Песнь о затмении и верном Драконе

      Сегодня опять этот день. Девятое число отбивается десятым ударом в моем загнанном сердце, свинцовым колоколом бьет по голове. Я кусаю опухшую и кровоточащую от гематом губу, упиваясь собственным отражением в зеркале: в моих глазах гниет померанец, источая зловоние за километр. Глаза моего брата точно такие же, но все в них видят умирающее в закатных лучах солнце. Я усмехаюсь горько и наигранно.       Мы же с ним одинаковые.       Чьи-то руки, покрытые пылью от черного угля или окунутые в нефть, поправляют мои короткие волосы. Длинные точеные пальцы заботливо проникают сквозь ворох прядей, разделяя их друг от друга как неразлучных близнецов. Его взгляд устремлен на меня: проницательный, холодный и острый как кусок расколотой древесины. В глазах мужчины плавится мора, сверкает и с наслаждением задыхается в его радужках, утопая в его природном величии. Моракс выглядит как статуя; он лишь изредка хмыкает, что-то подмечая, и продолжает поглаживать мою голову, выискивая там новый изъян. Но я признаю: сам екай-дракон был без единого недостатка.       — Вы сегодня очаровательны, — беспристрастно отрезает Моракс.       Я поднимаюсь с насиженного места как будто нехотя и вспоминаю, что даже не накинула ритуальное кимоно, забытое где-то в углу этой комнаты. К Мораксу поворачиваться нет нужды; он уже держит ненавистную мне ткань и требует наконец-таки протянуть ему руки. Тон его, такой властный и требовательный, заставляет забыть кто здесь хозяин. А потому и сердце бешено колотится: то ли от волнения, то ли от злости. Мягкая ткань скользит по моей влажной коже, будто целует руки как тоскливого журавля. Я чувствую себя одиноким лотосом, унесенным легким приливом задорного ручейка.       — Сегодня Икигай, — проговариваю я, будто не веря. Словно стараюсь исправить, отменить это событие. Но оно въедается в мое естество, кусает за чувствительные пальцы и рикошетит, когда выстреливает мне прямо в тонкую шею. Простреливает сердце, оставляет там зияющую дыру и, кажется, прокручивает пулю трижды. Проворной змеей отравляет меня, и я ощущаю приливы жара и гнева, как от третьей чашки крепкого сакэ. — Конечно же я очаровательна.       Я плююсь сарказмом ему прямо в лицо, надеясь, что он наконец-таки им подавится. Но Моракс даже не двигает бровью в недоумении; он лишь умело завязывает плотный пояс на моем кимоно, словно делает это уже в сотый раз. Танто, спрятанный на его пояснице, спокойно покоится в ткани хакамы, но я жажду разорвать собственное платье этим чертовым кинжалом. Моракс подходит слишком близко. Его дыхание обжигает мои ключицы, он царапает своим взглядом края дорогой ткани. От него пахнет сожженным дубом и каким-то маслом, смешиваясь с легким ароматом мяты. Мои ноздри всегда забавно оттопыривались, когда я пыталась вдохнуть побольше воздуха. И, находясь рядом с ним, они извечно казались мне двумя огромными дырами. Я чувствую себя маленькой наивной птичкой в цепких руках великого дракона, покоящегося на вершине горы Тэнгу.       От меня же тянется аромат смерти. Клянусь, она бы пахла именно так.       — Вы так и не привыкли к этому событию? — хладный тон хлестнул меня по щеке, оставив там синяк обиды и злости. Я чувствовала жжение негодования, однако проглотила его вместе со всем негативом, выливающимся из моего тела. — Каждый месяц на протяжении уже многих лет вы сражаетесь с собственной обидой.       — И собственным братом, — грубо отрезаю я.       И диалог заканчивается, так и не начавшись. Лишь звук открывающихся седзи где-то вдалеке нарушает эту глупую тишину. Моракс даже не старается заводить со мной беседы не только в этот день, но и в любые другие. Поэтому он и статуя. Безмолвная. Безэмоциональная. Но такая прекрасная. Сверкающая на солнце как самое дорогое украшение и смотрящее на меня без какого-либо презрения.       