает к возлюбленной. Когда-то в стыдные дебютные годы Чимин и Тэхен, не знающие английского, напившись дешевым вином, как положено, страдальчески голосили в попытке подпевать, пока весь хен-лайн в ужасе наблюдал. Страдания ушли, а любовь осталась. В гостиной сумрачно, свет даёт одна лампа в дальнем углу, Чимин лукаво смотрит и крадётся, как хищник. Они разваливаются на диване, Чимин рассматривает его лицо, извернувшись. — Морщины выискиваешь? — внезапно смутившись, спрашивает Юнги и слышит в ответ хихиканье. Отсмеявшись, Чимин облокачивается о подушку и отпивает пиво. — Буду любить тебя даже морщинистым, — легко отвечает он. — А червяком? — уточняет Юнги. *** Он просыпается от сухости в горле. Чимин рядом с ним пашет жаром, футболка задралась на талии, волосы падают на лицо, щекоча, и он фыркает во сне. К чужому лицу рука тянется прежде, чем Юнги успевает это осознать: великое бессознательное. Стакана с водой не оказывается на прикроватной тумбочке, и он спускается на кухню, пошатываясь в полусне. Наливает воду из фильтра стоя спиной к двери и едва не орет, когда на него сзади наваливаются. — Кудавстал, — неразборчиво мычит Чимин в шею, от его горячего дыхания — мурашки по загривку. Либо от пережитого ужаса. — Чимин-а, — хрипло говорит он, — ты меня угробишь быстрее ненавистного тобой графика. 

Чимин хихикает в шею и лезет руками под футболку. Не отлипает, даже когда возвращаются в спальню и засыпают так же, сплетясь. Через пару часов встают уже от будильника, темно, водитель ждет снаружи, Юнги досыпает, прислонившись к стене, пока Чимин быстро чистит зубы, одевается и уходит, сонно мазнув губами по щеке на прощание. Половина пятого утра, Юнги делает себе кофе, то и дело застывая взглядом в почти-рассветном пространстве, и в гостиной садится за ноутбук. До начала рабочего дня ещё есть время. Рутина оставляет простор для размышлений, Юнги всерьёз задумывается о риске использования беруш на работе, монотонно вбивает данные в программу, спрятавшись за компьютер и не снимая маску даже в здании, соглашается встретиться с Джуном, и терпеливо дожидается вечера. На обеденном перерыве уходит с американо и салатом на присмотренную лавку во внутреннем дворике, которая, как правило, оставалась незанятой. Обедает, щурясь на солнце, развернув лицо к нему, и слушает шум от проезжей части и гомон местных работников в курилке неподалёку. Он не знает, узнают ли его. Проверяет телефон: мама спрашивает, как дела, пять рабочих писем, Чимин был онлайн девять часов назад. В административное здание Юнги возвращается с неохотой, леность жизни без прежней нагрузки разморила его, и иногда он ощущал себя так, будто находится в киселе, где не очень хочется двигаться, но страшно утонуть. К вечеру у него болят глаза и спина, по Сеульским пробкам он добирается до Намджуна с легким раздражением и желанием закурить прямо в машине. Друг встречает его со стаканом виски в руке: высветленный ёжик на голове, мешки под глазами. Юнги неодобрительно качает головой, пока разувается и Намджун не видит: стоило бы хорошенько отдохнуть перед армией, они регулярно желали друг другу на прощание спать лучше, есть больше, отдыхать качественнее, но никогда не слушали. Проявляли заботу в отношении кого угодно, но не себя — десять лет в индустрии, но все еще было страшно упустить хотя бы минуту. — Есть чем поделиться? — спрашивает Джун, пропуская его. Блокнот с быстрыми записями закинут в сумку, всегда с ним, Юнги так и не отучился таскать его в сумке на случай «вдруг припрет». Заметки в телефоне не обладали той же располагающей атмосферой, ему, как профессионалу, было в целом всё равно, где и как писать и придумывать, техника всегда была практичнее, но потрепанный блокнот с пятнами от пролитого кофе все же был родным и хранил в себе дорогие сердцу воспоминания. В блокноте написанные в Пусане строчки. Облокотившись на него, сопел Чимин под крики чаек, чужие волосы лезли в нос, пока он пытался быстро записать, удерживая блокнот на коленке, всё то, что случилось озарением в его голове. Сырой текст, сотканный из эмоций и вопросов к самому себе, мог ли он претендовать на новую искренность? Юнги проходит следом в гостиную и оборачивается на Намджуна: тот не следует за ним, прислонился к косяку, смотрит своими внимательными глазами и молчит, чуть наклонив голову к плечу. Вопрошающе. — Есть, — признаётся он, — какой-то непонятный массив эмоций. Или их отсутствия. — Иногда стоит просто сказать вслух, — замечает Намджун, усаживаясь на диван и хлопая ладонью рядом, — голоден, хочешь выпить? Юнги голоден до Чимина, которого сейчас нет по соседству; он не может позволить себе разозлиться в полной мере, почувствовать — себя — несправедливо обделённым, но иногда неприглядные и эгоистичные, незрелые порывы упрямо прорывались дальше, чем он пытался их не пускать. Намджун возвращается из кухни со вторым стаканом виски, который протягивает ему. — Хочешь послушать, над чем я работал в последнее время? — спрашивает он. Они проходят в домашнюю студию Джуна, в которой тот обитал почти всё время в последние месяцы. Он привычно рассматривает картины на стенах в коридоре, каждая — куплена