Агония

Их палаты расположены друг напротив друга, и Юджи не доставляет проблем посещать обоих почти каждый день, прозябая у коек по несколько десятков часов. Дни сливаются воедино, превращаясь в один бесконечный поток постоянного тревожного ожидания. Все неутешительно. Неутешительны их прогнозы, неутешительны последствия битвы, неутешительна ситуация в целом. Все вроде бы должно прекратиться за неимением двух главных злодействующих лиц, однако ни черта ничего не прекратилось. Словно наоборот, лишь стало хуже, неопределеннее. Страна была разрушена практически до основания. Даже не считая последствий битвы в Синдзюку, бои игроков Смертельной Миграции уничтожили огромное количество зданий и инфраструктуру городов. А повторная смерть тела Сугуру Гето не только положила конец его нынешнему пользователю, но и высвободила на свет огромное количество проклятий особого уровня. Оккоцу Юта — сильнейший действующий маг после временной смерти Сатору Годжо, погиб, борясь рука об руку с Маки Зенин, ныне считавшейся без вести пропавшей, что в данных обстоятельствах было равносильно признанию человека мертвым. Следом за этими двумя расправляться с последствием посмертного выброса проклятий были направлены Инумаки и Панда. Их тела так и не удалось обнаружить. Подавляющее количество оставшихся магов было убито Ременом Сукуной. Кашимо. Чосо, Хигурума, Ино и Кусакабе. Во время экстренной эвакуации при попытке спасти раненных, погибли Мива, Мей-Мей с братом, Утахиме и директор Гакуганджи. Благодаря их жертве, силой оставшихся в живых магов Стихийное бедствие, Король всех проклятий был умерщвлен. Решающий удар был нанесен мечом палача в огромную нечеловеческую спину. Все должно было закончится. Но все продолжалось. Не было даже секундного облегчения. Не было радости. Не было победы. Даже трупа только что поверженного чудовища не было, в отличие от огромного количества трупов соратников. Казалось, будто зло, с которым они только что сражались, просто исчезло. Переместилось, сбежало, реинкарнировало. Но не умерло. Вместо тела, испещренного черными линиями, тела с двумя ртами и двумя руками и с жутким изувеченным лицом, лежал лишь бледный как мел Фушигуро Мегуми в беспамятстве. Хана, что до этого с Ангелом занималась Сатору Годжо, тут же сменила пациента, оставив первого на Секо. Поле битвы утопало в крови. В одной лишь человеческой крови.

***

Медицинский отсек при токийском магическом колледже не был оснащен всеми необходимыми технологиями медицины, однако это было единственное место, где с большей безопасностью можно было воспользоваться аппаратурой жизнеобеспечения. Всю остальную Японию захватил хаос. Больше половины населения было уничтожено, все государственные структуры рухнули, не без воздействия со стороны Кендзяку еще до 24 декабря. Полиции и армии больше не существовало, каждый, кто имел или смог обеспечить себя оружием, теперь был сам за себя. Всю жизнедеятельность медленно парализовало. Множество электро- и гидростанций было разрушено проклятиями или во время битв с ними, производство постепенно прекращалось. Грабеж аптек и магазинов стал обыденным делом даже для тех людей, которые до последнего пытались воздержаться от подобного варварства и отчаянно надеялись, что правительство возьмет все в свои руки и наведет порядок. Но порядок наводить было некому. Люди, способные на это, давно были мертвы. Хаос, разруха, буквально падение цивилизации — все это обходит тебя стороной в больничной палате. Там, где есть только размеренный писк оборудования и белые, потрескавшиеся стены. Юджи сидел у Мегуми, когда тот очнулся. И взгляд, которым его одарили, Итадори уже был знаком. Этот взгляд он видел долгие годы, пока его старик угасал от болезни и старости. Поначалу Юджи был слишком юн, чтобы осознавать, что стоит за этим взглядом, но тяжелое чувство в груди всегда давило на него, стоило увидеть чужие тусклые глаза. Позднее он осознал, что это было. Наверняка кому-то еще, а точнее огромному количеству людей, известно, что значат угаснувшие глаза человека, лежащего в больничной палате. Их пустой взгляд, полный смирения, вяло скользит по присутствующим, не находя в них ничего для себя. Не находя в них повода жить. Бороться за жизнь. Ты просто это знаешь. Смотришь в ответ на уставшее, измученное болью — неважно, физической или душевной — лицо, и уже понимаешь исход. Ты — не тот, ради кого выберут продолжить свой путь. И когда ты заговариваешь с таким человеком, как бы бодро и весело ни звучал твой голос, ты уже осознаешь, что этот разговор — последний. Ты не задумываешься об этом, отгоняешь эту назойливую мысль как муху, делая вид, что ее не существует, уверяя пациента в том, что все в порядке. Делая вид, что все в порядке. Но он перестал обманываться. И он также не желает обманывать тебя. Когда серый пустой взгляд останавливается на его лице с безмолвной мольбой, по щекам Итадори начинают течь слезы. За окном завывает ветер, а небо такое приторно голубое, словно все хорошо, словно все в порядке и прямо сейчас не происходит очередная трагедия в жизни Юджи. В палате прохладно и свежо, тихо. Только писк и дребезжание оборудования, работающего на генераторе, и тяжелые хрипы Фушигуро разрывают эту тишину. Он дышит. С таким мучением, с таким трудом. Дышит. А еще смотрит. Этим взглядом, который Юджи хочет разучиться понимать. Хочет закрыть глаза и сделать вид, что ничего не видит. Ничего не знает. Но так не получится. Ветер воет все сильнее. Нужно быть громким, чтобы его перебить. — Нет, — говорит Юджи, и голос его надрывается, — нет, пожалуйста. Умоляю. Он знает, что это эгоистично. Все эти недели, пока чужие стеклянные глаза были вперены в потолок, Юджи понимал, что Фушигуро не в сладком забытие находится. Он там, в аду собственных мыслей, варится в котелке безумной агонии, пока Юджи сидит у его кровати в прохладной палате, подолгу вперив взгляд в красивое бледное лицо друга. Насколько жестоко это было, спасать его и беречь для ада на земле? Насколько ужасно решение сохранить жизнь, вместо того, чтобы обеспечить смерть и покой? Горячие слезы продолжают течь по его щекам, пока Мегуми вяло передвигает губами, продолжая просить о том, что Итадори сделать не в силах. Он потерял