Побудь моим счастьем напоследок

Бледные облака уныло бродят по ещё светлому, но приобретшему странный серо-зелёный оттенок небу, совсем заслоняя собой солнце, пару десятков часов назад ярко и приветливо светившее, но тем не менее не давая местности окончательно погрузиться в сумрачную темноту. Макушки высотных домов утопают где-то в лёгком тумане, полупрозрачным полотном нависающим над городом — над всем миром в целом. Птицы тёмными маленькими тенями мелькают над головами, с невнятным карканьем проносясь мимо и бесследно пропадая в далёкой невзрачной пелене тумана. Наверное, это был один из тех самых дней, когда можно было бросить абсолютно все свои незаконченные, а тем более забыть и про не начатые дела — в такое время даже самый упорный труд вряд ли бы кто-нибудь оценил — и наконец уделить все оставшиеся считанные часы своим родным, друзьям и близким. Если такие имелись. Дазай, негромко напевая что-то себе под нос, сидит в своей небольшой квартире возле настежь распахнутого окна и любуется видом, ритмично постукивая пальцами о подоконник. Он не чувствует совершенно никакой тревоги, даже толики её хотя бы отдалённо не ощущается, внутри всё абсолютно тихо и безмятежно, словно неторопливо перемещающиеся по небу облака сейчас. И до какой же степени забавно наблюдать за беспокойно мечущимися из стороны в сторону тенями людей — напуганных, словно отчаянно пытающихся выбраться из неожиданной западни диких животных, ежеминутно, но безуспешно молящих Небеса о пощаде. Наверное, окажись сейчас он на улице среди остальных, все смотрели бы на него как на сумасшедшего — слишком непохожего на них и отличающегося своим странным и до ужаса непонятным никому безразличием. Около суток назад, даже менее того, по телевидению, радиопередачам и прочим каналам связи передали о том самом конце. Причины его так и не стали раскрывать полностью, а из кое-каких отрывков информации об этом мало что можно было узнать. И, конечно же, об этом сразу разлетелись новости по всем, даже самым глухим уголкам мира, и началась та самая паника. Паника будто одичавших, боящихся и всем существом трясущихся за свою ничтожную жизнь людей, всеми силами ещё пытающихся что-то изменить, поправить, но в порыве всеобщей тревоги и страха совершенно не понимающих, что их усердия в этом совершенно бесполезны. Наверное, нашлось бы совсем немного таких, кто действительно не боялся за свою жизнь; в числе таких «счастливчиков» оказался Дазай. Истинное беспокойство за свою жизнь, кажется, проявлялось у него всего лишь никогда, что в таком случае играло ему только на руку. В последние часы своей жизни он предпочёл остаться в полном одиночестве — разве его уже не было? — и отключить абсолютно все имеющиеся дома устройства, по которым с ним мог бы кто-либо связаться. Из агентства — плевать, кто-то ещё — тем более, в такие часы не хотелось общаться совершенно ни с кем. А зачем? Действительно, смысла в этом для себя он не видел никакого. Около часа он потратил на то, чтобы зачем-то навести хотя бы минимальный порядок в своей квартире. Зачем? Не знал даже он сам. Наверное, хотя бы перед смертью хотелось сделать что-то, что никак не получалось до этого; когда у него остаётся мало времени, почему-то хочется сделать что-то такое, что толком никому не пригодится — зато будет приятно самому. Но спустя ещё около получаса, проведённого в кое-как убранной своей квартире, он понимает, что не хочет здесь оставаться. Не хочет находиться тут за несколько часов до смерти, просто не хочет — если умирать, то хотя бы не здесь: не в таком месте, как его прогнившая квартира, которой, на самом деле, не поможет никакая, даже самая хорошая чистка. Словно как и он, закопавший все свои истинные чувства и эмоции глубоко-глубоко в душе, квартира похоронила где-то всё, чем только могла привлечь и упросить остаться, перед тем как покинуть мир, остаться в своём тихом и уютном д о м е. Которого, на самом-то деле, у него никогда и не было. Постаравшись закрыть в самом отдалённом уголке сознания все мысли, которые всё равно, подобно воде, что вытекает из запертого пространства через самые небольшие трещины, даже если кажется, что их нет, проскальзывали в голову и заставляли обдумывать себя, даже если на то не было желания, он выходит наконец из квартиры, с облегчением на душе окрещая её местом-в-которое-он-никогда-не-вернётся. Воздух в такие часы будто в разы свежее, чего поначалу совсем было не сказать по виду улиц и города в целом. Но по прошествии времени