Я срулетом на кровати

Настроение просто отвратительное. Такое случается иногда, а самое мерзкое, когда это случается без причины. Просто хоба, и все. Живи с этим. Дерьмовый час, день, жизнь, друзья, работа, семья — в это мгновение дерьмовое все, и Тэхён ничего с этим не делает, только лишь раздраженно выдыхает, морщится едва заметно и пытается по-тихому свалить. По-тихому свалить не получается. — Тэхён-а, ты куда? На кудыкину гору, бля. Жопа приклеивается к дивану, рука к лицу в любимом рука-лицо жесте. Кто-нибудь объясните Чимину, что он никуда особо свалить из своей-то квартиры не может. — Куда я могу, блять, пойти? — О-о, — у Чимина глаза похожи на вот эти вот «О-о», один меньше, другой лупоглазит, а Тэхён вот-вот и харкнет туда от безысходности. — Че злой такой? А что не: «Какая муха тебя укусила?» Тэхён бы с удовольствием рассказал, какие у укусившей его мухи зеленые вращающиеся шары глаз, противное жужжание и обломанные крылышки в четвертом часу утра, потому что до этого момента Тэхён пытался ее игнорировать, а потом все же кинулся на нее с кулаками. — Тэхён? Да бля-я-я. Вот сложно, что ли, отстать от него на пару часиков? Ну нет у него настроения сейчас с кем-то лясы точить. Дайте ему лучше поточить зубы о собственную злость. Настроение валяется где-то на дне, и Тэхён скребет по нему, стачивая белоснежную эмаль, все никак не может ухватиться, роняет, как дурацкие железные щупальца в автоматах с игрушками, только силы впустую тратит. — Всё нормально. «Всё нормально», — Чимином не принимается. Чимин — душа светлая, ранимая, иногда душная, но в целом даже любимая во все остальное время, которое не сейчас. Сейчас Тэхён ненавидит даже собственные ступни, потому что им внезапно холодно, а по полу дует сквозняк от открытого балкона. Куряги вернулись, видимо. Один такой куряга выдыхает теплый воздух на ладони, скидывая на ходу с себя кофту, и Чимин, как самый настоящий друг — в гроб Тэхён таких друзей скидывал — сдаёт со всеми потрохами. — Чонгук, вы что, с Тэхёном поругались? Чимин, заечка, я сейчас с тобой, блять, поругаюсь. Чонгук, собственно, хмурит брови, окидывая таким взглядом, что, не будь Тэхёну похуй, он бы словил ощущение, будто сам вышел с балкона продрогший и остывший. Хотя Тэхён действительно остывший. К жизни. Ну и тлен. Они вот сейчас точно поругаются. А все из-за гребаного Чимина, который суёт свой нос куда не надо. Вот сейчас Чонгук подойдет — а он именно подходит — и докопается. Тэхён не хочет, чтобы до него докапывались. Не сейчас, пожалуйста, дайте ему ловить свой дзен, который без «д» и «з», но с прекрасными «т», от слов «топиться», «труп», «топор, «тоска», «тишина» (о, которой только мечтать и мечтать…), и «л» от слов «лень», «лопата», «лама» (тварь, однажды харкнула в лицо), «ложь» (потому что ничего святого в этой вашей жизни нет!) и «любовь», которую Чонгук явно сейчас будет демонстрировать всеми фибрами своей широкой души. Такой же широкой, как и разворот плеч, вот бы он в дверной раме застрял. Не застрял. Тэхён мысленно пририсовывает две грустные скобочки и так же мысленно пускает драматичную слезу, но вот хмурится ни хрена не мысленно и на руку в волосах реагирует весьма однозначно. Таким очевидным рывком головы в бок, типа не трогай меня, не видишь, я злой? Как черт, как собака, как Хоби во время тренировки, как ты, когда проигрываешь, выбирай, что хочешь, пугайся и съебывай. Не съебывает. Две грустные скобочки мигрируют с мыслей на лицо. Опускает руку и сверлит макушку таким осуждающим взглядом, что Тэхён чувствует его каждым волоском, но конкретно сейчас ему откровенно насрать. — Тэ?.. Вот не надо тут это твое ласковое «Тэ?..» Тэхён не в настроении. Тэхён сейчас ни хрена не Тэ, а Твою-мать-отъебись-от-меня-тупой-исполин. Исполин