protège moi

             «почему не сказал, что у тебя день рождения?», — единственный вопрос, который артём задаёт, стоя на пороге сашиной съёмной студии, не дожидаясь приглашения и сразу же проходя в квартиру, пока саков даже не успевает закрыть за ним дверь.              есть всё же нечто странное в бесконечных превратностях судьбы, с которыми человека вынужденно сталкивает жизнь. буквально совсем недавно ты просыпаешься во франции, куришь до тошноты крепкие сигареты, смотря на прохожих с высоты балкона, шепчешь какой-то девушке «protège moi» ночью на ушко, никакой смысл при этом в свои слова не вкладывая, говоря лишь для того, чтобы ей нравилось и звучало красиво; мир при этом для тебя не более, чем одна очень большая игровая площадка, где практически все тебе рады и практически все тебя ждут, а уже сегодня ты в москве срываешься с другого конца города только потому, что увидел на дисплее своего телефона напоминание о празднике, на который тебя даже не звали, и всё, что было вчера кажется таким незначительным, не стоящим ни малейшего внимания, до смешного бессмысленным и бесполезным.       артём уверен, что сегодняшний он готов разом променять и лувр, и елисейские поля, и эйфелеву башню на эту едва ли не конуру, на словах только отчего-то называющуюся «квартирой», где из приятного в планировке одна только лоджия. променяет и бровью не поведёт, даже задумываться не будет. отдаст всё по одной лишь причине, что на другой чаше весов саков будет. саше артём «protège moi» никогда не прошепчет, хоть с недавних пор и уверен, что как раз от таких ударов судьбы человеку защита и требуется.              — я не отмечаю, да и ты без подарка.              — без подарка? видишь, я даже вон ленту на шею себе повязал, — артём хмыкает, указывает длинными пальцами на атласную тонкую ленточку, небрежно завязанную им в спешке у зеркала в лифте. хоть и полагал сам, что ему шло, но в таком виде в такси ехать всё же не решился; неловко как-то, по-дурацки. — любой был бы рад, а ты, получается, сюрпризы не любишь?              — ты бы хоть красную завязывал тогда уж. — без особого интереса парирует саша. — чёрная как-то не празднично, не находишь? как на поминки.              — ну, какая была, выбирать не приходилось. — в ответ на колкий комментарий лишь нарочито невозмутимо плечами пожимает. другой у него и правда не было; он, в общем-то, и эту нашёл совершенно случайно, буквально за пару минут до того, как вышел из собственного дома, да и идея повязать её себе на шею тоже пришла в голову как-то мимоходом, слишком спонтанно, чтобы успеть взвесить все «за» и «против». тогда ему показалось, что это было бы довольно забавно, теперь же он не был так в этом уверен, хоть перед сашей и пытался создать обратное впечатление, — если так не нравится, то, может, развяжешь?              саша не отвечает на вопрос. ближе подходит, будто хочет рассмотреть повнимательней предмет их разговора, а артём, и без того высокий, подбородок вверх вскидывает, на лицо ухмылку натягивает и, конечно, сам себе в то же мгновение признаётся, что всё это, с самого начала и до конца, — не более, чем посредственная бравада, потому что стоит только сакову действительно руки к ленте протянуть, как всё тело, словно от лёгкого разряда током, вдруг пробирает дрожь.              — завязано криво. — констатирует саков.              ловким движением, будто всю жизнь только тем и занимался, что завязывал и развязывал узлы, он тянет за кончик и слабый бант тут же распадается. лента так и остаётся висеть у артёма на шее, и, вместо того, чтобы отойти, саша своими холодными пальцами по горячей коже проводит, завязывает в несколько оборотов на замену прежнему, почти жалкому на вид, бантику, новый, аккуратный, с тугим узлом. такой так просто уже не развяжешь.       когда лента затягивается на его шее, сердце артёма на секунду пропускает удар, так, словно он вдруг выпустил весь воздух из лёгких, совсем разучился дышать. он садится у изножья кровати; прямо так, в плаще. знает, что сашу это взбесит и именно поэтому намеренно провоцирует, исключительно из принципа, в отместку за туго затянутый на шее узел, который ему теперь предстоит весь вечер развязывать, смотрит на реакцию. по сашиному лицу ничего не скажешь; он, конечно, недоволен, но виду не подаёт, только бровь вскидывает, как будто тем самым спрашивая «и это всё?».              