машин уже никаких нет; людей становится с каждой минутой всё меньше и меньше, ведь те предпочитают проводить время дома со своими близкими; туман становится всё более плотным, заполоняя город полностью и почти беспросветно закрывая собою небо. Необычайная тишина, вместо которой в дневное время всё вокруг обычно гудело, шумело и кишело жизнью, слегка давит на слух и даже на сердце, отдавая липкой противной ледяной пульсацией, но уже через несколько минут сменяясь на полное спокойствие и расслабление, растекающееся сладкой дымкой в груди. Никого нет. Всё тихо и гладко. Спокойно, не то чтобы каких-то там часа два назад. Красиво. Запустив руки в карманы, Дазай неспеша бредёт вперёд, даже не став придумывать цель для своей прогулки. Главное — просто походить, а куда он придёт в итоге — всё равно. Тем более сейчас. Со временем улицы становятся совсем пустынны и тихи, а небо заволакивает серыми плотными облаками так, что свет солнца уже едва ли может осветить местность, из-за чего в некоторых местах включаются фонари. Из-за отсутствия машин, которые раньше обычно засоряли своим дымом улицы, воздух становится теперь в разы свежее и приятнее, отчего, даже несмотря на приближающуюся катастрофу, дышится теперь легче и спокойнее; вся тревога, будь она или нет, утопает где-то внутри окончательно, покорно отдавая своё место безмятежному сладкому покою. И всё бы ничего, если бы на периферии вдруг не показался знакомый силуэт, заставляя вмиг удостоить его взглядом и тихо усмехнуться. Сам Достоевский собственной персоной стоит у стены одного из зданий и задумчиво созерцает плывущие по небу облака, кажется, в отличие от детектива, совсем не замечая своего старого врага. — Какая встреча! — с неожиданной живостью восклицает Дазай, разводя руки в стороны, будто вот-вот хочет заключить кого-то в объятия, и приближаясь ко встречному. — Неужто и крысы в такой день выбежали из своих убежищ, чтобы посопутствовать всеобщей тревоге? Взгляд глаз напротив не перемещается ни на секунду на говорящего, чтобы хотя бы сделать вид, что такие речи не были пропущены мимо внимания, как и само появление такого человека. Но уголок бледных губ дёргается в еле заметной ухмылке, указывая явно на то, что пропущено ничего не было. — Выбежали, — еле заметно кивает в подтверждение Фёдор, с полным спокойствием продолжая наблюдать за потемневшим небом. В глазах его, будто в маленьких зеркалах, отражаются облака, и солнце чуть заметным светлым пятном, в любое мгновение готовым погрязнуть снова во тьме сумрачной серости, отражается на поверхности аметистовых бездн завораживающим бликом, что ненароком и самому можно на них засмотреться и погрязнуть в недосягаемой их глубине. — Неудивительно, что ты так спокоен, Фёдор, — на губах детектива расцветает улыбка, после чего тот прислоняется к стене рядом с Достоевским. — Твоему плану по уничтожению Йокогамы поспособствовала сама природа? Стоишь, созерцаешь и тихо радуешься? — В моём плане не намечалось уничтожения Йокогамы — лишь её части: эсперов, — поправляет его брюнет, бесшумно выдыхая. — Да и уничтожит природа сегодня не только этот город. Дазай лишь молча кивает в знак понимания, запуская руки в карманы и наблюдая за облаками вместе с Фёдором. И внезапно ему в голову приходит одна мысль. Давно он хотел это сделать, но одному было воплощать это скучно — так почему бы не предложить это Достоевскому? Всё равно терять нечего, а немного повеселиться перед смертью совсем не было бы лишним. — Слушай, а у тебя же не намечается сейчас и в ближайшие пару-тройку часов никаких дел? — оживлённо спрашивает шатен, отстраняясь от стены и глядя в безжизненно смотрящие вдаль лиловые омуты. В ответ лишь молчание и еле заметный кивок. — Тогда… ты не против был бы сходить кое-куда? На последних словах взгляд Фёдора неожиданно оживляется и уже с хоть какой-то крупицей заинтересованности перемещается на детектива, явно требуя этим более подробных объяснений. — Я так и знал, что ты согласишься! — с улыбкой с чего-то заключает Дазай, хотя ответа со стороны брюнета так и не звучит. Перехватив внезапно за бледное запястье Фёдора, детектив быстрым шагом направляется вместе с ним в сторону, даже ни разу не обернувшись и будто даже не обращая внимание на то, что Достоевский за ним еле успевает. Редкие в это время люди на улицах словно проносятся мимо, со странным недопониманием глядя им вслед. Несомненно, хорошее настроение, выраженное прежде всего на лице Дазая, в такое время отпугнёт и озадачит