телепатией не владеет, вайбы, кажется, совсем не улавливает, снова тянет ладони и совсем обижается, когда Тэхён на него практически рычит. Ну вот. Теперь точно обиделся. Губы еще так поджал, прям обиженно, Тэхён видел, глаза злостно сощурил и отошел. И поделом тебе, Ким Тэхён. Становится как-то совсем гадко. Знаете, когда нет настроения, и никто ведь не виноват в этом, но тебе все равно хочется плеваться ядом, потому что просто не можешь держать уже это внутри себя, оно рвется, скребется по грудной клетке и просится разлиться желчью по миру. Порой это так тяжело сдерживать, что легче позволить брани сорваться с кончика языка, выпустить слезы на ресницы и щеки, покричать от души и напоследок хлопнуть дверью. Высосать какую-нибудь совсем уж глупую причину, докопаться, взъесться и накричать. Потом порой бывает так ужасно стыдно — Тэхён ненавидит это ощущение, не любит извиняться, потому что просто не может подобрать слов. А вдруг ему не поверят, что он искренен? А вдруг посмеются над его извинениями? А вдруг скажут: «Не прощу?» Нет, Чонгук так точно не скажет, но от этого менее гадко не становится. Даже во рту как-то горько, хоть и чай в кружке сладкий. Чонгук ему, блин, чай налил! С двумя ложками сахара! Тэхён чувствует, что его брови уже чисто физически не могут сойтись плотнее к переносице, а планка настроения, кажется, рекордно пробивает дно. Мало того, что его жизнь кажется ему полным дерьмом, так еще и он сам в этой жизни — то еще дерьмо. Прямо -сток получается, который говно-. — Чонгук, — да, Тэхён сейчас просто объяснит ему, что у него не было настроения, и он не хотел никого обидеть, поэтому и молчал в тряпочку, забившись в угол дивана. Именно так и сделает. Тем более что Чонгук всем своим видом показывает, что на диалог он настроен, слушать будет, захлопывает дверь за Чимином и Юнги, поворачивая замок два раза. А потом идет ближе. А потом мир Тэхёна переворачивается. — Чонгук, бл!.. После этого Тэхён ничего не говорит, если опустить все нецензурные слова. Только пыхтит, кричит, матерится, покусывает от безысходности спину Чонгука перед глазами, пытается лягнуть его коленкой и реально вопит, когда его бросают. Как оказалось, на кровать. Нет, если бы Чонгук его реально бросил, то Тэхён скорее заплакал бы, а сейчас он только ошалело распахивает глаза и вообще не понимает, в какой момент его парень научился перемещаться в пространстве. Не исполин, а ебаный Флеш. Молния Маккуин, и рожа такая же красная, Тэхён же не Дюймовочка и даже не Мальчик-с-пальчик. Он скорее сейчас разморенная и охреневшая креветка, скрючившаяся на кровати. — Ты что тво… — если до этого Тэхён чувствовал себя виноватым, то сейчас только злым. Ужасно злым. Яростно-злым. Таким злым он не был, даже когда ему в лицо харкнула ебучая лама на глазах у всего класса. Такими злыми не бывают даже те, кто всю жизнь с ножа ест. А Тэхён вот злой. В ярости. Чонгук довольно заворачивает его в одеяло как рулетик. Иногда Тэхёну становится страшно от мысли, что он живет с чудовищем, которое может скрутить его в морской узел и не поморщиться. Долбаный исполин, если Тэхён сейчас прокусит ему руку, рана затянется на глазах, как у вампира? — Пусти меня, блять, Чонгук!.. — звуки возни и кряхтения, видимо, будоражат рыбок в аквариуме, и те задумчиво прилипают мордами к стеклу и хлопают глазами. Тэхён беспомощно хлопает на них глазами в ответ, радуется, что они не умеют плеваться, грустит, что вместо рыбок они все-таки не завели питбуля там, он на раз-два Чонгука от Тэхёна бы оторвал. Чонгук вообще-то обнаглел. Тэхёну вот теперь даже не жаль, ему предоставили повод поорать, и он сейчас с удовольствием поорет. Жаль только, что время позднее, громкость все равно регулировать надо, но Тэхён пока даже не пытается, покрывая