всех. Он уже думал, что потерял его. Так почему должен терять вновь? Почему все стремятся его покинуть, словно смерть гораздо лучше, чем жизнь рядом с ним? Почему всем позволено сдаваться, когда он сам такого себе простить не сможет? Юджи держит его за руку. Ластится к нему как собака, продолжая плакать и умолять. Он не озвучивает просьбу, ровно как и Фушигуро свою не договаривает до конца. Они словно молятся друг другу, хриплыми, ослабшими голосами. Но итог уже ясен. Можно быть упрямым, наивным, глупым, но покуда Итадори не слепой, пока видит этот взгляд, от понимания ситуации ему никуда не деться. Мегуми выглядит так, будто его пытают, заставляя оставаться в сознании. И вопреки горячей руке друга, сжимающей его ладонь, он не видит ни одной причины продолжать свою жизнь. Секо выгоняет его из палаты, тут же приступая к осмотру, и Юджи, простояв еще полчаса под дверью, хныча, как маленький ребенок, в конечном итоге уходит в другую палату. Он засыпает на краю постели Сатору, продолжая плакать даже во сне. Предчувствуя. Секо его не выгоняет, но только лишь потому, что он вряд ли хоть как-то может помешать пациенту, находящемуся в коме. Его будит душераздирающий женский крик. Вопль отчаяния, который за секунды прошибает тело ледяной водой с головы до пят. Заставляет застыть в ужасе. Сердце уходит в пятки, во рту пересыхает. Юджи не хочет выходить из палаты Сильнейшего. Словно тут он под защитой, даже если тот спит непробудным сном. Конечно. Ведь защита не только в силе. Но и в незнании. Если ты еще ничего не видел, значит ничего еще не случилось. Ничего не произошло, пока тебя на месте событий нет. Трусость порой обходится дороже смелости, и Юджи знает об этом не понаслышке. Минута промедления может стоить жизни. Хотя в ситуациях, как сейчас, этой минуте уже ничего не решить и жизнь никакую не спасти. Он медленно, словно время само начало растягиваться как резина, заходит к Мегуми. Тот будто бы спит, наконец-то выглядя действительно спокойным, впервые за долгие недели. Юджи так и замирает у захлопнувшейся за его спиной двери. На коленях перед койкой сидит Хана. Она безудержно рыдает, громко и жутко, воет и рвет на себе волосы. Иногда ее рыдания переходят в крик, внушающий ужас, но Итадори не находит в себе сил двинуться к ней. Он не отрывает взгляда от тела друга и вновь чувствует это отвратительное ощущение, когда тебе не нужно искать пульс, чтобы понять, жив человек или нет. Вот так просто. В больничной палате, пережив и огонь, и воду, и медные трубы. Сердце не выдержало — заключает Секо. Юджи навсегда запомнит тот день. Наверное, лучше любого другого дня, насыщенного битвами и всем таким прочим. Потому что именно эта, простая больничная смерть, положила начало новому стихийному бедствию. Разрушению, по силе превосходящему все прочие. И оно происходило прямо в сердце Итадори Юджи. Он не знает, как именно дальше развивались события. Утешил ли он Хану? Нашел ли хоть пару слов для нее, не разрыдался ли сам? Их выставила Секо или Иджичи? Выставили ли? Следующее, что Юджи помнит, это известие о том, что Хана убила себя, рухнув с двадцать четвертого этажа прямо на асфальт. Как смогла она умереть вопреки воле Ангела — неизвестно. Вопрос о возможном воскрешении остался открытым, тело хранится в токийском магическом колледже. Интересно, кто виноват. Он ли ее не уберег, или она его, эгоистично не предложив присоединиться? Палата Мегуми пуста, но все еще пропитана его запахом. Напоминанием, что он здесь был. Итадори спит на его постели, правда Секо позволяет ему это только после смены постельного. Хотя ему вот плевать. Он бы не побрезговал укутаться в простыню, на которой лежал его мертвый лучший друг. Закутаться бы, да посильнее. Поговорить не с кем. Иэйри выглядит ожесточенной, от нее словно веет злобой. Да и никогда она не была благоприятно настроена к ним. Что Юджи, что Хана лишь выводили ее из себя, мешая работать. И, наверное, где-то в глубине души, она испытала облегчение от произошедшего. Ее долг — лечить. Вот только и пациент тоже должен бороться за свою жизнь. Иначе никак. Она не бесчеловечна. Скорее, наоборот. Всем человеческим она преисполнена. В ее годы вложен опыт не хуже того, что некоторые собирают столетиями. Друзья и враги давно уже слились воедино. Впрочем, она и до произошедшего с Сугуру не делила мир на черное и белое. На него и Сатору. Теперь все время «посещения» Юджи тратит на сенсея. Иногда он плачет, робко беря чужую руку. Иногда рассказывает дурные анекдоты или читает ему книжки. Делает массаж от пролежней, проветривает палату, протирает пыль и приносит растения в горшках, которые вырастил сам. И лишь изредка спрашивает, намеревается ли Сатору вернуться к нему. Неважно, ответят ему или нет. Поговорить ведь действительно больше не с кем. Иджичи стал добытчиком. С утра уезжает в город пополнять запасы и разведать обстановку и только под ночь возвращается обратно. Даже его взгляд ожесточился, а рука стала тверже, хотя тот все так же робел перед Секо. Юджи предлагал помощь, но Иджичи отказывался всякий раз. Он рекомендовал тратить все свое время на учебу. Иногда даже следил за тем, чтобы Итадори действительно читал учебники. — Мир рушится, Итадори-кун. И спасут нас, в таком случае, только сила и знания. Теперь это были не только учебники по точным наукам и магии. Иджичи привозил книги о сельском хозяйстве и животноводстве, отыскивал самые разные наборы для изучения физики и химии на практике. Он был уверен, что совсем скоро мир окончательно рухнет у них на глазах. — Там и так, скоро, почти ничего не останется. Ездить будет бессмысленно. Дважды он возвращался раненным. И оба раза его ранили не проклятия. На самом деле, Юджи не понимал, как это возможно. Он, конечно, смотрел кучу фильмов про апокалипсисы, но там подобное наступало во всем мире одновременно. А что же тут? Как так, вдруг, они оказались отрезаны от остальной цивилизации и брошены на произвол судьбы? Впрочем, эти мысли были недолгими. Их легко можно было выбить из себя очередной тренировкой в зале или посещением палаты сенсея. Итадори задерживался в ней все чаще и чаще. Когда Сатору очнется, будет ли он тоже просить о смерти? Давно ли он заимел наглость называть его по имени в своих