каждого. Почти каждого. И что же за замысел возник в его голове, от которого он настолько повеселел? Конечно же, ответ на этот вопрос не заставляет себя долго ждать, и уже совсем скоро они оказываются перед небольшим круглосуточным магазином. Табличка «открыто» валяется небрежно где-то на полу у входа, несколько раз затоптанная уже кем-то; стеклянная половина и так шаткой двери разбита, наверняка оставляя осколки лежать где-то также на полу, но уже внутри этого некоего заведения. Вероятно, кто-то уже потрудился пробиться в магазин и схватить что-нибудь из желаемого, ведь в такое время вряд ли кто-то стал бы требовать денег за покупку. Нет в этом смысла. — Ты решил… взять что-нибудь оттуда? — предполагает сразу же Фёдор, заинтересованно наклоняя чуть голову вбок и переводя взгляд с разбитой двери на Осаму. — Как ты угадал?! Ну, и не без этого, конечно, — отвечает Дазай, подходя к двери и открывая её. — Прошу, — с лёгкой улыбкой произносит, жестом приглашая пройти первым. На это он получает лишь тихое цоканье Фёдора, но тот всё же заходит. Внутреннее освещение хоть и совсем немного, но контрастирует с сумрачной темнотой снаружи, освещает лёгким, но холодным светом полки, стеллажи, кассы, создавая ощущение того самого маленького, оторванного будто от внешнего мира помещения, тихого, спокойного, безо всякой абсолютно паники и тревоги, успокаивая вмиг какое бы то ни было волнение внутри и оставляя на своём месте лишь тёплое спокойствие. Товары с полок уже заметно потрёпаны, где-то разбросаны по полу, выдавая то стремление схватить в панике больше нужных вещей, не обращая внимание при этом на всё остальное. Свет ламп отражается, словно в зеркале, на гладкой плитке пола, в некоторых местах помигивая едва заметно и будто растирая границы меж полом и невысоким потолком, создавая что-то вроде безграничного пространства, наполненного тусклым светом, ограждая от всякой катастрофы снаружи, что бы там только не происходило, заставляя забыться сразу же в небольшом уютном этом мире и оглядывать с любопытством длинные узкие полки, разглядывать что-то интересное и тем самым совершенно забывать о том, что происходит сейчас снаружи. А что самое главное — тишина. Тишина, и совершенно не такая, которая царит там, за пределами этого своеобразного мирка. Не налегающая, не давящая абсолютно своей унылой серостью, не прерываемая далёким жалобным карканьем воронов, не прерываемая плачем, криками, никакими абсолютно словами, не холодная и тревожная — совершенно спокойная, тёплая и уютная, за эти несколько часов настолько по-настоящему желанная, желанная тем, чтобы не наблюдать более всего происходящего, той паники общей, даже несмотря на то что и плохого, на самом-то деле, в этом ничего и не было; среди которой можно вдохнуть наконец полной грудью, насладиться поистине тихой, спокойной атмосферой, не нагружать хотя бы на кону смерти голову теми своими планами, желаниями, замыслами и целями, а лишь отдаться безропотно в руки той тишине, что своим присутствием не будет наконец давить и требовать чего-то, а просто будет, и будет рядом, будет вокруг, ничего не желая, просто будет успокаивать собой за несколько часов до погибели. Именно это хотелось бы ощутить сейчас. И это ощущается. Достоевский проходит дальше, оглядываясь по сторонам и со спокойствием вслушиваясь в тишину. За парой стеллажей слышны иногда совсем тихие разговоры или лишь обрывки фраз — кажется, помимо них здесь есть кто-то ещё. За спиной слышится резкий, но негромкий звук, и Фёдор оборачивается. — Что ты делаешь? — без тени эмоций спрашивает он, хотя ответа ему на самом деле не требуется, и обводит взглядом Дазая. Тот, взяв из цепи тележек одну, пытается залезть в неё. — В тележку залезть пытаюсь, — с улыбкой произносит Дазай, окончательно устраиваясь в железной тележке и поджимая ноги. — Покатаешь меня? Фёдор удивлённо приподнимает бровь, на секунду приоткрывая рот, чтобы спросить, серьёзно ли он это сейчас делает или нет, но с его губ не слетает ни звука. Детектив продолжает смотреть на него с улыбкой, явно ожидая дальнейших действий. Конечно, вероятность того, что он откажет, очень велика, так что и не стоило даже об этом просить. Но, на удивление, вместо ответа Достоевский лишь слегка раздражённо вздыхает, приближаясь к тележке и беря её за перекладину ручки. Дазай устраивается поудобнее, облокачиваясь локтями о бортики. — Ты не думаешь, что эта тележка слишком мала для тебя? — спрашивает Фёдор, с небольшим усилием толкая тележку