не спроста и означает что-то особенное, Юнги никогда не спрашивал у Намджуна прямо, что именно, предпочитая додумываться самостоятельно. Он покачивает стакан в пальцах, наблюдая за тем, как плещется в нем янтарь и бьется лед о стекло, в ожидании, пока друг возится с компьютером. Начинает играть интро: звучание похоже и не похоже на Намджуна одновременно, шаг вперед после «Индиго». — Звучит незнакомо, — говорит Юнги, постукивая пальцами в такт по подлокотнику, — мне нравится. — Стоит только отъебаться от себя, — улыбаясь, показывая ямочки, отвечает Намджун, — и дело идет в гору. Юнги смеется. Намек понят. Они разговаривают в гостиной еще некоторое время, и он уезжает с легким сердцем. Когда он в дороге, звонит Чимин — усталый голос, в котором слышна улыбка. Вечером постараюсь заглянуть, не строй планы, говорит он. Не строить планы вообще непросто, как оказалось во «второй главе», они все так или иначе занимались прежней работой, просто к ней добавилась иллюзия свободы и новые обязательства. Пишет Иджон и спрашивает, решил ли он что-то с треком. Он что-то решил. «Мы учимся каждый день и каждый день меняемся» — гениальная в своей простоте мысль, как и любая, до коих он своим хитровыебанными мозгами не мог никак добраться. Дома Юнги пьет пиво через трубочку на террасе, растекшись по дивану, и рассматривает небо сквозь прищур. Нежный закат, уже видны звезды. Дверь на террасу отъезжает в сторону с тихим звуком, вырывая его из слияния с окружающим миром и пивом, он оборачивается и видит Чимина, держащего в руках бумажный пакет из ресторана. Снова пластырь на шее, Юнги, вставая и забирая ужин, легко проводит рукой по загривку в ласке и утешении. Чимин подаётся ближе и улыбается. — Привет. Мне не больно, — тихо говорит он, потираясь щекой о ладонь. Нежный. Юнги бормочет «Врешь», клюет его в губы, и они проходят на кухню. Раскладывает тушеное мясо и кимчи по тарелкам, Чимин молчит и наблюдает за ним, сидя за столом, поджав под себя ноги и уложив на руки голову. Взъерошенный, как птичка, Юнги оглядывается, и у него обыденно сжимается сердце, как будто и не вместит в себя больше ничего. После ужина играют в приставку, сидя на полу, Чимин громкий, шутливо сетует на отсутствие Джина в качестве соперника, Юнги продувает раунд, закатывает глаза и откидывается на диван позади. Протягивает руку к чужой шее, скользит пальцами против волосков, похожих на пух, Чимин отбрасывает джойстик, выгибает шею, давая простор, упираясь лбом в колени, Юнги подтягивается ближе и целует его в мурашки. Они лежат, сплетясь ногами, Юнги задумчиво обводит пальцами татуировку на ребрах, потом склоняется и прослеживает буквы языком, пальцы, путающиеся в волосах, оттягивают корни, и Чимин вздрагивает. Чувствительный. Юнги поднимает глаза на него и видит только темноту в глазах и пересохшие губы, которые сам и тянется облизать. Непонятно, кто из них так облегченно стонет в поцелуй. Чимин цепляется за его предплечья, вдавливая ногти, кусает и улыбается. Юнги сцеловывает путь улыбки, прежде чем отстраниться и сделать вздох. В чужом лице он видит обещание быть здесь все эти бесчисленные «завтра», которые у них будут. Чимин не остается на ночь. Целует его в щеку на прощание, гладит сбитые на тренировке костяшки и уезжает пытаться отоспаться за жалкие три-четыре часа к себе. Юнги усаживается со стаканом виски на диван, не включая свет, и цедит его в тишине. На следующий день Намджун кидает фотку с парнями из студии в чат. Подписывает: «Last session», и Чонгук в ответ присылает смайлик с большими грустными глазами. Они сейчас с Тэ, догадывается Юнги, заверяя документы в ожидании конца дня, такого же, как все предыдущие до и все последующие после, и Чонгук послушно продиктовал свой пароль от телефона. Он улыбается под маской. После рабочего дня просит водителя отвезти его к Киму, по пути пишет и спрашивает, не будет ли он не вовремя, но Намджун ему никогда в таких вещах не отказывает. Когда он доезжает до компании, успев вздремнуть в пробке, тот уже один, услышав, как щёлкает замок, сходу предлагает, не отрывая взгляд от монитора с прыгающими дорожками: — Ты посидеть, поболтать или взял текст с собой? Хочешь попробовать записать сейчас? Он проходит в смежную комнатку, пока Намджуна возится с компьютером. У микрофона скользит взглядом по тексту и поднимает его, когда через приоткрытую дверь слышит щелчок. В студию проскальзывает Чимин. Смешная шляпка для рыбалки, тапки на босу ногу, блестят глаза. Он усаживается на диван и кряхтит, растекаясь по нему, Намджун, вздрогнув, оборачивается. Юнги хрюкает в микрофон, зарабатывая смешливый взгляд любимого человека. — Ты не против, если я послушаю? — спрашивает он. — Джун-а сказал, что ты приедешь, и я устроил небольшой перерыв. — Когда я был против? — мягко спрашивает Юнги. Оказываться обнаженным (перед ним) не страшно. Намджун заканчивает с настройкой программы, встает, чтобы закрыть дверь, и кивает. Чимин улыбается ему за стеклом, и его глаза становятся полумесяцами. Начинает играть бит, который он скинул накануне, Юнги делает глубокий вдох, и слова льются из него, как горный ручей. Свободно. Без тяжести сомнений.