Часть 2
5 июня 2024 г., 17:19
Когда Джуён возвращается в Сеул, все словно становится обратно на свои места.
Гониль во время обеда сегодня где-то пропадает — возможно, практикуется в одиночку, потеряв счет времени, возможно, зависает где-нибудь в спортзале, возможно, он просто поел чуть раньше. Но факт остается фактом: Гониля за их столом сегодня нет. И кажется, что никогда его здесь и не было.
Джисоку это просто причудилось. Приснилось.
Сладкого сна, однако, теперь сильно не хватает. Джисок уже скучает по ужасно неловким обедам, которые случаются всякий раз, когда за столом они оказываются втроем.
Он полагает, что это нормальное чувство. Точно так же он скучал, когда его друзья не приходили на уроки в школу. Точно так же он скучал, когда Джуён уезжал в Тэгу несколькими днями ранее. Точно так же он скучал в воскресенье, в свой законный выходной, когда руки чесались позвать Гониля прогуляться, но в итоге он побоялся показаться навязчивым и наматывал круги по Олимпийскому парку в гордом одиночестве.
Так работает дружба, верно? И у них с Гонилем она, кажется, наконец завязалась. Немного неловко и сложновато, но тем не менее.
Вот только почему от этой неловкости рядом с Гонилем Джисок никуда не может сбежать?
Если бы ему было неловко рядом с Джуёном, он бы понял и принял это на все сто десять процентов, но почему-то ему совсем не неловко, даже когда Джуён с противным громким звуком втягивает лапшу в рот. Кажется, что еще чуть-чуть — и к ним двоим будет приклеен каждый чертов взгляд в столовой.
Нельзя оставлять Джуёна, тарелку вкусной еды и включенную камеру в одном помещении, иначе вся репутация вышеупомянутого господина испарится за считанные секунды. Это так, просто заметка на будущее.
Джисок вздыхает и качает головой, выкидывая из нее все ненужные мысли.
— Как домой съездил? Все нормально? — спрашивает он, прежде чем приняться за еду.
— Ага. Обычная семейная драма с дележкой денег, но в целом — порядок, — отвечает Джуён, не сильно отвлекаясь от своей тарелки. Джисок едва разбирает половину сказанных им слов, потому что его первостепенная задача — это, видимо, охладить чересчур горячую пищу, а не извлечь из себя звуки.
— Рюджин-нуна получила твою валентинку.
Джисок сразу приступает к главным событиям прошедшей недели.
Он мог бы сообщить об этом и раньше, нацарапав быструю СМС прямо в тот же день, примерно представляя, насколько это важная информация, но он не был уверен, было ли Джуёну до этого какое-либо дело тогда. В конце концов, может, у него там бабушка при смерти лежала? Разве это подходящее время для таких глупостей, как валентинки в девичьих сумках? Сам Джуён не объявлялся до этого самого момента, поэтому…
Да, кажется, Джисоку нужно немного поработать над этим странным ощущением, если он хочет продолжать быть коммуникативным «центром» и в этом коллективе тоже, а не оставлять статус позади, в школьной рок-группе.
Джуён, когда слышит эти слова, со свистом поглощает лапшу, позволяя ей полностью исчезнуть во рту, и замирает, словно каменная статуя. Он наверняка ждет какого-то чуда, что Джисок сейчас скажет, мол, нуна сразу поняла, что это от тебя, хотя ты, балбес, ничего не подписал, а еще ты ей тоже нравишься, у вас назначено свидание сегодня в девять вечера, притащи свой зад в кафе, будь добр.
— Это все, — говорит Джисок, даже сам немного расстраиваясь. — Она ничего такого не сказала.
Джуён разочарованно гудит, хоть и выглядит он не очень-то и разочарованно.
— Я вот думаю, — начинает он, устремляя взгляд в тарелку и со скрежетом ворочая палочки внутри нее. — Может быть, у меня больше шансов с Люком-хёном?
Джисок закатывает глаза и, похоже, во всей красе зреет свой искалеченный гипоталамус, безмолвно благодаря его за то, что он не функционирует так же, как оный у Джуёна.
— Кстати, насчет твоей неразделенной влюбленности… — понижая голос до хрипловатого шепота и с презрением тыкая в дно тарелки, говорит Джисок. Джуён на такое неосторожное название, похоже, даже не обижается — если судить по звукам, доносящимся от него и совсем не изменившимся после этих слов. — Гониль-хён…
Джисок затихает, не зная, что сказать следом.