вперёд. Вряд ли он сможет долго катать его, ведь весит тот всё же немало, а он для этого недостаточно сильный. — Нет, конечно. Я же всё-таки залез. Достоевский неспеша проходит вперёд, толкая перед собой тележку вместе с детективом. Проезжая мимо очередной полки, Дазай протягивает руку и берёт с неё что-то. — Смотри, тут краб! — он поднимает над собой руку с какой-то вещью, показывая Фёдору. Обычная детская раскраска с большим красным крабом на обложке. — Ты ещё карандаши себе поищи, — саркастично подмечает Достоевский, отводя взгляд и рассматривая другие товары. На полу лежит пара книг, обложки их потрёпаны, некоторые страницы вырваны и валяются рядом. Брюнет берёт одну из них, проводит аккуратно кончиком пальца по обложке и кладёт бережно на полку. Как же можно так с книгами обращаться?.. Перед смертью люди уж совсем озверели. Хотя и раньше-то были не лучше. За соседним стеллажом слышится вдруг громкий смех, а после и тихие чьи-то слова с просьбой слишком не шуметь. Достоевский автоматически поворачивает голову на звук, пытаясь разглядеть этих людей сквозь полупустые полки. В небольшом проёме мелькает знакомая белая коса. — Дост-кун, неужели и ты тут! — не успевает даже Фёдор осознать, где он уже видел её, сбоку слышится знакомый голос. Достоевский неохотно поворачивается в сторону говорящего, про себя замечая, что тот не один. Конечно, не кто иной как Гоголь стоит при входе в небольшой проход между стеллажами, радостно улыбаясь и маша ему рукой. — Не ожидал тебя тут увидеть! — Николай подходит ближе, бросая взгляд на сидящего в тележке Дазая. Сзади Гоголя стоит ещё кто-то, кого Достоевский пока разглядеть не может. — Я тебя тоже, — отвечает Фёдор, беря перекладину тележки крепче и откатывая чуть в сторону, чтобы не занимать ею много места. — Что делать собираетесь тут? — почти сразу же спрашивает Гоголь, переводя взгляд с Достоевского на Дазая и обратно. Собираетесь? Не «собираетесь», а «собираешься» вообще-то. Он так-то один походил бы, а Дазай сам к нему привязался. — Думаю… просто походим, посмотрим что-нибудь, — пожимает плечами Фёдор, бросая взгляд на всё ещё с большим интересом рассматривающего раскраску, будто маленький ребёнок, Дазая. — А ты с… — Мы с Сигмой-куном тоже что-нибудь посмотрим! Я вообще думаю купить ему печенье, но что-то никак его тут не нахожу. Из-за спины Гоголя выглядывает Сигма, держась за рукав своей кофты и оглядываясь по сторонам. Что-то негромко говорит Николаю, но тот лишь отмахивается. — Да не переживай ты, найдём мы для тебя печенье! Оно где-то тут точно должно быть. Дазай поднимает взгляд на Фёдора, моргая пару раз, и улыбается. Ему что, тоже что-то взять надо? Ну нет, он уже и так нарушил его планы, хотя их, на удивление, даже и не было. Хочет — пусть возьмёт себе что-то сам. Достоевский лишь хмурится, отводя взгляд и смотря в сторону Гоголя с Сигмой. Блондин с улыбкой треплет парня по голове, беря что-то с полки и отдавая ему в руки. Какая-то небольшая книга. Сигма с интересом разглядывает её, поднимая вопросительный взгляд в гетерохромные глаза и спрашивая, что это. Вероятно, Небесное Казино занимало бо́льшую часть его времени, что неудивительно, и на изучение всяких земных вещиц у него совсем не оставалось свободного времени. Гоголь с радостью поясняет ему, что это такое и зачем оно нужно. Хотя бы на кону смерти узнает что-то новое. Сигма понимающе кивает, беря книгу крепче и со скромной улыбкой смотря на Гоголя. — Ладно, Дост-кун, нам с Сигмой-куном пора идти на поиски печенья, — Коля улыбается, приобнимая рядом стоящего парня за плечо. — Пока! Парни уходят, оставляя Фёдора с детективом наедине снова. — Возьмёшь мне карандаши? — спустя несколько секунд тишины задаёт вопрос Дазай, получая недовольный взгляд Достоевского. — А ты сам не можешь? — отвечает тот вопросом на вопрос, скрещивая руки на груди. — Не-а, я теперь, наверное, из тележки не вылезу… Не смогу. «Как ребёнок малолетний, ну честное слово», — проносится мысль в голове брюнета. Фёдор вздыхает, беря перекладину и прилагая небольшие усилия, чтобы подтолкнуть тележку вперёд. Направляется вместе с детективом в отдел канцелярии. Мало кто согласился бы исполнять его капризы, Дазай знал это. Тем более кто-то наподобие его врагов. Наподобие Достоевского. Но он согласился. И вместе с тем смог привнести в его жизнь, которая, возможно, совсем скоро уже закончится, хотя бы немного радости. Наверное, это был самый лучший конец света, который Дазай только мог себе вообразить.