артёму от этого почему-то рассмеяться хочется, он улыбается невольно, хитро так, не отрывая от саши своего взгляда, а затем говорит:              — вообще-то, есть ещё один.              в ответ на вопросительный взгляд сакова он достаёт из внутреннего кармана бумажный свёрток, перевязанный тонкой бечёвкой, протягивает саше, хочет даже спросить что-то вроде: «а с таким узлом разберёшься?», но в последний момент сдерживает себя. только плащ за ненадобностью и от духоты с себя как-то слишком небрежно стягивает, сбоку кладёт так, что ткань пола касается, едва ли не падает, но никому из них до этого уже нет дела.       избавившись от упаковки и отложив её в сторону, саша внимательно разглядывает оказавшийся у него в руках кинжал из дамасской стали с красным камнем, инкрустированным в рукоять, кончиками пальцев по изящным витиеватым узорам на ножнах проводит; по виду сразу ясно, что дорогой, несмотря на то, старинный ли он или только намеренно выкованный под старину.       артём его искал несколько месяцев, заплатил за него целое состояние, поэтому теперь смотрел на сашу, стараясь уловить любое, самое незначительное, изменение в выражении его лица, жадно цеплялся взглядом за мимолётную тень всякой сашиной эмоции, пока тот, вытащив лезвие из ножен, не скрывая любопытства вертел предмет в своих руках, разглядывая со всех сторон.              — прости, я не знаю французского. как это правильно прочесть?              наконец, саша обращает свой взгляд на артёма, направляет в его сторону лезвие, показывая выгравированную на нём надпись, хотя надобности в этом, в общем-то, никакой не было; артём знал её наизусть. в конце концов, специально выгравировал.              — «tu appartiens aux étoiles, je t’appartiens».              — что это значит?              «это значит, что ты мне дорог», — мысленно отвечает артём, но вместо этого, так и не озвучив этой своей мысли, только фыркает в своей манере, бросает насмешливое «не скажу» и улыбается глупо в ответ на сашин тяжёлый вздох.              саков холодное оружие в руках держит без тени страха; так уверенно, будто уже целую вечность им пользуется. проверяет, заточено ли, слегка прислоняет острие к кончику своего указательного пальца, надавливает намеренно, затем хмурится, не издав при этом ни звука, только на руку свою чуть внимательнее смотрит. порезался.       артём сглатывает нервно, смотрит на это, не моргая и не в силах сдвинуться с места, словно зачарованный. в этот момент он, вопреки здравому рассудку, готов поверить и в ворожбу, и в привороты, и в любую другую чушь, потому что иначе никак не удаётся объяснить самому себе, отчего его так резко бросает в жар от одного взгляда на сашу с клинком в руках и кровью на пальцах.       бессознательно поддавшись возникшему в нём импульсивному желанию, он хватает сакова за запястье, не переживая о том, что и сам может порезаться, тянет ближе к себе, а саша в ответ протягивает ему свою руку ладонью вверх.       капля крови, поблёскивающая на его руке, ужасно напоминает артёму сверкающие, драгоценные, багрово-красные рубины, которые не просто хочется, жизненно необходимо, забрать себе, присвоить, сделать исключительно своими, чтобы без конца любоваться тем, как солнечный свет преломляется, падая на тонкие изящные грани самоцветов, отбрасывая от них яркие цветные блики. ничего другого не требуется, ничего другого не нужно, ничего другого артём больше не желает.              уже как-то привычно стало, что саша постоянно режет, колет, едва ли не кромсает иглами свои ладони; при том, всегда и неизменно слишком глубоко, не жалея, будто вовсе не чувствует боли, а если и чувствует, то не придаёт ей особого значения, принимает её как данность, только терпит и игнорирует. артём всё это, конечно, знает, но не то чтобы очень об этом задумывается, однако стоит ему взглянуть на чужую ладонь внимательнее, и грудь отчего-то сдавливает непривычно больно. не невыносимо, но ощутимо неприятно.       