мыслях? Сатору захочет жить? А с каких пор ему кажется, что он имеет право голоса в этом вопросе? Сатору захочет умереть? Что, если да? Что он может сделать? Что может ему предложить? Сатору решит оставить его? Сатору оставит его? Постепенно этот вопрос стал зудеть в мозгу постоянно. Тревога накапливалась с каждым днем, не давая ни есть, ни спать. Порой от волн паники Юджи рвало, порой он замирал как истукан, добрые полчаса не находя в себе силы двинуться, нормально вдохнуть или сказать хоть слово. Годжо вообще хочет ли, чтобы они выдернули его из комы? Итадори все больше и больше времени проводил возле чужой койки. Впивался взглядом в красивое, уже такое родное лицо, и будто пытался прочесть мысли. Мир вокруг него больше не существовал. Если спросите, он не ответит вам, какого цвета стены были в палате, какую одежду он надел или что ел на завтрак, ел ли. Все внимание Юджи теперь было сосредоточено на одном-единственном человеке, в котором он видел смысл всего. Что-то в нем надломилось, заставив трепетные чувства юности паразитировать на травмах и страхах. Что вы видите? Где находитесь? С кем? Там хорошо или плохо? Там есть я? Если нет, думаете ли вы обо мне, скучаете ли, тревожитесь? Помните ли меня? Вы вернетесь ради меня? Буду ли я достойным поводом для вас, чтобы продолжить жизнь? Порой Юджи даже не замечал, как начинал плакать. Он сидел на неудобном кресле, забравшись на него с ногами и прижав к себе колени, неотрывно смотрел на сенсея и плакал, изводя себя новыми страхами. Поступите ли вы как Фушигуро Мегуми? Бросите меня? Оставите одного? Один раз Секо зашла прямо во время очередного такого экспириенса. Она бросила хмурый взгляд на дрожащего парня и начала проверять показатели пациента, некоторое время сохраняя тишину. — Всех на одного не равняй, — она закуривает сигарету прямо в палате, выдыхая дым в окно. Юджи бы взъелся на нее, но когда у тебя есть только один врач на всю округу, волей неволей начинаешь засовывать язык куда поглубже. — Или даже на двух, на трех, на десяток, на сотню. Тебе может попасться тысяча людей с одинаковым решением и тысяча первый, что решит иначе, — ее голос холодный и темный, как мешки под глазами. Но все же в ее словах больше сочувствия, чем Юджи рассчитывал. — А Годжо всегда был из таких вот, тысячи первых, — подытоживает Секо снисходительно, хмыкая как-то по-особенному горько. Ее взгляд скользит по Сатору, и, может быть, впервые на ее лице проскальзывают эмоции, которые вполне легко считать. — Вы совсем не боитесь? Вдруг мы лишь обречем его на большие страдания, вернув к жизни? — Ну, мы предоставляем ему возможность. Выбор, как ты уже понял, он будет делать сам. Наверное, именно тогда, впервые, у Юджи промелькнула мысль, что он не проживет и минутой дольше Сатору Годжо. Он просто не готов. Не собирается оставаться один. Если у других есть выбор, бросать его или нет, то и у него должен быть. Оставаться одному или нет. — Люди не боги. Что бы Сатору тебе ни говорил и чему бы ни учил. Нам может казаться, что мы уверены в том, что знаем, какая смерть для нас лучше. Но вот наступит ее момент, и даже самый сильный вдруг захочет отсрочить мгновение. Все изменчиво, особенно если это касается человеческих чувств. Мы сами над ними не вольны. Да, я жажду его спасти ради своих эгоистичных желаний. Но точно так же эгоистично его желание лишить нас своей жизни. Все мы эгоисты. Не захочет остаться в этом мире — мы его не удержим, но отчего же не попытаться. Она заканчивает неожиданно резко, потушив окурок о подоконник и выкинув бычок в окно. Больше не удостоив ни одного из них взглядом, Секо разворачивается на каблуках и быстро покидает комнату. Ей все равно, какой вывод сделают из ее слов или действий. Протереть подоконник от следов. Проветрить. Поправить плед на сенсее. Он действует на автомате. Мы не удержим? Испуганно кусая губы, Юджи душит в себе крик, чтобы его не выставили за дверь. Нет. Нет-нет, он готов на что угодно, лишь бы удержать. Пусть только Сатору откроет глаза, и он положит мир к его ногам. Даже такой, рухнувший. Лишь бы только… Лишь бы… Сатору открывает глаза спустя месяц. Ему очень повезло с такими преданными сиделками, ведь тело не в таком уж дурном состоянии — ему явно уделяли должное внимание. Мелкие недочеты он вмиг поправляет обратной техникой, во всей красоте презентуя свои никуда не девшиеся умения. Он упрямо весел, удивительно благодарен и спокоен. Юджи ждал его боль, его гнев или страх, но никак ни это. По-взрослому собранный, взвешивающий всю полученную информацию и не принимающий решения на ходу — Сатору поражает и волнует таким поведением одновременно. Это хорошо? Или плохо? О чем он думает, что переживает сейчас? Неизвестность сведет Итадори в могилу. Он не отходит от сенсея ни на шаг, цепляясь за него, как за спасительный круг, и все ждет, когда Годжо сделает ему замечание или просто подшутит над таким поведением, но тот ничего подобного не делает и не говорит. Его объятия бережливей, нежели раньше, взгляд более ласков и снисходителен. Он и сам будто не прочь его присутствия. Спустя пару дней Сатору замечает, что его ученик спит у него под дверью. Сначала это не кажется ему странным. Он понимает, насколько болезненно состояние Юджи сейчас, и думает, что тот лишь пришел пожелать спокойной ночи перед сном, чтобы убедить себя, что с его драгоценным сенсеем все в порядке. Так все и происходит, вот только после Итадори не уходит. Как сторожевой пес он остается по ту сторону двери, и в первый раз Годжо не обращает на это внимания лишь по причине собственной усталости. Последствия боя периодически сказывались на нем, замедляя реабилитацию. Но на второе утро Юджи не успевает покинуть коридор вовремя, и Годжо застает его там. Полусонным, нервным и измученным, сжавшимся в комок у его двери. Даже тогда он ничего не говорит. Шокированно распахивает свои невероятные глаза, обрамленные пушистыми ресницами, подхватывает юношу на руки и заносит в свою комнату, укладывая на постель. Снимает только что надетую одежду, заползает к нему под одеяло, обнимает и засыпает, успокаивая своим равномерным дыханием. И это ощущается хорошо и так правильно. Словно это нормально. Словно все происходящее — в порядке вещей.