«Гониль-хён написал песню, которую, как мне кажется, ты можешь спеть очень хорошо»?
«У Гониль-хёна, кажется, был краш на какого-то парня в колледже, но это на самом деле совсем не точно, он просто подхватил мою тупую шутку без доли отвращения, а слова песни как будто бы на это намекают. Ну, те, что я запомнил. А еще… Я запутался…»?
— Так что с ним? — не выдержав долгого молчания, спрашивает Джуён. — Если ты про то, что ты случайно ему проговорился, хотя заверял меня, что ни одна живая душа в этом здании не узнает, то я уже в курсе. Но мама учила меня быть великодушным, дружище, тебе повезло. Я тебя прощаю. В качестве извинений можешь купить мне курочки на ужин. Нет, вообще-то не можешь, ты должен сделать это.
Джисок ловит его взгляд, когда тот выразительно изгибает бровь, будто сейчас у него перед носом уже должна материализоваться жареная курица — непременно самая вкусная в округе. Хоть и в глазах у Джуёна нет никакой обиды, Джисок вдруг чувствует тяжесть под ребрами.
— Справедливости ради я не говорил ему ничего в лоб, просто чтобы посплетничать и посмеяться, пока тебя не было, — говорит он, вздыхая и подпирая щеку кулаком. — И откуда ты вообще…
Джуён перебивает его на полуслове:
— Гониль-хён донимал меня вопросами, наверное, минут пятнадцать. Я не знал, как вежливо послать его с этими вопросами куда подальше, но и отвечать не хотел. В итоге вертелся как уж на сковородке, — резюмирует он с выражением вселенской усталости на лице. — И кстати, мог бы предупредить, что мы с тобой, оказывается, хотим сделать кавер на «Wannabe»!
Джисок громко сглатывает, и есть ему уже не хочется совсем, даже несмотря на то, что в желудке одинокий завтрак давно переварился и явно намекает о желаемом компаньонстве.
Джисок чувствует себя ужасным другом, потому что он понятия не имеет, насколько сильно Джуёна задела огласка его цветущей любви к Шин Рюджин. Джуён, в принципе, хоть и кажется скоплением всей возможной живой энергии, но не очень любит делиться личным и крайне долго открывает свои потаенные шкафчики новым людям. А любовь — кейс еще более сложный. Джисок вообще ничего не понимает: стыдится ли Джуён этого чувства и поэтому скрывается или все-таки в глубине души гордится им, как все те бесчисленные подростки, встречавшиеся Джисоку доселе?
— Извини, — в итоге коротко вздыхает он. — Да, хорошо, договорились, с меня ужин. Стой, а когда Гониль-хён успел… достать тебя этими вопросами?
— Вчера еще. — Джуён устало потирает переносицу. — Мне кажется, он лично мониторил все въезды в город, чтобы меня там поймать. Это пугает немного вообще-то. Хотя он человек в принципе нормальный, но я бы предпочел завалиться к тебе и поиграть во что-нибудь, а не, ну… ходить по городу там, дышать свежим воздухом и трогать траву.
Что-то подсказывает Джисоку, что он должен выпустить из легких сдавленный смешок и дать Джуёну подзатыльник за излишнюю нелюдимость и затворничество, но рука попросту не поднимается и кажется чрезмерно тяжелой, будто по венам на тонкой коже запястья течет расплавленный металл. В горле тоже встает плотный шарик и не дает словам вытечь наружу.
Странно: Джуёну он может сказать что угодно.
Странно: он, наверное, должен быть рад или хотя бы испытывать нечто сродни удовлетворению от того, что Гониль пытается наладить контакт не только с ним, но и с этим инопланетным существом по имени Ли Джуён. Может быть, Гониль делает это не совсем корректно, но делает он это исключительно во благо группы.
Им всем нужно стать друзьями. Им всем нужно иметь хорошие взаимоотношения между собой.
Так почему Джисок вдруг чувствует острый укол зависти?
Джисок знает, что такое дружба втроем, и он не имеет никаких претензий к этой концепции. До сих пор он справлялся с ней хорошо. До сих пор Гониль чудесным образом заставлял его верить, что…
…что он особенный.