благим матом своего почти бывшего парня и дергаясь как масло на раскаленной сковороде. Попадает словами — и жжется. Впрочем, Чонгуку не привыкать, оттого он и обхватывает руками и ногами свой Тэхёкон, развалившись на кровати, и блаженно выдыхает, благополучно пропуская всю брань мимо ушей. — Боже, какой кайф, — прижимается губами к затылку. — Пусти, блять! Во-первых, это жарко. Жарко по причине того, что Тэхёна со всех сторон облепляет одеяло, и он даже руками шевельнуть не может. Жарко по причине того, что, пункт второй, Чонгук сам по себе — ебаная печка, и от него пышет теплом так, будто он ебучая Масленица, не хватает только детей, хоровода и криков: «Гори-гори ясно, чтобы не погасло!». Пока что горит только жопа Тэхёна. — Господи, и почему я раньше до этого не додумался? — блаженно мычит Чонгук на ухо, и от невозможности смачно зарядить ему локтем в ребра до слез обидно. — Мне жарко, блять. Отпусти, придурок. — Надо было всегда так делать, когда ты начинал вредничать, — сухой поцелуй теряется где-то между сбившимися на затылке прядками. — А то «Чонгук, отодвинься, мне жарко», то «не трогай меня, у меня нет настроения». У тебя его, по ощущениям, — практически шепчет на ухо, — никогда нет. Тэхён дергается. Пытается отрастить лишнюю конечность, чтобы отвесить знатного чапалаха, осваивает навыки извивания, но выбраться из кокона это ему не помогает. И как гусеницы могут добровольно заключать себя в такую клетку? Тэхён Чонгука безумно любит, но даже если бы вместо одеяла был бы весь Чонгук, Тэхён был на такое заточение не согласился. Точно не сейчас. Сейчас ему вообще надо срочно выбраться, прописать оздоровительных пинков под зад своему исполину, попить воды и злобно улечься спать, чтобы утром постараться встать с той ноги, а не с этой. — Пусти! Блять! Чонгук, я серье… Чонгук ловит кайф, судя по ощущениям. Блаженно выцеловывает затылок, шепча куда-то в одеяло уже совсем беззлобное: «Ну и гремлин же мне достался», — отчего Тэхён чудом не звереет, а только пытается освоить навык самоподрывания, но подрывается все еще только его горящая жопа, надрываются связки, а Чонгук все еще лежит, довольным слоном придавив Тэхёна к кровати и для верности обмотав своими же конечностями. Целует затылок, улыбается, совсем бесстыдно злорадствует и мастерски игнорирует все вопли Тэхёна. — Чонгук… Тот не сдается, не подумайте. Только устало выдыхает, как-то загнанно и беспомощно задышав. Жарко, блять. И еще эти поцелуи, блин, оторвите Чонгуку губы, от них мурашки по коже. — М-м? — Чонгук там что-то ищет в складках одеяла, чуть сдвигает его, упершись носом, а у Тэхёна слабость переходит в колени, когда на плечо ложится очередной мягкий поцелуй. Вот выберется и рот ему зашьет обязательно! — Пусти. Гандон. Игнорирует. Тэхён прикрывает глаза, беспомощно дергая руками, но хрена с два Чонгук его отпустит. И че ему надо? — Мне жарко. Вряд ли же от большой жажды поцелуев? — Чонгук. Это можно даже назвать особым видом пытки. Жарко уже втройне: от одеяла (и ведь выбрал же потолще, поплотнее, гаденыш), от Чонгука и от его гребаных поцелуев. У Тэхёна, кажется, даже кружится голова. — Я хочу лечь к тебе лицом, — это жалкое бормотание вообще не планировало срываться с губ, и их, вероятно, Тэхён тоже зашьет как только выберется. Что вообще за предательство? Чонгук его переворачивает так же оперативно, как и заворачивал. Слабая надежда на то, что получится освободить хотя бы руки, гаснет, когда его опять стискивают руками и ногами, только теперь еще и носом к носу с будущим смертником. Видит бог, Тэхён не хотел, но, вдовцом все-таки станет. Может, за нос его куснуть? Нос как-то не кусается. Честно говоря, ничего не кусается, только Тэхён мычит в поцелуй, беспомощно дергая руками, Чонгуку вообще насрать, он