***

Юджи снова просыпается от кошмара. Там, во сне, он вновь и вновь видит Фушигуро, лежащего на больничной койке с пустым взглядом. Во сне проходит несколько десятков дней, и каждый день Фушигуро молит о смерти. Умоляет убить, прекратить все это, рыдает как дитя и задыхается от ужаса. Но не умирает. Юджи приходит к нему изо дня в день, и с каждым разом тот плачет все сильнее, навзрыд, кричит так, что сердце рвется на части, а после начинает шептать, тихим сиплым голосом, так, что ничего не расслышать, и Итадори приходится наклониться к нему ближе. — Это все ты, Юджи, ведь так? Я проклят тобой? За что? Ведь это все ты, верно? Это никогда не был Сукуна, это всегда был ты. Ты — вот самое ужасное, что происходило с человечеством. Ты распоряжаешься тем, как все умрут. Ты-ты-ты. За что? За что ты так со мной? С Нобарой? С Нанами? Оглушительный крик заставляет Юджи отпрянуть. Он не замечает, когда по щекам начинают течь слезы, он может только слышать этот безумно громкий шепот, эту кричащую тишину. Он просыпается с воем, захлебываясь в рыданиях в руках Сатору. Тому не впервой успокаивать его после кошмара. Большая горячая рука Годжо плавно скользит по спине в утешающем жесте. — Тш-ш, Юджи, все хорошо, все хорошо. Тише, солнце, ты тут, со мной, все хорошо. Юджи жмется к нему, как оголтелый, вжимается в чужую крепкую грудь со всей силой, словно хочет спрятаться, и медленно успокаивается. Всякий раз ему стыдно как в первый, и они об этом никогда не заговаривают. У Сатору, казалось, кошмаров не бывало. Но он и спал меньше, и контролировал себя куда лучше, так что правды Итадори никогда не узнать. После этого специфичного утреннего ритуала, они медленно поднимаются. Вместе умываются и чистят зубы, даже в душ идут вместе. Без романтического или сексуального подтекста. Они просто делают все возможное, чтобы практически не расставаться в пределах своей квартиры. Юджи впадает в истерику, если Годжо не находится в поле его зрения дольше получаса. Забыться позволяет только работа и улица. Дома же они не расстаются, в разных комнатах не бывают. Пока Итадори готовит завтрак, Сатору читает газету. Газету, хах. Мог ли он подумать пять лет назад, попав в Тюремное царство, что мир уже никогда не будет прежним, не будет таким, каким он его запомнил? Они едят в умиротворяющей тишине — Юджи не отвлекает старшего от чтения новостей, послушно ожидая, когда тот заговорит первым. Он часто теперь такой. Послушный. Тихий. Лишь изредка прежнее озорство проскальзывает во взгляде и тут же исчезает под грузом прожитых событий. Порой Итадори вспоминает, как упрямо поднимался вновь и вновь после всякого своего поражения, как шел вперед с непоколебимыми принципами и идеалами. Порой он не понимает, в какой же момент стал слабым и бесхребетным. За окном полуразрушенного дома, в котором они обосновались, тишина. Машин тут теперь не встретишь, да и людей в сотни раз меньше. Никакого шума улиц. Ничего, что напоминало бы о прежней жизни мегаполисов. Сатору откидывает газету в сторону, быстро сминает еду, чудом не подавившись, и с любопытством начинает расспрашивать про планы на день. Юджи собирается посвятить выходной уборке, а после поваляться в постели с найденными недавно в одной из заброшенных квартир томиками манги. — Мм? Разве ты не говорил что-то о прощальной вечеринке? Она ведь должна быть сегодня? — Не думаю, что стоит идти. Хочется, э, спокойного вечера, что ли. — Ну уж нет, звучишь как какой-то старикашка! Где это видано вообще, Юджи-кун? Я все еще не могу понять, почему ты решил уйти с работы, где тебе так нравилось, но уж вечеринку в свою честь ты посетить обязан. И как следует развлечься тоже. Если ты придешь домой не пьяным в зюзю, я тебя даже на порог не пущу! Юджи корчит жалобную мордашку и пытается намекнуть на плохое самочувствие, но Сатору читает его как открытую книгу. Вопрос остается открытым (явно не для Годжо), и они принимаются за уборку. Откровенно говоря, Итадори не ожидал пособничества, но Сатору во всяком случае не оставил бы его одного в выходной мучиться от приступов паники. А еще он удивительным образом все ответственнее стал подходить к их совместной жизни, стараясь разделять с Юджи домашние обязанности. Это было забавно. Смотреть, как взрослеет и без того взрослый человек, переживший столько, сколько другим и не снилось. Ну, если не считать Юджи, которому теперь много что снится. Со стороны, пожалуй, можно было подумать, что они вдвоем все тщательнее работают над своими отношениями, в особенности, Годжо. Впрочем, никаких отношений не было. Ближе к вечеру Юджи практически насильно переодевают и готовят к вечеринке. Вместо привычного ему черного безразмерного худи, Сатору заставляет надеть красную толстовку — конечно, не ту, что прошла огонь и воду, но все же. Еще он упрямо пытается сделать ему укладку, но с одной только расческой и водой тут мало чем поможешь. Годжо вертит его и так, и эдак, пытаясь убедиться в респектабельности, на что остается лишь фыркать. — Итак, Золушка, правила бала таковы: не появляться раньше двенадцати, употреблять спиртные напитки и веселиться на полную катушку! — Вы же сами алкоголь не пьете. — Ну ты то пить умеешь, это мы выяснили. Так что все в порядке. Я хочу, чтобы ты хорошо отдохнул в компании своих любимых коллег, которых бросаешь по непонятной мне причине! Юджи лишь закатывает глаза. Ему предложили работу с оплатой в три раза больше — разве это является непонятной причиной? В их тандеме зарабатывать мог только он. Сатору, с его мощными проклятыми техниками, занимался тем, чтобы обеспечивать хотя бы мнимую безопасность от все еще бушующих проклятий. Вот только теперь негде было найти людей, которые бы платили за нечто подобное. Сильные проклятия появлялись стихийно и требовали моментальной ликвидации, так что некогда было ставить условия об оплате, а после изгнания попробуй докажи, что работал ты, а не любой другой. Да и новоизбранные местные органы самоуправления менялись с завидной скоростью и каждый раз по-разному относились к магам. В конечном итоге, Годжо теперь занимался все тем же важным, но уже