Опыт отсутствия

      Стакан с недопитым виски разбился над самым изголовьем кровати. Не стоило, пожалуй, оставлять его на комоде возле двери спальни, куда в любой момент могла ворваться разъярённая женщина. Ну а кто бы не злился на её месте? Стараешься изо дня в день, чтобы сводить концы с концами и беречь домашний очаг в этих изживших себя отношениях, а в благодарность получаешь чужую тощую задницу на вашем семейном ложе. Вдвойне обидно, когда эта задница мужская.       — Так больше не может продолжаться, Уильям! — кричит она, выбегая на кухню, пока муж плетётся за ней следом, пытаясь попутно натянуть первые попавшиеся штаны.       — Сколько раз тебе повторять, я Джеймс! — без особого энтузиазма огрызается он.       — Джеймс, Уильям, да хоть Марлон Брандо, плевать мне, кто ты! — она всплеснула руками и обернулась к нему, в надежде разглядеть хоть капельку стыда в холодных голубых глазах. — Почему, Джеймс? Почему ты так со мной поступаешь? Неужели я для тебя совсем ничего не значу?       Мужчина выдохнул с ощутимым раздражением. Эту тему они уже проходили десяток раз. И это только за последний год.       — Рут, прекрати.       — Нет, это ты прекрати, Уильям Джеймс Нокс! Прекрати убеждать меня, что наш брак не трещит по швам. Прекрати повторять окружающим, как сильно ты любишь наших детей. И прекрати уже врать самому себе, что я для тебя дороже того человека в нашей спальне!       — Вздор! — он бьёт ладонью по столу. — Я всё делаю для этой семьи, Рут. Этот дом, твой сад с клумбами, частная школа наших детей, да даже это платье на тебе — всем вас обеспечиваю я! Если даже после этого я не заслуживаю права иметь личную тайну, то на кой ляд мне вообще сдалась эта семья?!       — «Личную тайну»? Это так теперь называется измена в ваших звёздных кругах? — у неё нет сил хмуриться или рыдать, лишь натянутая истеричная улыбка наделяет её лицо эмоциями.       — Да о чём ты говоришь?! Мы просто... Спали рядом! — сбивчиво отвечает Джеймс и нервно зачёсывает волосы пятернёй.       Женщина загнала его в угол. Какой позор.       — Голые? На нашем семейном ложе?       — Мы просто хорошие друзья!       Рут разразилась смехом и была вынуждена опереться рукой на столешницу, чтобы удержать равновесие.       — Ты слышишь себя, Джеймс?! Думаешь, после этого ты настоящий мужчина?       — Я лучше любого, кто у тебя когда-либо был и будет, — он угрожающе шагает на неё, сжимая кулаки от злости, но ни единый мускул не дрогнул на девичьем лице.       Она знает — он не посмеет ударить.       — Знаешь, кто ты на самом деле? Ты трус, — тонкий пальчик упирается в широкую грудь и тыкает несколько раз, словно пытается протолкнуть эти слова поглубже, в самое сердце. — Ты даже не способен признаться себе, что твой брак развалился, а виноват в этом только ты сам. Покаялся бы хоть во грехе, покуда не перестанет тебя тянуть на... — она кивает в сторону спальни, где по-прежнему скрывался «третий лишний». — всякий грязный сброд. Он даже не женщина, Джеймс. Ты просто жалок.       — Довольно! — рявкнул он, и Рут вжимается поясницей в подоконник, но строптивый взгляд не отводит. — Не смей говорить со мной в таком тоне! Я глава этой семьи, это мой дом. И я буду делать в нём всё, что посчитаю нужным, понятно тебе, Рут?       Его грудная клетка выразительно вздымается с каждым шумным вдохом. Он словно разъярённый бык, загнавший жертву в угол. Готов пронзить её рогами своего безграничного эго, но она и бровью не ведёт.       Ярость закипает под рёбрами и разливается по телу адским жаром. Лицо Джеймса краснеет, но не выражает ни намёка на стыд или раскаяние. Рут снова смеётся. Как же он жалок.       — Валентино, мы уходим, — командирским тоном изрёк Джеймс, оставляя жену на кухне в гордом одиночестве, и высокий смуглый силуэт, подобно тени, прошмыгнул по коридору к выходу из дома.       Больше Уильям Джеймс Нокс не произнёс ни слова. Лишь хлопнул на прощанье дверью так, что стёкла задрожали.