доволен, удовлетворен почти по всем фронтам, нагло домогается. Вплетает пальцы в волосы на затылке, сжимает, держит, хотя не то чтобы у Тэхёна была возможность куда-то съебаться. Он уже даже не уверен, что ему прям хочется. Дыхание тяжелеет и упирается в губы, Чонгук его сцеловывает и смешивает со своим таким же, жарким, липким, густым, тянет за волосы, вынуждая запрокинуть голову, и рассудок машет платочком. Тэхён ерзает, терзает губы зубами, зажмурившись, умирает от жары, а Чонгук его целует. Всего. До куда дотянется. То мягкие, то кусачие поцелуи ложатся вдоль линии челюсти, ползут ниже — на шею, где рассыпаются по коже влажными чмоками. Скулы горят от таких же, только нежных чмоков, и хочется зажмуриться и провалиться под землю, но Тэхён может только жмуриться и громко тревожно дышать, пока Чонгук с завидным упорством и щемящей нежностью покрывает ему лицо поцелуями, и кожа в тех местах, куда совсем не скромно ложатся губы, вспыхивает и горит-горит-горит. Тэхён весь горит: скулы, губы, щеки, лоб, даже кончик носа — туда Чонгук целует в последнюю очередь и отстраняется с легкой улыбкой, разглядывая сморщенное лицо Тэхёна. — Ты похож на лимон, — докладывает довольно. — Пусти меня. — Обожаю, когда ты так делаешь, — напрочь игнорирует его Чонгук. Совсем охренел. Успокаивает свою вечно ненасытную для поцелуев натуру, ложится, уткнувшись носом Тэхёну в макушку и бубнит туда свои никому не нужные откровения. — У тебя лицо такое смешное и милое становится, когда я тебя целую, ты знал? Морщишься и куксишься, даже в плечах ежишься, будто я бить тебя собираюсь, а не целовать. Настолько не нравится? Очень нравится. — Мне жарко. Чонгук неловко пытается протиснуть между ними руку, вошкается, а когда горячая ладонь ложится на раскрасневшуюся скулу, растирая большим пальцем расползшийся по коже жар, Тэхён понимает, что этот жар, вероятно, не от жары. И ладони у Чонгука настолько раскаленные, что хочется расхныкаться от негодования. Тэхён злобно фыркает. — Жарко, бля. Пусти. Хрена с два Чонгук его отпускает. Чонгук начищает своими пальцами до блеска щеки Тэхёну и что-то пытается высмотреть на его сморщенном лице, даже высматривает, видимо, раз улыбается довольно. Тэхёну от этой улыбки досадно. Не потому, что ему не нравится довольный Чонгук (тут как раз-таки наоборот), а потому что это все-таки Чонгук. Его жутко мстительный, но тысячу раз понимающий парень, упрямый как ебучий козерог (хотя по знаку зодиака — душная дева) и иногда вот такой смущающе нежный, что в пору слиться с окружающей средой. Не нравятся Тэхёну эти ваши телячьи нежности, отвалите от него, он, блять, злой! Чонгук, правда, смотрит на него так, будто перед ним пятилетняя крошка, злобно выговаривающая кукле, мол, как это ты не разговариваешь? — Что случилось? — Мой парень охуел, замотал меня в одеяло и домогался, — бубнит Чонгуку в шею, потому что тому приспичило пообниматься. Ну да, давайте превратим Тэхёна в вареную креветку. — М-м, — Тэхён никогда в этом не признается, а Чонгук никогда не узнает, потому что банально не увидит, но конкретно сейчас, пока последний давит пальцами на какие-то там точки на шее своего вредного и закутанного, а потом проходится по позвонкам так, что аж до мурашек, вредный и закутанный растекается в желе (одеяло все равно помогает держать форму) и закатывает глаза. Вовремя захлопывает рот, чтобы не замычать блаженно. — А до этого? В том-то и дело, что ничего. Ну правда, бывает такое. Бывает, что радостный без особой на то причины, что грустный до слез, но никто тебя не обижал, бывает злишься, а бывает Тэхён, у которого все это бывает слишком часто и просто так. Возможно, ему и правда просто не хватает поцелуев Чонгука. — Ничего. — Тэхён. Тэхён раздраженно пытается лягнуть его