неблагородным делом, а Юджи обеспечивал их быт. — Я приду к десяти. — Не смей даже думать! А вообще, знаешь как мы поступим... Я зайду за тобой. Хочу, чтобы ты действительно оторвался по полной, поэтому ни о чем не думай, до дома я сам тебя доставлю. Если бы был толк спорить, Итадори бы попытался, но после пяти лет совместной жизни, он давно уже понял, когда Сатору действительно не готов на уступки. Остается лишь обреченно вздохнуть и кивнуть. Ладно. Уже на самой вечеринке Юджи чувствует толику благодарности за то, что старший заставил его прийти. Он действительно привязался и к этому месту, и к коллективу, так что побыть с ними еще немного было вовсе не в тягость. Они с Сатору не так уж и плохо жили на деньги, которые платили здесь и до некоторого момента Итадори даже не задумывался о том, чтобы найти место, где платят больше. Но к чему об этом. Несмотря на все наставления Годжо, Юджи достаточно скромен в распитии выпивки, ведь ему совсем не хочется заставлять Сатору нести его домой в состоянии нестояния. Однако игра за игрой, беседа за беседой, и он уже не так трезв, как желал быть изначально. В какой-то момент Юджи выходит на улицу и, о, знаете, ну, эта роковая ошибка, когда в помещении ты чувствуешь себя умеренно пьяным, но стоит освежиться и все идет кругом. Вот тут-то его и подлавливают. На крыльце ресторанчика сидит Чиюки, которая сразу находит взглядом того, кто потревожил ее покой. Она настойчиво усаживает Итадори рядом и даже делится сигареткой, а ведь они сейчас невероятная роскошь. Итадори не чувствует себя зависимым. Он попробовал однажды. Пробовал еще пару раз. Но все же даже после самых ужасных, отвратительно мучительных дней, куда приятнее было поскорее оказаться в объятиях Сатору, нежели выдыхать дым на балконе. И все же он закуривает. Располагает и атмосфера, и количество выпитого. Да и отказываться невежливо. Более того, если не курить, так придется просто сидеть рядом, а это еще более неловко. Эта девушка странная. Хотя сейчас любого так можно назвать. Все они пережили не лучшие дни Японии, так что, чего таить, сейчас трудно найти человека полностью уравновешенного и адекватного. Но все же, Чиюки по-особенному странная. — Ну так что, уходишь? — Ага. — Чудно. Юджи удивленно мычит в ответ. Они, конечно, никогда особо плотно не общались. Но все же Чиюки первая, кто не просто не пытается отговорить его от увольнения, но еще и этому радуется. Чем это он ей не угодил? — Извиняй, просто я жду не дождусь теперь твоего рассказа. — Чего? — время словно откатывается назад, в те добрые времена, когда Юджи частенько делал такое глупое недоуменное лицо. Ах, как тогда все было просто. — Слушай. Ты, верно, не замечал, но мы живем с тобой всего в паре домов друг от друга. И не то чтобы я следила, но волей-неволей пару раз мы сталкивались, даже если ты не замечал. Итак, добродушный тихий паренек, словно забитый жизнью по самое нехочу, живущий с мужиком явно лет на десять старше себя. Как у тебя все так сложилось? — она поворачивает к нему голову, и глаза ее горят искренним любопытством, что, в целом, даже не позволяет взбеситься. Сложно понять, как нужно отреагировать. Смысла отрицать нет, ровным счетом как и смысла объясняться. Какое вообще ей дело? Прочитав немой вопрос в карих глазах, Чиюки с легкостью на него отвечает. — Ты ж исчезнешь. Можешь не бояться открыть любые свои секретики. Теперь, в этом нашем мире без соцсетей, гораздо проще делиться всем, что есть на душе, тебе так не кажется? Нет страха, что кто-то кому-то что-то расскажет. Как минимум потому, что теперь достаточно просто не посещать то место и тех людей, и больше тебя никогда не найдут. В мире без связи друг с другом, так очаровательно просто исчезнуть ото всех нежелательных встреч. Мы теперь с легкостью меняем дома, работы, людей, ах! Юджи согласно мычит, едва ли улавливая суть чужого монолога. Он уже не маленький мальчик и знает, что вот такие сумасбродные якобы философские разговорчики с завидной периодичностью случаются на всяких пьянках. Ничего нового тут нет. — Я просто… Я просто человек такой. Не знаю. Сложно объяснить. Кому-то легче, когда он выскажется, понимаешь? Таких людей много, они готовы без умолку рассказывать о всех своих бедах, и это помогает им потом встать и идти дальше. А у меня наоборот. Мне слушать надо. Помнишь программы по телеку, которые раньше были? Со всякими треш-историями всяких бедных семей, про разборки, и прочие страсти. Я вот раньше их и смотрела. И мне становилось легче. Понаблюдаю за чужим хаосом, и свой упорядочится. Но сейчас такого нет. Вот я и предлагаю. Окажи мне услугу. У тебя в глазах такой ужас, что мне любопытно до боли. Ты выскажешься и исчезнешь, а я послушаю и забуду. Между предложениями она делает долгие пьяные паузы. Затягивается, выдыхает дым. Косо смотрит, отслеживает его реакцию на все сказанное. Юджи упирает взгляд в небо и ежится от постепенно пробирающегося под толстовку холода. Поговорить. Высказаться. Предложил бы ему кто это сразу после смерти Фушигуро, так он был бы счастлив, наверное. А сейчас. Что толку? Ему от этого разговора ни жарко, ни холодно. Он уже сломан, разрушен, изодран, тут выговориться недостаточно. Тут нужно все доломать и заново отстроить, но Итадори не хочется. Его все устраивает. Юджи думает лишь немного поддержать разговор и вскоре уйти в помещение. Сбежать за напитком или отлить, неважно, просто уйти, поняв, что слова не помогут. Однако стоит лишь начать говорить, и все оказывается чуточку сложнее. — Ну и что ты хочешь знать? — Все? Кто тот мужик, ради которого ты пашешь с утра до ночи, на которого смотришь взглядом преданного щеночка? Что вас связывает? Давно вы так, парой держитесь? Что случилось с тобой во время той заварушки в Сибуе? Кем был до этого? — Просто школьником. Ну, знаешь, — Юджи неопределенно пожимает плечами, цепляясь за последний вопрос. — Мой дедушка умер незадолго до… всего. Я, вроде как, остался сиротой. Тогда и повстречал сенсея. Ее глаза загораются в восторге, она присвистывает, усмехаясь. — Так он еще и твой сенсей? Воу, вот это мощно. Он правда не понимает, что