***

      Сияющий красный «бьюик» мчится по ночным улицам, словно ветер.       — Не высовывайся из окон, — строго просит Джеймс.       — Но мы в кабриолете, papi, — Валентино косо ухмыляется и нахлобучивает шляпу, чтобы тенью от полей прикрыть глаза от ослепляющего света фонарей.       Большой город поражает воображение и будоражит нутро своим неустанным движением. Большой город никогда не спит, и сердце в большом городе бьётся чаще, норовя успеть за его неугомонным ритмом жизни, но для Валентино подобное в новинку. Там, откуда он родом, время течёт со скоростью киселя. Рассматривать рекламные плакаты и пёстрые витрины, безусловно, интереснее, чем считать коровьи лепёшки на обочине или ныкаться по переулкам от знакомых наркодилеров, которым задолжал. И всё же иногда... Хочется простого человеческого спокойствия, желательно — наедине с сексуальным телеведущим, что сидит за рулём.       Но в большом городе покой им только снится.       Пока Валентино поглаживает его бедро, Джеймс воровато озирается по сторонам и молится, чтобы они не напоролись на полицейских. Спиртным от них обоих разит будь здоров, а терять водительские права очень уж не хочется. Вообще, Джеймс мог запросто вызвать такси, но это лишний любопытный нос в его делах. Тяжело, когда твоё лицо способен узнать практически каждый встречный, а твой «хороший друг» всем своим видом олицетворяет смесь не самых безобидных для репутации человеческих пороков. Даже в одежде Джеймса он умудряется выглядеть не как деловитый джентльмен, а как карикатурный лавандовый парнишка, жаждущий разврата.       Брюки сидят на нём слишком в обтяжку, а штанины едва доходят до середины голени. Несколько верхних пуговиц рубашки обычно не застёгнуты, так что галстук-бабочка на голой шее выглядит как вульгарная издёвка над официально-деловым стилем одежды.       Спустя всего навсего четверть часа они приехали на окраину города, где Джеймс полгода назад снял квартиру у слепой старушки. Хозяйку не интересовало, кто и для каких целей претендовал на её жилплощадь, поскольку платил арендатор щедро. Своей «личной тайной» по имени Валентино он обеспечивал старушке безбедную старость, а себе — сплошные проблемы. Говорил же он Вэлу, не стоит ехать к нему домой. Рут с подругами чаи гоняет регулярно, но не долго, в любой момент вернётся и станет свидетельницей их порочной связи. Интуиция Джеймса никогда не подводила.       Не подвела и в этот раз.       Рут вернулась домой сильно раньше ожидаемого, а они, увлечённые друг другом, даже не услышали звона ключей в замочной скважине. Нужно было сразу ехать в эту съёмную квартирку, и дело с концом. Стольких неприятных последствий бы избежали...       Стоило двери приоткрыться, как Валентино схватил Джеймса и торопливо затащил внутрь. Он всю дорогу сгорал от нетерпения; скандал любовника с женой отнюдь не отбил у него желание заняться сексом, а лишь укрепил намерения. Ногой захлопнув дверь, он наваливается на Джеймса всем телом, вынуждая впечататься спиной в стену, и прижимается бёдрами к его животу. Так уж вышло, что он практически на голову превосходит телеведущего по росту, хотя тот был значительно старше.       — Продолжим с того момента, на котором остановились, папочка? — игриво воркует он над самым ухом, однако в ответ получает холодную отстранённость.       Никогда не поздно попытать удачу, считает Валентино, и резко наклоняется к его губам, но Джеймс, как и всегда, успевает увернуться и совершить предупредительный толчок под рёбра. Уильям Джеймс Нокс не целуется с мужчинами.       Потому что Уильям Джеймс Нокс не гомик.       «Я тоже не гомик», — заявил ему в ответ Валентино, когда они впервые коснулись этой темы.       «Ты подставляешь задницу мужчинам, целуешься с ними, ублажаешь орально... Это называется быть гомиком», — пояснил Джеймс, толкаясь в его зад до упора, и едва заметно улыбнулся, услышав короткий стон. Валентино не видел его выражение лица, потому что стоял на четвереньках, но если бы увидел, точно окрестил бы вруном. И трусом, но это уже не вслух.       «Я подставляю задницу только тебе, Вокси», — промурлыкал он, оглянувшись через плечо. — «Слышал, я теперь нормально произношу звук “в”!»       «Ага. Только меня по-другому зовут», — Джеймс намерено задевает чувствительное местечко рядом с простатой и получает от Валентино уже более громкий и протяжный стон. — «Почему “Вокси”?»       «Ну, ты Вилиам...»       «Произносится “Уильям”. И вообще, я Джеймс».       Толчок. Стон.       «Ты Вилиам Нокс», — непреклонно продолжал Валентино, подмахивая рукой, словно учитель, подгоняющий ученика развивать мысль самостоятельно, но Джеймс молчал, хотя темп толчков сбавил. — «Если сократить, будет Вокс».       Вокс.       Странное слово.       Глухое и шипящее, словно помехи на телевизоре. Такое же гипнотизирующе монотонное и тихое, но въедается в мозг не хуже тиканья часов посреди ночи. Пустота без какого-либо смысла, если сам не придумаешь ей смысл.       С тех пор это прозвище так и прилипло к Джеймсу. Валентино продолжал называть его Воксом, но исключительно наедине, и было в этом что-то интимное. Их маленький личный секретик.       — Вокси, — серьёзно обратился Валентино, сверкая карими глазами из тени шляпы. — не устал бегать?       Джеймс, успевший дойти до подоконника, крутил между пальцев серебристую зажигалку.       — О чём ты? — безучастно уточнил он.       — О словах твоей жены.       — Господи, и ты туда же... Сделай одолжение, шельмец, не полощи мне мозг. Дурь есть?       Валентино молча протянул ему самокрутку.       — Напоминаю, что я взрослый человек, Вокс. Пусть и не настолько великовозрастной, как некоторые, — язвительно пояснил он и театрально поклонился, снимая шляпу. Вокс цыкнул и закурил. — однако это я помог тебе забраться так высоко. Без меня у тебя не было бы товара.       — Я плачу тебе долю, чего ты ещё хочешь?       Валентино усмехнулся и деловито приосанился.       — Ты платишь мне за товар, Вокси. Вот только я — не товар.       Он достал из кармана брюк вторую самокрутку, и Джеймс передал ему зажигалку zippo. Валентино попытался рассмотреть гравировку на одной из сторон, но так и не понял, что было изображено. Впрочем, ему всё равно.       — Мы трахаемся уже дьявол знает сколько, — продолжил он после пары затяжек. — так может пора перестать отрицать очевидное.       — Ты хочешь, чтобы я тебе ещё и за секс платил? — голос телеведущего стал повышаться от возмущения.       — Либо так, либо ты признаёшь свою истинную природу, и мы живём долго и счастливо, — Валентино улыбнулся так невинно, что Джеймсу стало не по себе.       — Пф, сказок начитался, что ли, — нервозно отмахнулся он. Струйка дыма полетела в сторону окна и растворилась, врезавшись в стекло.       — Ага. Про одного трусливого телеведущего, — Валентино презрительно сощурился и сморщил нос, но спустя пару секунд снова изменился в лице, приобнял Джеймса за плечи, и речь его зазвучала, словно музыка: — Представь, Вокси: ты, я, Карибское побережье. У нас большой просторный дом и окна прям на море. Обаятельный мальчишка на побегушках готовит нам кесадильи, ты читаешь одну из своих газет на шезлонге. Свежий морской бриз целует твою кожу, — свободная от самодельного косяка рука ложится на живот Джеймса и слегка поглаживает подушечками пальцев. — солнце согревает каждую клеточку твоего тела. Плеск волн, редкие крики чаек. И мы вдвоём, потягиваем коктейли, а на закате делим бутылку виски и потом... — рука съезжает ниже и бесцеремонно забирается под пояс брюк, пробуждая у Джеймса трепет предвкушения внутри. — прямо на песке я исполняю любое твоё самое грязное желание, — томно выдыхает Валентино в самое ухо.       Джеймс запрокидывает голову на чужое плечо и шумно втягивает воздух через приоткрытый рот, когда по его шее проходится горячий язык. Валентино замечает его провальную попытку сдержать улыбку и не глядя отправляет недокуренную самокрутку в пепельницу на подоконнике, чтобы не мешала. Они закончат начатое, безо всяких сомнений.       Джеймс делает последнюю глубокую затяжку и тоже выбрасывает окурок в пепельницу. Он позволяет взять себя за галстук и довести до кровати. Валентино садится и продолжает тянуть Джеймса на себя. Чужой запах с дурманящими нотками недавно раскуренной травы наполняет голову туманом. Кажется, словно весь мир остановился ради них двоих, а все проблемы растворились, будто их и не было. Размеренно дышать становится труднее. Их лица так чертовски близко, что носы почти соприкасаются. Какой идеальный момент был бы для тягучего страстного поцелуя.       Но Уильям Джеймс Нокс не целуется с мужчинами.       Потому что Уильям Джеймс Нокс — трус.