Джисок усмехается себе под нос и слегка качает головой из стороны в сторону.
Боже, как он вообще мог себе такое придумать?
Гониль прямым текстом говорил, что он одинаково сильно хочет узнать как его, так и Джуёна. Джисок просто первым подвернулся ему под руку — и ничего более.
Но даже если так, разве он должен ощущать себя подобным образом? Это же просто замечательно, что друзья находят свою собственную точку соприкосновения. Почему Джисок не рад? Почему все, что он чувствует, — это гнетущая тяжесть под ребрами?
Может быть, Джуёну Гониль тоже рассказывал про колледж, про свою влюбленность, про песню? Может быть, Джуёну Гониль тоже пел ее, такую суперсекретную и потаенную?
— Выглядишь так, как будто выдул коробку молока. У тебя там все в порядке? — окликает Джуён и противно щелкает пальцами перед носом.
Джисок и в самом деле чувствует, как желудок стягивается в причудливый узел, который потом будет сложно распутать, не сломав ноготь, но пустой коробки из-под молока на его подносе, к сожалению, не наблюдается.
— Ты что, правда так сильно расстроился из-за того, что я к тебе не зашел?
И знал бы только Джуён, что Джисок совсем не думал об этом до того, пока слегка передразнивающие слова не скатились с его языка.
Джисок не может признать диаметрально противоположный тезис вслух. Он не может сказать, что первая его мысль была о Гониле, с которым они знакомы лицом к лицу втрое — если не вчетверо — меньше, чем с Джуёном. Даже в его собственной голове это звучит слишком противоречиво.
Где он допустил ошибку?
— В любом случае, с тобой или без тебя, Гониль-хён так много болтал о твоей противной морде, что складывалось впечатление, что ты там тоже был.
Джуён выразительно пожимает плечами, и Джисок готов пропустить оскорбление мимо ушей.
— Гониль-хён… что?
Джуён закатывает глаза.
— Братан, только не веди себя как я с Рюджин-нуной, окей? — говорит он, предупреждающе нахмуриваясь. — Я, конечно, понимаю, что ты вместе с ним еще с периода его ютуберских пеленок, но сейчас он просто такой же стажер, как и мы. Может быть, немножечко круче, чем мы, но не настолько, чтобы продолжать строить ему щенячьи глазки и пускать на него слюни.
Джуён на секунду замолкает, поднимая взгляд к потолку, будто там запряталась подсказка от суфлера, а затем задумчиво произносит:
— К тому же он сам на тебя слюни пускает. Вы две противные собаки. Остановитесь.
Джисок гнет брови домиком и смотрит на Джуёна так, будто он только что сказал, что квадрат суммы равен сумме квадратов, или что-нибудь еще похуже. Щеки от этой глупости, тем не менее, загораются у него самого, а не у автора слов, открыто над ним насмехающегося.
— Ну-ну, не смотри на меня так, — с гаденькой ухмылкой продолжает Джуён. — Мы оба знаем, что я говорю правду и ничего кроме правды, поэтому вам лучше прекратить жужжать мне в уши друг о друге.
— Ложь и провокация, — обиженно бурчит Джисок.