заставляет его продолжить говорить. Тот ли факт, что слушатель она неблагодарный — не из тех, кто пытается выдавить из себя ожидаемую реакцию на каждое слово, принести свои сожаления и утешить. Или, быть может, привлекательно само осознание, что ей побоку, ей плевать, какая там ситуация, насколько она черна и моральна, и все прочее. Неважно. Юджи вдруг начинает откровенничать и замолкнуть уже не может. — Он с самого начала был просто… вау. Сильный, добрый, интересный. Излучал чувство безопасности. Я привязался в мгновение ока. Влюбился, наверное, еще быстрее. Мы, э-э, одновременно сходились и не сходились характерами. Могли много дурачиться и веселиться вместе. Но, в то же время, его взгляд на мир и на его собственную жизнь казался мне в чем-то жестоким. Но, все же, мы круто ладили. Чиюки докуривает сигарету и поджигает следующую. У Юджи в руках тлеет бычок. Он вдруг вспоминает о прошлом без той душераздирающей боли, без рыданий. Он вспоминает о своих чувствах, и они с теплотой отдаются где-то внутри. За этим следует горечь. Если бы он мог, если бы он смог уберечь те свои чистые чувства. — Во мне играл юношеский максимализм. Я верил, что все возможно. Что я все смогу. Я мечтал вырасти поскорее и показать ему всю силу своей любви. Думал о том, как сам буду защищать, готовить завтраки, соблазнять и все такое. Мне казалось, что я вырасту достойным. Окуну его в свою любовь, буду нежить в ней и сам буду счастлив. — И что где пошло не так? — Сибуя. Юджи резко теряет воздух. Секундный приступ паники одолевает его, не давая сделать вдох, но прекращается все еще быстрее. Он даже не успевает протрезветь. — Я был там. С друзьями и другим наставником. Он умер у меня на глазах. Моя подруга тоже. Сатору я тогда потерял, и единственной целью поставил его найти, но не смог, не смог и все пошло наперекосяк, все было просто ужасно. Их ненадолго прерывает вышедший подышать менеджер. Он что-то нечленораздельно спрашивает, уходит и возвращается с двумя стаканами алкоголя и пледом, который накидывает на беседующих. На секунду Юджи задумывается, будет ли у него еще когда-нибудь такой заботливый начальник. Он тушит бычок и начинает медленно цедить принесенный напиток. — Потом было много всего. Я потерял почти всех дорогих мне людей. Мой друг и Сатору были в тяжелом состоянии. Друг пришел в сознание первым, но. Но. В истории Юджи всегда есть отвратительное, безжалостное но. Ничто не заканчивается хорошо, если это рассказ про его чертову жизнь. Он начинает задыхаться и с трудом приводит себя в порядок, продолжая заливать в себя алкоголь. — Он не выдержал произошедшего. Взглядом просил меня убить его. Но это и не понадобилось, он умер в скором времени. Сердце не выдержало. Его девушка вышла в окно. Ну, не совсем девушка. Была нашей знакомой, влюбленной в него до… беспамятства. Чиюки снова присвистывает, но в этот раз уже совершенно безрадостно. Она слушает жадно, но сожаления на ее лице нет. Это нормально. Сейчас практически вся Япония кишела людьми, потерявших всех и все. Если сопереживать каждому, сопереживалка не вывезет. — Сатору очнулся немногим позже. Тогда все и… рухнуло. — Вот это поворот. А разве не должно было быть наоборот? Чудесное спасение любовью двух сердец в этом ужасном мире? Кто бы мог подумать, что ему будет так жизненно необходимо рассказать. Рассказать все. Еще буквально несколькими минутами ранее, он был уверен, что жаждет избежать разговора, но сейчас не может остановиться. Слова выходят из него желчью, на мгновение даря облегчение. — Все рухнуло. Я не знаю, почему так. Не могу объяснить самому себе. Просто я словно потерял всего себя. Я до ужаса боялся, что он оставит меня. И это не преувеличение. У меня случалась истерика всякий раз, когда он подолгу не был рядом. Я цеплялся за него, спал у двери, ходил хвостиком. Когда мы начали жить вместе, я пообещал себе сделать все, чтобы он никогда от меня не ушел. Я просто не хотел, чтобы и он оставил меня. Последний мой дорогой человек. Я не знал, что буду делать, если он тоже решит умереть, или решит жить отдельно от меня, или не захочет видеть меня. Я не знал, и не знаю, как теперь существовать без него. Я все готов сделать, лишь бы он оставался рядом. Юджи допивает все залпом, отставляет стакан в сторону и сжимает ладони, впиваясь ногтями в кожу. — Моя любовь... уже одержимость, мне так кажется? — Юджи морщится от того, как убого это звучит. — Теперь я твердо осознаю, что не проживу и минутой дольше него. Нет, ни за что. Что бы он ни попросил, я выполню все беспрекословно. Чего бы ни пожелал, так я в лепешку расшибусь. Меня без него попросту нет. Все самое дорогое для меня — Сатору. Он как-то обмолвился, что хотел бы вновь ощутить привкус той роскошной жизни, что у него была — и вот я нашел работу с оплатой в три раза выше. Он однажды сказал, что скучает по фильмам, и я смог разобраться в этом чертовом батарейном телевизоре. Если ему станет скучно, я готов буду стать шутом. Если он захочет причинить мне боль — я позволю ему это без раздумий. Попросит ноги раздвинуть — раздвину. С каждым словом, с каждым выдохом что-то гаснет внутри него. Странно это ощущать, ведь чему там гаснуть, у него там пепелище и только. На жалкую секунду, он вспоминает, как все начиналось. Как впервые встретился с Фушигуро. Проглотил палец, спасая друзей. Столкнулся с Годжо, буквально лицом к лицу. Переехал и поступил в магический колледж. Завел новых друзей, влюбился. Был уверен, что сможет помогать людям и избежит казни, которую считал незаслуженной. Он думает о том, как они с Сатору постоянно куда-то ходили вместе, словно парочка. Как он жил у него в доме, узнавая все больше и влюбляясь все сильнее. Как переживал о том, чувствует ли сенсей хоть каплю той привязанности, которую ощущал он сам. Как мечтал признаться, как только выпустится. — Я не был таким. Зависимым, слабым, подчиняющимся целиком и полностью. И моя любовь такой не была. Жалкой и одержимой. И это все... это все неправильно и отвратительно, но оно просто... есть, и, я надеюсь, будет, потому что я не знаю, что делать, если у меня не станет даже этого, не