коленкой, но коленка придавлена сверху исполинской ногой, так что Тэхён просто чертыхается и елозит головой по подушке. — Чонгук, жарко, — это уже вымученно. Возможно, настолько вымученно, что даже Чонгук не выдерживает и со вздохом все же отлепляет конечности, даже помогает выпутаться из одеяла. И смотрит еще так — Тэхён ощущал это лопатками, когда в особо злобные дни прятал свою гремлинскую натуру за дверьми от Чонгука. Этот взгляд всегда вбуривался между позвонками и там зудел неприятным напоминанием, что Тэхён снова ушел. И сейчас уйдет. Он всегда уходит, незачем другим страдать от его вредного, действительно гремлинского характера, тем более Чонгуку, он же, хоть и мстительная зараза, но хороший. Любимый. Любимый — выходит какой-то выстраданной нежностью. Знаете, как когда вопреки, когда ты просто рожден был другим, в заводские настройки забыли внести всякое такое нежное, ласковое, а оно все равно рвется, потому что Чонгук. Тэхён иногда его ненавидит за это, но сопротивляться не может, оттого и ложится обратно, в призывно раскрытые руки, тычется кончиком носа в шею и устало выдыхает. Дожили. Дожили до того, что сердце Чонгука — Тэхён чувствует это всем нутром — реально замирает. Ладони, касающиеся плеч, ведут осторожно, знаете, будто в желании стиснуть до хруста, но страшно, оттого и прикосновение — невесомое. — На меня будто кошка легла, — охреневше шепчет Чонгук. — Не так вздохну, и ты уйдешь. Бля. Пиздец. Тэхён закатывает глаза. — Ты преувеличиваешь. И вовсе все не так. Может, только если совсем чуть-чуть. Им можно дать скидку за то, что в отношениях они всего-то год, живут вместе не больше полугода, а еще на то, что Тэхён реально самое вредное создание в мире. Иногда Тэхён с досадой пытается понять, что же такого нашел в нем Чонгук? Он же вредный, не тактильный, не нежный, не ласковый и вообще не трогайте меня, у меня нет настроения. У Тэхёна часто его нет, и часто на это нет никакой причины. Возможно, только если причина — сам Тэхён и его врожденная, истинная, как благородная кровь у аристократов, вредность. Эту вредность Чонгук снова обнимает руками и ногами, видимо, на случай, если Тэхён все же соберется уходить. Дышит ему в макушку, туда же лениво сбрасывая поцелуи. Реально как настоящие бомбы, Тэхён думает, что еще немного, и его разорвет на части. — И что, больше не жарко? — Жарко, — Тэхён недовольно морщится. Чонгук смеется, и морщиться уже как-то не хочется. — Так что тебя так разозлило? Да ёмае. Тэхён вскидывает голову, негодующе выгибая бровь, и его негодование тонет в шумном выдохе. В поцелуе, который Чонгук нагло крадет, шепча что-то о компенсации за вредность. В комнате действительно жарко и душно, пальцы у Чонгука горячие, а тот совсем не жалеет, когда пробирается ими под футболку и, вопреки жаре, пускает по спине гулять мурашки. И без поводка, чтобы те разбежались кто куда, Тэхёна аж передергивает. Ему нравится, когда Чонгук его целует. Целовать Чонгука, конечно, тоже нравится, но когда целует Чонгук, возникает ощущение, что Тэхён от этих поцелуев растает. Буквально растает, расплавится, отдастся весь без остатка, а ему же хочется хотя бы кусок себя сохранить. — Ну что? — в голосе Чонгука улыбка, довольная такая, что даже Тэхён слабо улыбается. Дорвался, и хрен ведь теперь его оторвешь. Тэхён сам зеленый свет дал, сам пришел, сам лег, а Чонгук всегда был из тех детей, к которым приходила кошка, и они потом держали ее насильно до талого, пока не обоссытся или не расцарапает все лицо. — Ничего, — выдыхает. Выдыхает на поцелуй в шею, выдыхает на тот, что в уголок рта, выдыхает на скользнувшие по ребрам пальцы — те, видимо, пытаются собрать обратно мурашки. — Просто. Футболка летит куда-то в сторону, Чонгука, Тэхёна — последний встряхивает головой, рассыпая