***
Тотальные ложь и провокация. Джуён не может быть прав в этот раз. Гониль не может пускать слюни на Джисока. Где он и где Джисок? Да даже если эти формальности позади, разве в таком случае Гониль бы не захотел проводить с ним чуть больше времени? За три дня, прошедших со злополучных джуёновых передразниваний, Джисок видел Гониля только мимолетом в узких коридорах компании. Не более. Расписание в будние дни может быть немного забитым, а менеджеры действительно ненавидят, когда у трейни есть свободное время, которое они, конечно же, никогда не проводят с пользой, но все равно — Джисок рассчитывал, что Гониль хотя бы вернется к их совместным обедам. Даже этого не происходило, и в столовой его почему-то больше не было видно. Джисок бесконечно расстраивался, тут же забываясь в бессмысленных разговорах с Джуёном. Расстраивался, скучал, всей душой желал, чтобы Гониль сидел вместе с ними, а потом бездумно натягивал улыбку на свои пухлые губы. И наконец, спустя долгих три дня, наступает время групповой практики. Теперь Джисок точно знает, что увидит Гониля, как только толкнет тяжелую дверь перед собой и войдет в репетиционный зал. Их разделяет лишь пара мгновений, сопровождаемых гулким стуком сердца в ушах и бубнежом Джуёна насчет приближающегося релиза 5 Seconds of Summer, но он практически полностью заглушается первым пунктом. Джисок понятия не имеет, почему он так сильно волнуется. Наверное, это нормально. Легкое волнение присутствовало, когда он возвращался домой на соллаль, сгорая от желания увидеться с мамой и бабушкой после месяца безвылазной стажировки. Не очень легкое волнение присутствует и сейчас, отдавая искрами в кончики пальцев. Дверь наконец подается вперед и обнажает пространство репетиционного зала. Солнце снова во всей красе отблескивает от ударных тарелок и, кажется, отражается от чужой кожи ярким свечением, совсем как в каких-нибудь «Сумерках», привлекая, очаровывая и обезоруживая. Джисок сглатывает и намеренно тянет уголки губ вниз, чтобы не выглядеть чересчур довольным. Был бы хвост — и его бы пришлось примять, чтобы не выдавать себя с потрохами. В этот момент Джисок проклинает свою эмоциональность до седьмого колена и бледнеет, раз за разом прокручивая слова Джуёна в голове. Мысли его сводятся к одному простому вопросу: кто такой Ку Гониль? Джисок знает его уже, наверное, больше года. Отсчета не ведет, но прекрасно помнит, что следит за ним еще со своих школьных времен. Ку Гониль — единственный в своем роде барабанщик, который украл у него непозволительно много внимания. Ку Гониль — барабанщик. Крутой барабанщик. Маленькое сокровище, которое может сделать их группу великой. Ку Гониль — тот, кого Джисок уважает. Музыкально. Тот, кем Джисок восхищается. Тоже музыкально, конечно же. Ку Гониль — тот, чье время и интерес Джисок хочет получать единолично. Уже не музыкально. И это определение путает больше всего. Джисок насильно заставляет себя сосредоточиться на моменте, но получается плохо. В суть продолжающейся оживленной болтовни Джуёна, который, кажется, как раз для него и распинается, вникнуть не удается. Для того, чтобы настроить гитару, и вовсе особых ресурсов не нужно, и Джисок делает это по четко отработанной схеме, будто бы он специально запрограммированный для этого робот, а не человек. Взгляд — Джисок клянется, что невольно, — падает на Гониля, который с особой тщательностью подкручивает винты на малом барабане, сверяя звучание пластика в округе каждого из них. Его правая рука слегка напряжена, рукав рубашки впивается в золотистую кожу, и Джисок до боли прикусывает нижнюю губу. Черт, он видел человеческие руки примерно триллион раз, если не больше. Это слишком обычная и повседневная вещь для лицезрения, и он не должен зацикливаться на этом так, словно это гениально сочетающиеся между собой аккорды. Возможно, вся проблема не в том, что это руки, а в том, что они принадлежат Ку Гонилю? Ку Гониль — тот, кто неприкрыто интригует. Джисок хочет знать о нем больше, чем может узнать, используя лишь свои большие оленьи глаза, отражающие свет фар приближающегося автомобиля. Нужно перестать просто смотреть и начать действовать. И вместо того, чтобы продолжать этот план, подробно раздумывая над каждым пунктом, Джисок просто отводит взгляд и мысленно ругает себя за непрекращающуюся рассеянность. Доселе гитара была единственным предметом, на котором он мог сконцентрироваться и не терять фокус целые сутки. Теперь у нее появился конкурент. Они начинают репетицию с до боли знакомой «Smells Like Teen Spirit», которую Джисок может сыграть, кажется, даже во сне. От этого хуже — следить за перестановкой пальцев не приходится, а лимбическая система снова предает