Момидзи

      — Хренов дождь, куда он меня только не позовёт...       Слабый зонт вот-вот сломается пополам от ливня; бамбуковый стержень был плохой идеей, только разве что для эстетики... Купол намокает так, что скоро будет мягче влажного листа бумаги. Чем дальше он шёл вглубь дороги, тем громче становилось вокруг. Люди так и кишат понаблюдать за осенним листопадом при закате, который совсем скоро наступит. Вокруг у всех какая-то романтика, но черт тебя побери: кому-то любовь и атмосфера слепого дождя с Солнцем, а кому-то сломанный зонт! У кого-то перед глазами уже мерещется красивая радуга, а кто-то кроме одной дороги ничего не желает видеть, глубоко обижаясь на непогоду. Уже и фонари зажглись в переулках: обычные японские фонарики под верандами. Одни их давно зажгли, как только Солнце перестало падать в их сторону, а другие только-только включают зажигалку. Отовсюду пахло специями и свежей горячей едой с кучами острых добавок. И ни на один запах Цукаса не оборачивался. Зато оборачивались к нему, смотря на такого бедного юношу, чья одежда свежо заполаскалась в дождь. Цукаса дожди не любил, совсем не любил! И особенно не любил, когда в какой-нибудь праздник начинается такая противная погода, а если он под него попадает, ещё и на улице, ещё и когда пальцем тычут..! О дайте дойти спокойно, наконец. Пусть хоть весь бамбук загорится, и вся еда также намокнет, как выглаженная перед выходом одежда. Очки сейчас от напряжения лопнут, как чей-то детский шарик сзади.       — Да вы как будто все не видели парней с зонтами из... Блять, — в лицо прилетел какой-то кленовый лист, холодный и весь мокрый! Над головой ещё сотни таких же и красных, и жёлтых — все перемешались в какую-то страшную кучу, в целое листочное торнадо, которое не успокоит сама природа; и бег детишек только рассеет этот клён и заставит летать дальше по всему городу, оставляя на каждом крыльце их по несколько десятков намертво засохших. По мостикам, соединяющих пару зданий, бегут семьи с детишками и всё время смеются; и у каждого свои заботы: провести вечер в аппетитной на вид забегаловке с уличной едой, посмотреть с высоты птичьего полёта на закат, загадать желание...       А кое-то с высоты птичьего полёта выделяется знакомым запахом благовоний, подзывая с высоты крыши. "Вот он где сидит, засранец" — подумал Цукаса, смотря на Руи, чья лыба была выше ушей. Тот смело игрался со своими парящими кицунэ, которые бы лучше при публике не показывать. Блондин махал руками, чтобы тот прекратил; но с зонтом в ладони это так нелепо выглядело, что только смог обратить на себя внимание окружающих.       Поднимаясь по лестницам пáгоды вверх, Цукаса встал на самый верхний этаж; и понять не мог, как Руи залез на саму крышу, которая и сама по углам была загнута. Ноги уже хотели было рваться на шпагат, лишь бы зайти хотя-бы на перила, но тут вниз спустилась кицунэ, словно пёрышко.       — Убери её, пока не увидели! — воскликнул Тенма, размахивая руками. В ответ послышался лишь звонкий хохот, и лисица сама подлетела к парню, посадив на спину. Резко взлетев вверх, из уст выбрасывались такие фразочки, что и сам от себя не ожидаешь! Такие крики и возмущения, а тот всего-навсего игрался за кицунэ, как за куклу, и водил Цукасу то вверх, то вниз, словно по горкам. Долго игра не продолжилась: когда уже Руи надоело, он подозвал лисицу к себе и наконец Тенма смог спокойно задышать. Точнее, перед этим ещё восстанавливать дыхание пару минут. Камиширо делал это, конечно, не со зла: побаловаться он любил, но ни в коем случае не чтобы ранить или измучать его до потери сознания, как однажды и было. После того случая парень стал внимательней, и в особенности вслушивался в то, как его дорогой человек реагирует: любой неровный писк, и он сразу заканчивает баловство. И сейчас его успокоить было нечем, кроме того, как приобнять за плечо и подозвать к ногам другую кицунэ, которая своими девятью хвостиками будет успокаивать и нéжить кожу.       