А я кукла. Безвольная и пустая.       На искусанные губы плохо легла красная помада, но это мало волновало меня. Подкрашенные в алый уста и веки — лишь формальность, от которой так легко избавиться. Белизна моей кожи лишь скрадывает красоту, но меня отчаянно стараются напудрить этими глупыми румянами, оседающими уже спустя полчаса. И все для того, чтобы избить собственного брата. Самым ужасным способом заставить себя его возненавидеть. А потом, как ни в чем не бывало, подать ему руку помощи. Ведь это моя обязанность как потомка Бога Луны — великого Цукиеми. Заставить пожалеть потомка Аматэрасу о том, что его прародительница позволила себе разделить судьбу двух влюбленных.       Сегодня Икигай. А значит, что Луна и Солнце, вспомнив все свои обиды, возобновит бесконечную схватку над первенством. А потому мы взяли на себя обязанность вести эту бесконечную борьбу, изредка забывая, что все начиналось с искренней любви и бесконечного доверия. Теперь все окроплено страданием и безумным потоком моих черных и соленых слез.       Я выхожу с собственной комнаты и направляюсь прямиком на первый этаж, где меня и поджидает собственный брат. В длинном белоснежном хаори, испорченном черными пятнами по краям, он выглядит всегда так вальяжно, что я не могу оторвать свой испорченный взгляд. Оно невинно чистое, как и его душа. Мое кимоно изначально черное. Только подол исчерчен белоснежными вкраплениями. Итэр говорит, что это лепестки его обожаемой сакуры. Я же вижу в них только капли ненавистной мне крови.       Я спускаюсь медленно, не задевая края этого треклятого кимоно. Следом за мной спускается и Моракс. Он шепчет мне, что я хожу не как леди из знатного общества, а как вышедший из спячки медведь. Это мало меня волнует, поэтому я лишь продолжаю шагать вперед, сокращая расстояние между собой и выходом из поместья. Моракс привык к моей легкой инфантильности, нередкому непослушанию. Во мне горит дух бунта, и я, извечно бегущая впереди, лишь доставляю Мораксу одни проблемы.       Я останавливаюсь.       — Знаешь, — как-то невзначай бросаю я. — Я не хочу его ненавидеть.       Моракс лишь утвердительно кивает головой.       — Я понимаю.       Я вижу его. Распущенные волосы блестят даже при тусклых свечах, погибающих на канделябре. Его глаза нежно наблюдают за каждым моим движением, ожидая, когда же я наконец брошусь в его объятия. Но не сегодня. Я гордо поднимаю свою голову и прохожу мимо. Итэр идет следом. Слегка поникший, но понимающий: для него, кажется, это всегда было понятным. Когда-то он испытывал тоже самое.       Мы родились с ним в один день. Но он всегда казался мне намного старше.       Сзади слышится довольный свист. Рыжая макушка, из которой торчат два лохматых лисьих уха, маячит у меня перед глазами и не собирается пропускать куда-то дальше выхода. Его холодные сапфиры, обрамляющие зрачок, смотрят на меня с неподдельным удовольствием, выискивая очередную причину моего недовольства и негодования. Иногда у меня возникает желание собрать все сделанные за эти столетия икебаны, украшающие этот дом, и запихнуть ему прямо в рыжий зад. Чтобы успокоился, перестал задорничать в день, когда мне совершенно не до шуток.       — Неужели госпожа Луна сегодня не в духе? — в привычной издевательской манере бормочет Тарталья. — Моракс снова не похвалил Ваш наряд?       Я останавливаюсь и источаю недовольство всем своим видом, однако наивно хлопающий глазками Тарталья до сих пор не понимает, в чем же причина моего негодования. Я поворачиваюсь к Итэру и, стараясь не смотреть в его глаза, бросаю фразу, которую он слышит уже в миллионный раз:       — Заклей своему слуге рот. Слишком он разговорчив для обычного маленького лиса.       