волосы по подушке, и кусает губы. Ну вот и за какие заслуги ему достался Чонгук? — Просто что? — у того голос льется патокой, довольный, как мартовский кот, трется кончиком носа о ключицы, туда же роняет поцелуи, а Тэхён роняет дыхание. Оно у него скачет вместе с грудной клеткой, вверх-вниз, руки гуляют по оголенной горячей коже, в голову бьет опьяняющий жар. — Просто не было настроения. Оно правда так бывает, и если Чонгук сейчас возьмется спорить, то Тэхён ему что-нибудь откусит. Нос, там, язык, который он самозабвенно пихает Тэхёну в рот, пока совсем внаглую тянется к резинке штанов, пока стягивает их, тоже бросая куда-то в сторону по всем законам всех кинематографичных порносцен. Тэхён фыркает от этой мысли, а после — не думает. У Чонгука на самом деле поразительный талант выбивать из Тэхёна абсолютно все мысли. Выбивать не так, как можно было подумать, а просто своим существованием. Вот конкретно сейчас он нависает сверху, заглядывая в глаза с немым вопросом, но Тэхён и не ждет, когда его озвучат — сам весь раскрывается, пускает ближе, в постель, в душу, никого никто не пускал — не просились — а тут взял и пустил. Побоялся, что если не пустит, Чонгук сметет его нахрен, как сметает все мысли прямо вот сейчас. Когда сцепляются зрачками — у Чонгука он жадный, черный и красивый. Упрямый еще, реально расшибиться можно, только Тэхён сколько бы ни бился, все никак не разобьется. Чонгук не дает. Тэхён искренне не понимает иногда, как с ним вообще можно уживаться, и ему даже страшно говорить, что они с Чонгуком ужились. Рано так говорить, вот поживут годик, и Чонгук взвоет и сбежит. Скажет, что ему мало объятий, мало поцелуев, что это даже не отношения, что Тэхён вредный и вечно уходит попсиховать в одиночку. Чонгук — думает Тэхён — много чего скажет, Тэхён самую малость этого боится. Боится настолько, что от одной мысли пробирает дрожь, но Чонгук собирает ее руками и растирает в мурашки, ловит губами судорожное дыхание и стелет его по плечам и ребрам, а у Тэхёна вновь ни одной мысли в голове. Только Чонгук, его поцелуи, ладони, пальцы, смазка. Его собственные пальцы скользят по плечам, влажные, не в силах зацепиться, по виску течет капля пота, брови сходятся к переносице, а потом ломаются в жесте удовольствия на короткое мгновение. Чонгук толкается глубже и это мгновение растягивается. — Давай я буду твоим оберегом, — он не спрашивает и даже не предлагает, ставит как условие, выдохнув в губы буквы. Тэхён оплетает ногами его поясницу, откидывая голову на подушку, и улыбается уголками губ, сухо сглатывая, стоит кончику языка скользнуть по линии челюсти и ниже, провести мокрые дорожки по шее и потеряться в ключицах. — Каким еще оберегом? — это вымученно. С хмурой складкой меж бровей и позже овалом распахнутого в немом стоне рта, линией вздрогнувших ресниц. — От плохого настроения. Оно у Тэхёна не лечится, но Чонгук пока об этом не знает. Ему еще предстоит узнать, разочароваться и, конечно же, отказаться, а пока Тэхён молчит об этом, только тяжело дышит, тихо стонет и чувствует взгляд. Этот взгляд не такой острый, вбуривающийся между позвонками, а другой. Липнет к коже, вместе с ладонями, вместе с поцелуями, пробирается под, в попытке высмотреть самое само. Философы бьются головами о стенки, пытаясь узнать настоящую истину, суть бытия, то самое «самое само», начало всех начал, а Чонгук ищет его не в какой-то начальной точке мира, а в Тэхёне, в линии надломленных бровей и распахнутого в приглушенном стоне рта, в черных волнах рассыпавшихся волос и мутной радужке раскосых глаз. Тэхён такой взгляд редко выдерживает, как будто его догола раздевают, а он ведь и так голый телом, подается навстречу толчкам, стонет, кусается, целуется, водит пальцами по груди, а Чонгук