И дождь к этому времени прекратился. Облака не смогли добраться до Солнца, посему вид теперь открывался на румяный закат, который сверху закрыт частично облаками; а частично они рассеялись по небу, и где-то даже видно звёздочки. Но самая большая Звезда, которая сейчас освещает парням лицо, оставалась чистейшей, да при этом не слепила до боли глаза. Смотреть на неё было так же залипательно, как на бумажный кораблик, плавающий по журчащей водичке в оттепель. И чужая рука до сих пор поглаживала плечо. Цукаса минутно задумывался, что Руи чувствует в эти моменты. Это их не первый раз, как они гуляют по крышам Токио, то и дело постоянно играют в прятки, где чаще всего Камиширо проигрывал, специально поддаваясь. Сейчас на его лице одна лёгкая улыбка, непринуждённая и будто бы влюблённая. Тенма потихоньку наклонял голову в его сторону, пока совсем не коснулся плеча. И он был не против. Руи быстро, но не сильно взъерошил чужие волосы и сказал:       — Сейчас весь закат пропустишь, уже засыпаешь?       А Цукаса правда готов был уснуть в таком положении. И с кицунэ под ногами.       — Озон очень усыпляет, после дождя голова болит.       — Я тоже бы вздремнуть хотел, представь себе палатку из сотен кицунэ! Но я ждал тебя, — на последних словах он так снизил тон, что мурашки по спине пробежались.       — Палатка из кицунэ? Ну ты и садист! — отсмеявшись ответил Цукаса, качая головой.       — Ты ещё удивляешься?       Руи стянул с себя пиджак и подозвал другую кицунэ, появившуюся как взрыв дымовой гранаты. Она теперь послушно служила вешалкой, всё строя себе хитрую гримасу. О, только пусть никуда далеко не улетит с одеждой.       — Не хочешь снять свой пиджачок? Моя лисичка послушная, не должна улететь.       — Ты издеваешься? Я шёл по ливню и весь мокрый сижу тут трясусь от холода, а ты ещё предлагаешь одежду снять... — он лицом отвернулся от Руи, поджав ноги к себе.       — Чтобы не заболеть сильнее, мокрую одежду в холод нужно снимать: ни то сам станешь сосулькой.       —... Тоже верно, — и он его послушал, сняв пиджак. На верх теперь осталась единственная рубашка, расстегнутая на верхнюю пуговицу. Кицунэ послушно взяла одежду и смирно легла неподалёку, свернувшись в пушистый белый клубочек, который вот-вот уснёт в тени. И всё тише становилось при закате — нет такого шума, как снизу. Осадок от дождя оставил неприятные, слабые головные боли. Чужое плечо сейчас мягче любой подушки, сидеть бы и вечно тискаться об него.       — Смотри-ка, — Руи запустил куда-то вдаль страшненькое пу́гало в форме фонаря. Правда пугало: рот словно оттаявший сыр под огнём, а единственный красный глаз на пол лица казалось выпадет в миг и прямо на людей снизу!       — Да что ж ты делаешь?! — возмущался Цукаса, сжимая чужие руки. Камиширо резко отдернул их, что неожиданно напугало блондина. Это было довольно грубо... Да и фонарь вернулся невесёлым, с опущенным зрачком подсаживаясь на другой конец крыши.       — Если бы ты мне руки зажал, он мог бы упасть, — аккуратно ответил Руи, дотрагиваясь до собственных запястий. — он хочет поиграться, видишь какой грустный теперь?       — Ты у меня спрашиваешь, будто я его мама...       — А ты не можешь побыть для него мамой?       — Но мы же не в браке состоим, ну в конце концов, Руи! — Цукаса отвернулся от него лицом, прикрывая краснеющие щëки. Правда же представил, если бы был мамой для этого монстрика.       — Не состоим, но... — Руи взял ладонь Цукасы. Смелый тон пропал, глазки как-то странно забегали, и тишина больно задушила обоих.       — Но? — Тенма повернулся к нему лицом, в ответ взяв чужую ладошку. Половина лица ещё освещалась алым Солнцем, а остальная часть скрылась в тень. Спящая кицунэ заинтересованно подняла ушки, немного пошевеливая хвостиком. А как же сейчас Руи сжато сидел, видимо, не ожидая таких событий. По неровному дыханию это так хорошо чувствовалось, но Цукаса старался оставаться в спокойствии. В таком сонном спокойствии, что не различишь внешний мир с ходячими грëзами в голове. Веки опущены, тело немного ослабло. — Руи, мы не состоим в браке, но?       Он не отвечал. Только минутно говорил. то "подожди", то "сейчас сформулирую". А потом и самого Тенму смутило это "но". И то, как тон внезапно сменился на серьёзный, и как движения стали совсем ласковыми, а с виду сухие и холодные ладони стали самыми нежными.       — Цукаса, — вздохнув, Камиширо взял вторую ладошку в свою. — мы в браке не состоим, конечно, — он неловко отсмеивался в сторону, так и заставлял Тенму искренне смеяться, что в очередной раз полюбил его улыбку. — но я точно так же хочу, чтобы я был твоим.       Блондин и не удивлён таким словам. Давно уже зная через всех его кицунэ, что он собирается скоро в "оцень волнуюсем плизнаться тебе", Цукаса только убедился в этих намерениях. Парень давно готов был к этим словам, уже сотни раз проговаривал их у себя в голове и придумывал куча исходов событий. Но волновался так, словно из головы всё вылетело и ничегошеньки не знал, и эти слова слышит в точности впервые. Очки уже так ужасно запотели, что чужого румянца на лице совсем не видно. Он снял их только ради этих янтарных глазок, сверкающих при свете, как настоящие драгоценные камни. Пошло случайное воздушно-капельное заражение этим детским смущением, что даже при всей прохладе вечера внутри груди сердце таяло, как тёплая карамель. Мимо пролетел кленовый лист, видимо, где-то с возвышенности неподалёку. Цукаса схватил его и в миг бросил куда-то далеко, а сам устремился ближе к Руи. Так резко, что оба не успели сориентироваться, как губы друг друга коснулись, ещё не успев удобно усесться. Их снова нахлынул секундный стыд, пока Камиширо не посадил блондина на бёдра. Они во второй раз коснулись друг друга поцелуем, позволяя языкам заиграться. Руки смелее захватили талию, щекоча приятную кожу. Влюбленные улыбки и движения на одном дыхании усыпляли лучше озона. Закатнее Солнце скоро сядет, а парни всё целовались, пока внутри всё горело ярче хлопка. Губы казались слаще любой сладкой ванили, оба долго утопали в ласках и тянущейся слюне, всё теплее и мягче прижимаясь к друг другу. Ладони Цукасы запустились к чужой шее, немного оголяя плечи. Стеснение куда-то пропало, и они позволили не сдерживать согревающие вздохи, слушая только друг друга, и больше никого на этом свете. Чувствовать только родные касания, родной запах. Никто им не мешал, только если от тихого ветерка волосы лезли в лицо. Руи заправлял чужие пряди за ухо и любовался Цукасой, этими милыми чертами лица, а потом снова и снова вливался в поцелуй, краснея до ушей, как же любит его. И Цукаса, казалось, уже давно любил Руи, что с чувствами вжился, но сегодня они заиграли совершенно с другими красками.       С этого дня период Момидзи теперь стал самым любимым. Сколько бы Солнце ещё не садилось за горизонт, их чувства никогда не пропадут, как эта Звезда за горизонт. Да и кому уже нужно это Солнце, когда самая яркая звёздочка сидит прямо перед тобой?