Тарталья лишь на два столетия младше Моракса, однако по поведению он отстает в развитии еще на века четыре. Итэр нашел его еще совсем малышом, когда уши Тартальи могли спокойно спрятаться в его рыжих и нелепо уложенных прядях. Вроде бы, Тарталья уже тогда был с этим устрашающим шрамом, украшавший его правый глаз. Кажется, мы с Итэром тогда тоже еще были детьми. Бегающими по рисовому полю и надеющимися, что вот оно — настоящее счастье, — когда тебя кто-то любит и почитает как настоящее божество.       Я отгоняю гадкие мысли в сторону, но некоторые из них успевают прилипнуть к черепной коробке как отвратительная скверна. И сколько их не вычищай, сколько не порти щеток — от этих дум не избавиться ни одним средством. Мы продвигаемся вперед и слышим за своей спиной довольные возгласы екаев и людей. Девятое число каждого месяца — это единственный день, когда все существа просыпаются в четыре утра в ожидании обряда. Спуск из дворца, который я ласково называю своим домом, переполнен кучей зевак, восхваляющих моего брата и ненавидящих меня. Дворец Яхиродоно ненавидел чужих, но в этот день он был самым гостеприимным домом из всех. Единственный, кто покидал этот дворец несчастным — это я.       — Великий потомок Аматэрасу, дай же нам утреннее солнце! — воодушевленно крикнул один из зевак. — Покарай потомка Цукиеми, за лень его предка!       Я сглатываю вязкую слюну, когда Итэр наигранно улыбается и кивает в знак поддержки. Это его обязанность: быть всегда счастливым и не показывать ни толики негатива. Как потомок Богини Аматэрасу ему запрещено демонстрировать слабость. Он должен быть ярким и ослепительным, напоминая простому люду о том, что вот оно — счастье — относиться к вещам с простотой и улыбкой. Моя роль — презрительно наблюдать за поданными, своей хладностью напоминая, что я всего лишь сгусток тьмы, который должен наконец-таки исчезнуть. Я состою полностью из слабости, которую принято ненавидеть.       В мире должно быть добро и зло.       Моракс и Тарталья, одетые в нарядные хаори, идут следом, защищая нас сотканным из духовной энергии куполом. Хоть мы с братом и были единственными людьми, получившими энергию и бессмертие, наши способности были велики только в день Икигая. У Итэра, как потомка Богини Солнца, энергия пополнялась ежедневно, стоило ему только понежиться в ярких лучах его предка. Моя сила была велика исключительно в полнолуние, но никак не каждую ночь.       Сегодня в защите я не нуждалась. Я нуждалась в смерти.       Ритуальная сцена готова. На ней, как и всегда, достаточно скользко и холодно, поэтому я трижды думаю, чтобы ступать туда босиком. Итэр, привыкший к этому, уже вежливо подает мне руку, но я грубо ее отбиваю. Не смирилась с судьбой здесь, видимо, только я.        Мы стоим на красном дубе, из которого и сделан этот треклятый пол. Чувствуем, как утренний мороз щипает наши белоснежные щеки, как ветер щекочет волосы и доносит аромат благовоний, расставленных по всему периметру. К сцене не подпускают ближе, чем на сто метров, в целях безопасности. Единственная, кто может находиться близко к нам — старейшина Нин Гуан. Именно она является главой этого острова.       Я крепко сжимаю черный веер, покоившийся в моих руках, ожидая начало конца. Итэр уже смирился.       Нин Гуан подходит к жителям острова и выдавливает из себя гуановскую улыбку, которая, естественно, была присуща именно ей. Что-то в этой улыбке было не то: губы женщины были настолько тонкими, что, когда она растягивала свои уста в добродушном жесте, они пропадали вовсе. Поэтому и гуановская улыбка предполагает отсутствие улыбки как таковой на лице.       