станет его, — Юджи не замечает, как начинает задыхаться от паники. Его глаза застилают слезы, в горле ком, который настолько болезнен, что хочется выть. Забавно, что этот вечер заканчивается вот так. “Нет”, — следом за этим, думает Юджи. Это вполне логично. Потому что все, что он способен чувствовать в отсутствие Сатору — это боль и панику. Ему должно быть стыдно, но в такие моменты все его чувства вырубаются напрочь. Абсолютно все мысли во время паники у Юджи сосредотачиваются на Сатору Годжо. И его рядом нет, его рядом нет, его нет — это единственно важное, самое ужасное, что происходит. Он не замечает, как начинает задыхаться в рыданиях, как дрожит. Он не видит, как Чиюки, строя озабоченное лицо, пытается привести его в чувство. Не слышит ее слов, не чувствует ее руки на своих плечах. В жалкой попытке остановить паническую атаку, она собирается прижаться своими губами к его — когда-то в какой-то из жалких дешевых мелодрам она видела подобный способ, но неожиданно чужие большие руки дергают юношу на себя, привлекая в объятия. Чиюки понятия не имеет, как смогла не заметить рухнувшего на крыльцо рядом с ними того, кто сейчас бережно сжимал в своих объятиях трясущегося юношу. Он удостоил ее лишь одним ледяным взглядом, и этого хватило для произведения нужного впечатления. Глаза цвета неба, такие яркие, будто нечеловеческие, резали словно нож и заставили застыть на месте. Вопреки этому, слышался низкий, мягкий голос. — Юджи, солнышко, я здесь, с тобой. Ну же, посмотри на меня, малыш. Бледноватые губы прижались к макушке рыдающего Юджи, руки капканом обхватили дрожащее тело, осторожно сжимая в оберегающем жесте. — Ну что же ты, дурачок. Я беру свои слова назад, пить ты не умеешь, солнышко. В голосе звучит улыбка, он сочится нежным теплом, и это успокаивает получше всякой валерьянки. Юджи крепко цепляется руками за ткань чужого свитера, зубами впивается в собственные губы, стараясь приглушить все еще срывающийся с уст плач. Медленно, но верно он приходит в себя. Сатору здесь, с ним. Сатору, Сатору, Сатору...

***

Он не помнит, каким образом они оказываются дома. Смутными, искаженными воспоминаниями в голове мельтешит окончание вечеринки для него. Наверное, Сатору нашел в себе вежливость познакомиться с его коллегами. Наверное, они попрощались, прежде чем уйти. Наверное, все вежливо промолчали по поводу того, как Юджи дрожал и трясся, шмыгал носом и тер покрасневшие глаза. Дома Сатору кутает его в плед и усаживает между своих ног на кровати, аккуратно отпаивая горячим чаем с рук. Его голос нежный, мягкий, низкий и тихий, очень успокаивающий. Его руки, очень аккуратные и бережные, гладят Юджи как фарфоровую вазу. Все его тело следует лишь одной цели — укутать собой, защитить, укрыть. Его глаза внимательны к любой дрожи, к каждому движению юноши в его руках. Юджи не понимает, почему Годжо так терпелив с ним, почему просто не выбросит как сломанную игрушку, не оставит, чтобы он мог в следующую же секунду закончить свою жизнь. Конечно, Итадори видел в нем только хорошее, но он также прекрасно осознавал, что Сатору никогда не был волонтером, помогающим без всякой задней мысли. Он спасал слабых, безусловно. Но никогда с ними не возился. — На моей последней миссии я наткнулся на один пригородный домик, не так далеко. Он рядом с лесом, но и дорога там есть. Во дворе скважина, небольшой огород, еще даже не совсем заросший. Местные сказали, что семья, живущая там, уехала в Америку с концами. Соседей рядом нет, но если пройтись полчаса, люди будут. Одна пожилая пара там держит корову и коз с овцами. Может, мы тоже попробуем? — Что? — уже более расслабленно, со смешком уточняет Юджи. — Держать овец? — Всё. Жить в доме, вести огород, может и впрямь иметь какую-то живность. Помнишь, когда ты смотрел у меня фильмы, обучаясь, ты говорил, что было бы славно жить вот так, в отдалении, — Сатору почти мурчит, потираясь подбородком о его макушку, пока мир Юджи перезагружается. Нет. Это то, чего может когда-то и хотел он. Но не то, чего хотел Годжо. А как же поближе к цивилизации? А как же его вскользь упомянутое желание улететь? Куда-нибудь, где он сможет покупать сладости, по которым скучал. Куда-нибудь, где он вновь сможет найти последние модные новинки за сотни тысяч долларов. Куда-нибудь в пышущий жизнью мегаполис. Юджи уволился, потому что его нынешней зарплаты хватало только на то, чтобы вполне комфортно существовать в тех условиях, которые у них уже были, но не больше. Юджи нашел не самое лицеприятное место, в котором занимались не самыми светлыми делами, потому что там платили в несколько раз больше, а он все еще был в хорошей форме. Уехать жить в пригород? Не смешите его, будто Сатору создан для жизни в деревне. Итадори не может сдержать нервный смех. — Вы, кажется, не понимаете, о чем говорите. — О-о, да брось, Юджи, не такая уж я и неженка! Мне кажется, нам будет славно вдвоем, в уединении, так почему нет? — Вы просто думаете, что никогда не сможете улететь? Не переживайте об этом, ладно? Я быстро заработаю на билет, обещаю, — Юджи знает, что сможет сделать это, потому что смысл его существования в том, чтобы делать всё для Сатору. И, быть может, два билета он не потянет, даже если станет самым популярным мальчиком на новом рабочем месте, хах, но билет для Годжо он достанет любой ценой. И, зная, что его любовь улетит туда, где будет чувствовать себя комфортно, Юджи сможет покончить со всем с полной удовлетворенностью внутри. — Нет, ты не станешь, — легко отвечает Годжо, чуть крепче сжимая руки вокруг него. Он убирает подбородок с макушки юноши и прижимается губами к его шее. Не целуя, просто прикасаясь, дыханием вызывая мурашки. — Я справлюсь, Годжо-сан, вы… не беспокойтесь об этом. — Единственное, о чем я беспокоюсь — это ты. И ты не будешь работать в том месте и зарабатывать таким образом, Юджи, — отрезает Сатору голосом, не терпящим возражений, а Итадори лишь вздрагивает от удивления. Он настолько не ожидает этого, что резко поворачивает голову, пытаясь посмотреть на Годжо и почти стукается с ним носом, так близко тот склоняется к