на сашиных пальцах сверх меры, им же самим нанесённых, шрамов; старых, протягивающихся на коже белыми, едва заметными на первый взгляд, полосами, и более свежих, совсем недавно затянувшихся, глубоких и незначительных, и к каждому из них артём инстинктивно стремится прикоснуться своими губами. сам знает, что это уже ничего не исправит, но не может побороть это непрошенное глупое желание.       отчего-то так хочется, чтобы саша знал, что артём эти шрамы видит. хочется, чтобы саша знал, что артёму не всё равно.              в его глазах саша саков — произведение искусства, картина эпохи ренессанса, искусно написанная древняя икона, перед которой не жаль и всю жизнь простоять на коленях. сегодня саша саков — его святыня, и артём хочет поведать ему обо всех, даже самых страшных, своих грехах, а затем совершить вместе с ним ещё больше.              «теперь ты настоящий вампир, получается», — смеётся саков, когда артём с его пальца кровь слизывает. самому же артёму при этом совсем не смешно, почти страшно. он чувствует металлический привкус на языке, чувствует, как в какую-то пропасть проваливается, самого себя теряет, когда саша нависает над ним, одной рукой прикасаясь к его щеке, а в другой держа им же подаренный кинжал, при этом коленом невольно в его пах упирается, возможно сам того и не замечая даже.       артём тянется за поцелуем; не настаивает, скорее просит, и тут же немеет, чувствуя, как холодный металл упирается ему прямо в горло. даже сглотнуть не может, замирает в немом ожидании. лезвие разрезает ленту на его шее, но кожу совсем не задевает. довольно ловко выходит, артём бы даже удивился, если бы только смог это заметить.       саша на плечи легонько рукой надавливает, заставляет назад откинуться, лечь на спину, проводит кинжалом ниже; от горла к груди, задевает две верхние пуговицы рубашки, остальные же просто расстёгивает. артём не возражает, дышит часто, чувствует — или только надумывает, — как его озноб бьёт, когда саков губами прикасается к его шее, оставляя поцелуй ровно там, куда прежде упиралось лезвие ножа, обжигает кожу своим дыханием. артём выдыхает рвано, пытается сдержать стон. выходит паршиво.              храбриться и шутки из себя выдавливать уже не получается. артём уверен, если вдруг саше придёт в голову воткнуть этот самый кинжал ему прямиком в сердце, то он не станет сопротивляться, и от этого осознания его охватывает ужас. саша, конечно, этого никогда не сделает. саша целует его шею, рёбра, живот. вкладывает в эти осторожные и трепетные прикосновения столько нежности, что артёму от них взвыть хочется. практически так же, как и от того, как саков ловко расстёгивает его брюки, накрывая при этом его губы своими. целует смазано, касается именно так, как артёму хочется до тех пор, пока он, лихорадочно хватая ртом воздух, не забьётся мелкой дрожью, каким-то образом умудрившись испачкать не только сашины ладони, но и недавно выстиранную простынь.              чего бы саков ни пожелал, артём не скажет ни слова против, для него это не имеет значения. он готов вырвать своё лихорадочно бьющееся сердце прямо у себя из груди, протянуть его сакову, держа в окровавленных ладонях, вроде как: «вот, держи, делай с ним что хочешь, да и со мной тоже. бей, вяжи, режь, ломай, собирай заново, — главное будь рядом. я вверяю себя тебе».        саша может сделать с ним что угодно, не столкнувшись при этом и с тенью сопротивления. артём разрешает, пусть кусает, царапает, хладнокровно тянет за все струны души разом, если только это доставит ему хоть каплю удовольствия.       и, возможно, отчасти в том и заключаются превратности судьбы, что, несмотря на то, что артём определённо позволил бы саше всё что ему угодно, по какому-то счастливому стечению обстоятельств, саков всё равно выбирает любовь.       артём думает об этом и ему впервые по-настоящему хочется произнести это глупое «protège moi» не по той лишь причине, что звучит красиво, а из-за того, что сам он точно с этим не справится, но он молчит, зная, что от такого саша его защитить, даже испытывай он такое желание, определённо не сможет. от такого спастись невозможно.