Улыбка без улыбки, если кратко. Причем, в прямом смысле этого слова.        Ее руки раскрываются в вежливом жесте, и она подзывает всех зевак подойти ближе, чтобы они услышали заранее подготовленную речь. Я уже знаю что там будет. Снова эта легенда. Снова это напоминание. Снова эта борьба.       — Жители острова Оногоро, сегодня день, который мы никогда не забудем! — громко начинает свое повествование она. — Сегодня Солнце и Луна, в лице своих потомков, будут сражаться за право дарить свою энергию нам! Победившая сторона забирает всю энергию проигравшего и делится ею с нами, чтобы обеспечить нам чудесный и продуктивный месяц!       Послышались довольные возгласы. В своей речи Нин Гуан, казалось, уже намекнула на победившую сторону — моего брата. Если побеждаю я, то солнце всегда тускнеет. Ни о какой продуктивности не может быть и речи.       Я все еще неподвижно стою, ожидая звуки сямисэна. Брат, изредка подмигивающий мне, уже быстрее желает закончить со всеми формальностями. Хоть во время Икигая мы и не чувствуем холод, я вижу, как его пальцы уже заметно краснеют. Это вызывает у меня желание ухмыльнуться, но я бы предпочла нацепить на себя гуановскую улыбку, чтобы никто не видел куда направлены уголки моих губ.       Речь продолжается:       — Когда-то давно появились первые люди: Идзанами и Идзанаги. Они захотели обосноваться в это мире и запустили копье в воду, переполненную солью. С конца копья упала маленькая капля, тут же обратившись в плодородную почву и образовав остров, который впоследствии стали называть Оногоро. Идзанами и Идзанаги поселились в своем дворце, названном Яхиродоно. Тогда же на свет появились и Боги. Первым был Цукиеми — отвратительный и нелюбимый сын, отправленный собственными родителями прямиком в Иной мир, где он и создал екаев. Вторым ребенком была Богиня Аматэрасу, самая красивая женщина на свете, которая подарила этому миру солнце и создала людей. Однако после того, как Идзанами за свои злобные деяния и зависть была запечатана в ином мире, Аматэрасу наконец-таки воссоединилась со своим братом Цукиеми, позволив ему передвигаться по земле, а не только гнить в ином мире.       Я сжимаю кулаки. Глупая легенда, ставшая проклятием для нас с Итэром.       — Аматэрасу была недовольна ленью Цукиеми, который даже не мог поднимать полную луну, а разбивал ее на части и лишь изредка собирал ее воедино. Она возненавидела своего брата и запретила ему поднимать луну в одно время с солнцем. Обиженный Цукиеми, не в силах терпеть упреки собственной сестры, подговорил их третьего брата, — Сусаноо, — и украл его катану, подаренную за заслуги. Именно этой катаной он и проткнул сердце наивной и доброй Аматэрасу, готовой его простить. Однако проклятье Аматэрасу настигло и его, из-за чего он был проткнут катаной, на которой еще не засохла кровь его собственной сестры.       Глупый Цукиеми, не способный поднимать полную луну ежедневно. На самом деле, я тоже его ненавидела. Я не любила и эгоистичную Аматэрасу, думающей только о собственном удобстве и считающей себя самой главной в этом мире. Цукиеми был всего лишь нелюбимым ребенком, пострадавшим от глупости злых и жестоких родителей, — и я его понимала.       — Сегодня день, когда Аматэрасу запретила поднимать солнце и луну в одно и то же время! — громко прокричала Нин Гуан, завершая свой монотонный и бесконечный рассказ. — Поэтому, в борьбе за право первенства, Боги наконец-таки решат, кто из них удостоен чести лишить потомка всего!       Послышались довольные голоса, которые выкрикивали имя моего брата. Возможно, где-то там, в глубине этих восхищений, слышится и мое имя. Может быть, где-то там, кто-то желает и моей победы. Чтобы зло пролило кровь добра и наконец-таки стало главным на этом острове. Хотя бы на месяц.       