нему. — Чт… Как? То есть, о чем… — С твоим синдромом спасателя и неумением лгать и увиливать просто поверить тебе на слово? Брось, Юджи, я проверял каждую твою работу на уровень опасности, и я определенно не собираюсь даже думать о том, чтобы ты работал в борделе. — Это не совсем… — О, перестань, даже ты не настолько наивен, чтобы верить, что там работают хоть какие-то правила. Я был там сегодня. И, какая жалость, от того места и камня на камне не осталось. — Но все в поряд… — Юджи замирает на полуслове, осознав сказанное Сатору. Он поэтому так отчаянно пытался сбагрить его на вечеринку, ходил на разведку? И зачем тогда Итадори увольнялся, если его новое рабочее место уничтожено? У Юджи нет беспокойства по поводу методов Сатору, нет злости или недовольства. Он сосредотачивается на проблеме. Он уволился в никуда, а деньги все еще играют роль даже в полуразрушенном мире, и это действительно проблема, и ему стоит найти… Сатору перебивает его мысли. — Свой дом, огород и природа вокруг. Иджичи же научил тебя выживать. Я тоже быстро всему научусь, я же Сильнейший. Заведем домашний скот. — Вы ведь даже не представляете, насколько это сложно, да? Если земля уже успела сильно зарасти, первые года будет тяжело что-то вырастить. Скот тоже нужно где-то, прежде всего, купить. И как вы будете оттуда добираться на миссии? — забавно все еще называть работу Сатору миссиями, но Юджи не придумал другого обозначения. — А я не буду. Недоумение так явно отражается на лице Юджи, что Сатору хихикает, довольный тем, что добился такого эффекта. Однако за этой безмятежностью стоит что-то… Юджи не уверен. Что-то темное. Усталость? Разочарование? — Нет никакого прока в том, чтобы мотаться по всей Японии, защищая тех, кто этого даже не понимает. Я уничтожил все проклятия особого и первого уровня, и они больше не представляют существенную угрозу. С остальными люди справятся, либо начнут адаптироваться, — Сатору обнимает его крепче, откровенничая, и Юджи жадно внимает каждое слово, стараясь дать ему ту поддержку и верного слушателя, в котором он нуждается. — Я больше не хочу стараться для других. Не хочу уходить от тебя, расставаться на долгое время. Не хочу, тревожась, думать о том, что с тобой и как ты без меня, если можно просто не разлучаться. Мы лишь вдвоем, живя для себя в покое и уединении… — Разве тебе не наскучит? — уточняет Юджи, обеспокоенно кусая губы. — Нет. Мне наскучили постоянные эмоциональные потрясения. Размеренная, спокойная жизнь будет вполне в новинку, — фыркает Сатору и потирается носом о макушку Юджи, заставив его улыбнуться. — Юджи. — Сатору? — Я болен так же, как и ты. Сломан так же, как и ты. Одержим так же, как и ты, а может даже хуже, — шепчет он, забираясь рукой под толстовку. Она скользит вверх, к груди, и надавливает на кожу, несильно, где-то в районе сердца. Словно желая ощутить сердцебиение, убедиться в том, что оно на месте. Что столь важный орган не вырван, а вместо него не кровоточит зияющая пустота. — Ты даже не замечаешь этого, но я буквально постоянно тебя контролирую. Я нуждаюсь в том, чтобы знать где ты, в безопасности ли ты, как ты себя чувствуешь. Я рад тому, как ты зависишь от меня в эмоциональном плане, и я постоянно был обеспокоен тем, что не могу сделать так, чтобы ты зависел от меня финансово и как-либо иначе. Я думаю о том, что должен быть более обеспокоен твоим моральным состоянием, но я не могу беспокоиться об этом, потому что я сам чувствую нечто похожее и не представляю, как буду жить с мыслью, что ты можешь жить без меня. Кажется, подобное больше никогда меня не устроит, — объятия, в которые Сатору кутал его, становятся все крепче, Юджи ощущает их стальной хваткой, но от этого ему только спокойнее. Мысль, что он нужен Сатору так же, как и Сатору ему жизненно необходим, на удивление, заставляет абсолютно все волнения и тревоги замереть как по щелчку. Это странно ощущается, но тот факт, что они вместе одинаково разрушились, треснули так, чтобы идеально подходить друг к другу, заполняя собой пробелы, — этот факт вдруг стирает всякое беспокойство о том, какими ненормальными они были. Юджи ощущает что-то, отдаленно напоминающее ему радость. Он давно не испытывал чего-то подобного и ему трудно сразу определить эту эмоцию. Но все же он чувствует улыбку на своем лице, счастливый румянец на щеках. Глаза слезятся, но, впервые за долгое время, не из-за страшного кошмара или панической атаки. — Ты уверен? Ты точно этого хочешь? — сипит он задушенным от восторга голосом. Пожалуйста, пусть это будет да. Если это то, что сделает Сатору счастливым, если вещи, о которых когда-то думал и мечтал Юджи могут сделать счастливым Сатору, то он правда готов молиться богам за этот дар. — Я хочу этого. Я хочу, чтобы ты выполнил это мое желание. Чтобы ты согласился. Чтобы мы провели целую чертову вечность в уединении, не отрываясь друг от друга никогда. Чтобы умерли вместе. Одновременно. Юджи осторожно переползает, меняя положение и разворачиваясь к Сатору лицом. Он кивает на каждое его предложение, смотря своими невозможными, яркими карими глазами, в которых вновь загорается утерянная когда-то давно искорка. Он не сводит с Сатору взгляда, восхищенного и радостного, неверящего, пораженного. И Сатору совершенно не может устоять. Даже если все это время он сохранял хоть какие-то признаки адекватности старшего, который должен был заботиться о Юджи, то сейчас он просто подается вперед и нарушает все рамки, которые сам установил. Он целует искусанные губы, обхватывая затылок Юджи рукой и не позволяя отстраниться ни на миллиметр — как будто он бы захотел. Другая его рука пристраивается на талию, вжимая чужой торс в свой. Он целует его и чувствует неловкий ответ, и мир может полыхать адским пламенем, но Сатору ни за что не оторвется от этих губ добровольно. И, в конечном итоге, это ощущается куда более правильным, чем их сдержанные недоотношения все это время. Они оба спокойны, но и до одури жадны. Они хватаются друг за друга как за спасательный круг и так и держаться на плаву. И они согласны существовать только так, вдвоем. Либо не существовать вовсе.