будто сразу по сердцу, и от это ощущение будто реально голый. Голый абсолютно всем, и душой, и телом. — Это не поможет, — жалкая попытка отвадить. Не смотри так, на Тэхёна еще никто так не смотрел, ему непривычно видеть вместо себя в глазах напротив целый мир. Будто бы Тэхён так много для Чонгука значит. Будто бы он может. Его настроение — та самая дурацкая игра не для слабонервных, где птичка на самолетике вверх-вниз, и стоит перестать тыкать пальцем по экрану, она неумолимо врезается в какое-нибудь препятствие. У всех, кто играл в нее в детстве, точно сейчас все не в порядке с нервами. У Тэхёна полный раздрай. — Буду целовать каждый раз, — вместо тычков пальцами в экран — чмок-чмок-чмок, и настроение уже не летит в бездну. — Тогда тебе придется целовать меня постоянно. Тэхён говорит это задумчиво, куда-то в сторону, туда же, куда катятся все его безрадостные мысли, оттого и не думает, какой смысл вкладывает в слова, даже не смотрит на Чонгука, а Чонгук вжимает его в подушки и любит. Любит до умопомрачения, до сорванного голоса, до хрипов, а потом жадно ползет зрачком по постели, собирая Тэхёна в своей памяти по крупицам. Всклоченные, взмыленные волосы и черная радужка, влажные губы и подрагивающие пальцы, стиснувшие смятую простынь, разводы засосов нотами по ребрам. Он красиво изгибается и совсем не думает о всяких ужасах, которые накручивает себе на будущее, что никогда не самом деле не наступит, содрогается и стонет, пуская свое удовольствие на самотек и вверяя себя в руки Чонгука. А потом падает лопатками обратно на кровать и тяжело дышит под придавившим его сверху Чонгуком. Сердце в груди все пытается кого-то обогнать. — Жарко. А еще липко, грязно, потно, но, Чонгук, пожалуйста не уходи. Чонгук, возможно, все-таки осваивает навык телепатии. Целует, куда попадется, сейчас — это плечо. Потом скатывается в бок и сгребает в охапку. — Жарко, Чонгук. И хорошо, что жарко, на самом деле. Будь ему с Чонгуком холодно, он бы не вытерпел и давно бы ушел. А сейчас вот ждет, когда Чонгук не вытерпит и уйдет. Только вот Чонгук не уйдет. Ни сейчас, ни через год, ни через десять лет. Никогда. — Жарко. «Жарко» Тэхёна идет под аккомпанемент поцелуев, сегодня вечером их целый океан, как они еще не потонули. Чмок ложится жарким выдохом на скулы, на губы, на сморщенный лоб, по нему потом еще ведут пальцы, и тот разглаживается, не может не. — Ты такой вредный, — голос Чонгука не должен звучать с таким явным восхищением. — Да жарко, блин! Чонгук на него дует. Вместо вентилятора типа, и, пока Тэхён ошарашено лупит глазами, снова целует. Снова куда губы упадут. Теперь, вот, под сердце. Тэхён секундой позже кладет туда свою ладонь и обескуражено выдыхает. И зачем Чонгук такой? — Жарко? Да всегда жарко. Чонгук же ходячая печка, с ним вообще иначе не бывает. Только тепло, жарко и по ночам как в аду, и, сколько бы Тэхён от него ни отпихивался, все равно ведь прилипает руками, ногами и не отпускает. — Нормально. И кладет голову на грудь. Жарко конечно, но разве могут они с этим что-то сделать? Открыть окно — не вариант. Не обниматься — тоже. — Видишь, работает. — Не правда. — Чисто из вредности споришь, да? Тэхён даже живет чисто из вредности, давно пора было это понять. — Нет. И Чонгук его целует. Снова. Потому что охренел совсем, наглый. Тэхён его не отпихивает только потому, что жалко и нет сил, конечно же. — Всегда буду целовать. — Только попробуй. — Я теперь властитель твоего настроения. И говорит это с такой безумной улыбкой и гордостью, что страшно становится. Должно становиться, но у Тэхёна чувство страха после плевка ламы и отчаянной драки с парнокопытным отсутствует, поэтому он тоже улыбается. Без понятия почему. — Вот придурок, — морщит кончик носа. Чонгук его в этот кончик целует.