Нин Гуан будто бы исчезла в одночасье. Возле сцены остались только мы вдвоем. И тихий звук сямисэна, оповещающий о начале ритуала.       Я совершаю неуверенный шаг вперед. Итэр повторяет. Делаю еще один. Он тоже.       Когда звук сямисэна на секунду затихает, мое сердце пропускает удар. Я нервно дергаюсь, но стараюсь не подать вида. Распускаю веер, как на репетиции, и вытягиваю руку вперед. Скольжу дальше, словно желаю этой охладевшей рукой дотронуться до собственного брата. Почувствовать жар его дела, вдохнуть аромат апельсинов и шоколада, который он так любил. Коснуться его раскрасневшихся щек, пошутить про его длинные девчачьи волосы и наконец-таки убедиться, что он живой. Но все, что я себе позволяю — продолжить ритуальный танец, разрешая Цукиеми овладеть моим бездушным телом. Моей оболочкой.       Я знаю что сейчас будет. Мы аккуратно обойдем друг друга и отвернемся, соприкоснувшись краями ритуальной одежды. Прислонимся спинами и разойдемся как два незнакомца. Я почувствую этот треклятый аромат апельсинов и шоколада и поборю в себе желание прекратить этот ритуал. Но перед всем этим, в моменте, когда наши спины будут чувствовать тепло друг друга, он прошепчет мне прямо на ухо:       — Я люблю тебя, — и голос брата разорвет мое израненное сердце в клочья, Итэр всегда умело давил на больное.       — Только не забудь об этом, — удрученно бормочу я, надеясь, что он все-таки услышит.       — Ты тоже.       И мы разойдемся незнакомцами.       Музыка прекращается в момент, когда мы бросаем веера на этот красный дуб у нас под ногами. Все, что я буду помнить: как чей-то хриплый голос, напоминающий скрежет, будет твердить мне о том, что Итэр — потомок отвратительной суки, не способной контролировать свои эмоции. Он захватит тело, вытеснит мой разум и воспользуется всей накопленной энергией, которую я успела сохранить. Мои глаза покроются белой пеленой, глаза Итэра же станут похожими на настоящее золото.       Такое притягательное и яркое, способное расплавить мое оледеневшее сердце. Напомнить, что Итэр любит показывать мне цветущую сакуру. Ветвь вишневого дерева, которая хранится у него в комнате, цветет бесконечно, радуя взор. Радует меня. Радует брата.       Пожалуйста, не поддавайся злобной Аматэрасу. Не становись чудовищем, которое так ненавидит мое естество. Отругай меня за вранье, пожалей в очередной раз и напомни, что я — единственное существо, которое удерживает тебя на плаву.       Мое тело движется первым, пуская поток льда по красному дубу. Итэр увернется с необычайной легкостью, предугадывая все мои действия. Его огонь, которым дышит каждая клеточка тела, опаляет мой чувствительный разум. Я прошу собственное тело остановиться, прекратить этот бессмысленный цирк и наконец-таки прийти в себя, однако в голове все громче будет звучать болезненный стон, напоминающий, что Аматэрасу сделала со мной.        Нет, не мной.       Она меня не убивала.       Ее потомок изрубил меня этой катаной.       Я не могу сражаться с этими мыслями. Пламя потомка Аматэрасу съедает куски моей кожи. Лед, исходящий прямиком из разбитого сердца, старается заморозить и моего противника. Нервные окончания стенают в агонии, заставляя заметить оставленный братом ожог.       Это не мой брат. Это убийца.       Я сдаюсь. Меня поедает тьма.       Кто я?       Цукиеми.       Кто против меня?       Аматэрасу.       Где Итэр?       Там же, где и ты.       Запечатанный в собственном сознании?       Голос не отвечает. Потому что я знаю, что это так. Может быть, я разговариваю сама с собой? Дезориентация чертовски пугает. Я даже не вижу, что происходит на сцене. Чувствую только, как пламя обжигает мои ладони и плечи, и молю Цукиеми не травмировать брата так сильно. Пусть он сожжет мою кожу, раздавит прямиком на сцене. Я восстановлюсь, обязательно воскрешу собственное тело, я же бессмертна.       Но он не привык чувствовать боль. Пусть снова побеждает.       Осознание содеянного приходит лишь после истощения. Когда мое тело уже не в силах терпеть эти муки — Цукиеми покидает его. Я прихожу в себя, когда слышу радостные возгласы публики, и понимаю, что не в силах подняться с колен. Золотистая кровь Бога Цукиеми, вытекающая из моих ожогов, обратно окрашивается в ненавистный бордовый. Течет по раскрасневшимся от холода пальцам, падает на этот глупый красных дуб, и растекается отвратительным пятном, как и на моем кимоно. Я прикусываю от обиды губу.       Больно. Чертовски больно.       Я поднимаю глаза. Брат рвано дышит. Веки его, покрасневшие от слез, смотрят на мои ожоги и проклинают собственное деяние. Руки Итэра трясутся от холода и животного страха. Пальцы покрылись инеем, воссозданным моим затуманенным разумом. Спертое дыхание обжигает мою макушку; он пытается приобнять мое тело, укрывая его от утреннего мороза, но ему лишь удается вскрыть мои отвратительные ожоги, принося еще больший дискомфорт. Я цыкаю, из-за чего брат тут же отодвигается. Сейчас он знает: мне лучше побыть одной.       Он всхлипывает. Я приоткрываю рот в желании попросить его не плакать, но тут же обессиленно падаю на этот отвратительный красный дуб, получая его поцелуй в единственное уцелевшее место — висок.       Осознание, что всхлип принадлежит не Итэру приходит только когда на мою щеку падает первая снежинка и растворяется в потоке моих горьких слез.       Все ликуют. Жители радуются победе солнца, а я чувствую, как энергия покидает мое тело и разносится по людям, которые так и жаждут моего проигрыша. Такова цена пророчества. Такова наша с ним судьба.       Я хочу подняться, но снова обессиленно соприкасаюсь с красным дубом, ставшим мне на этот миг самым родным. Брату нельзя более трогать меня, особенно когда все взгляды жителей устремлены прямо на его великий силуэт. Он уходит. Я провожаю его своим затуманенным взглядом, беззвучно моля остаться еще хотя бы на мгновение.       Не уходи. Не покидай меня снова. Я проигрываю каждый раз.       Чьи-то крепкие руки хватают меня за уцелевшие части тела, стараясь поднять как можно более безболезненно. Я чувствую, как грудь Моракса равномерно вздымается. Даже затуманенным взглядом я вижу, что его лицо остается таким же беспристрастным.       Вот дурак. Даже не пожалеет.       Я знаю: он будет сидеть неподвижно, приобняв меня, пока не убедится, что я больше не в сознании. И хоть обычно он кажется мне таким холодным и отстраненным, в эти моменты его тело — самое теплое и родное, что я могла почувствовать.       И если когда-нибудь я услышу, как кто-то в толпе выкрикнет мое имя и пожелает удачи, я буду уверена, что этот голос принадлежит Мораксу.       Я ощущаю длинные тонкие пальцы на своих волосах и добровольно поглощаю напиток, вливаемый мне прямиком между побагровевших губ. Эта рыжая макушка, заботливо отпаивающая меня чем-то странным и поглаживающая по голове, вызывает во мне противоречивые эмоции: в одно время мне снова хочется его придушить, в другое — я рада, что мне хочется этого. Значит, все еще что-то чувствую.       Убаюкивающие фразы Тартальи, которые я не могу разобрать, всегда действуют безотказно. Последнее, что я вижу — как снежинки на кончиках рыжих волос блестят в лучах утреннего солнца. Они оседают на его макушке и забавно растворяются от жара молодого тела. Тарталья всегда любил снег. По-детски наивно радовался каждому сугробу и прятался под слоем толстого снега, будто ждал этого всю свою жизнь.       Тьма сгущалась.       Но сегодня действительно яркий рассвет.