его и возвращает к прошедшим дням, напоминая о досадном чувстве, которое копилось ноющим клубком в груди, когда Гониль не появлялся в столовой. Кажется, это нечто большее, чем восхищение перед тем, кто потратил много лет на обучение. Кажется, это нечто большее, чем банальное уважение. Теперь это постоянный трепет в животе и невысказанные желания, которые видятся Джисоку чересчур огромными по сравнению с теми, что он испытывал до сих пор. Неразумно. Сколько бы объяснений Джисок ни пытался себе придумать, каждое из них непременно содержит логическое противоречие. Есть ли вообще решение у этой треклятой задачи или нет? К Гонилю тянет больше, хотя Джисок знает его меньше. Может ли все быть так же, как у Джуёна с Шин Рюджин? От внезапной мысли Джисок бьет по струнам куда сильнее, чем следовало бы, и оказывается, что даже во всемирно известном рок-хите, который учится каждым школьником, взявшим в руки гитару, можно налажать, причем сильно и звучно. Гитарный рифф превращается в кухонный погром, и правую руку обжигает словно раскаленным прутом. Джисок смотрит вниз, на оборванную первую струну, которая теперь безвольно свисает у самой головы грифа; на свой большой палец, испачканный светло-розовой едва различимой полоской. След немного горячит и побаливает, но это ничто по сравнению с раздражением и смущением, подступающим к горлу и застревающим там неприятным комком. Джисок чувствует, как два взгляда моментально приклеиваются к нему, а музыка останавливается совсем. Сейчас бы не помешало услышать унизительную шутку Джуёна, его резкий и дразнящий смех, но он почему-то остается спокоен и молчалив, не нарушая сложившуюся напряженную тишину. Хуже всего — Гониль безмолвно наблюдает за ним сейчас. Джисок не знает, какие эмоции написаны на его лице, отвращение это, озадаченность или беспокойство. Джисок даже не пытается выловить его выражение, даже не пытается смотреть в его сторону, вместо этого шагая в угол комнаты без каких-либо объяснений. Палец уже не горит. Вместо этого горят уши, щеки и шея, распространяя ядовитый стыд по телу. С каждым случается. Всякое бывает. В порванной струне нет ничего страшного. Страшное — только на дне темных глаз, в которые боишься посмотреть. Страшное — на дне глаз Ку Гониля. В потрепанном чехле от Снупи запасных струн не оказывается, и Джисок поздно вспоминает, что после того, как поменял их в последний раз, новыми не обзаводился. Он выругивается себе под нос и с яростью ерошит волосы на затылке, чувствуя себя точно мышь с прищемленным мышеловкой хвостом. — Все в порядке? Джисок оборачивается на голос, смотрит на Гониля, сложившего барабанные палочки на бедре и нахмурившего брови, ищет поддержки у Джуёна, но тот уже полностью потерян в холодном свечении телефона. — Да, — отвечает Джисок, звуча намного выше, чем он ожидал. Приходится прочистить горло, прежде чем продолжить. — Просто струна порвалась, и нечем заменить. — Можем сходить в магазин после практики? Мне тоже нужно, — предлагает Гониль таким повседневным и обычным тоном, будто для него это не значит ровным счетом ничего, в то время как Джисоку хочется подпрыгнуть на месте и прокричать «О Боже, да!» Желание он подавляет на корню. Сердце переполняется волнением, и Джисок не может перестать винить себя за все, что испытывает. Это приятное чувство, но оно не поддается объяснению.***
Остаток репетиции проходит как в тумане. Снупи, лишившаяся струны, слово ребенок молочного зуба, звучит немного непривычно, но этого все равно не хватает для того, чтобы мысли перестали метаться между песней, которую они играют и на которой Джисок должен быть сосредоточен, и предстоящим походом в музыкальный магазин. В последний раз он был так взволнован подобной вылазкой, когда ему было пятнадцать. Он был взволнован, потому что после долгих заглядываний наконец собирался купить себе гитару. Теперь же он собирается покупать струны, самые обычные и ничем не примечательные, — по сути расходный материал, из-за которого и улыбку выдавить жалко. Но тем не менее Джисок вновь взволнован до предела. Пусть и просто струны, а не новая гитара, но зато с ним идет Гониль, что отчего-то кажется намного круче, чем новая гитара. Джуён сразу отказался, хотя его никто и не звал, и теперь каждый удар, каждая нота приближают к моменту, когда все кончится, и начнется что-то новое. Ритмы знакомых песен теперь кажутся быстрее, сопровождаемые стуком сердца. И вот, наконец, последний трек отыгран, назначенное время подходит к концу, можно собирать вещи и бежать куда подальше. Руки Джисока быстры, но в своей быстроте смехотворно неуклюжи, пока он возится с застежками-молниями. Он слышит, как Джуён удивительно тихо прощается, видит, как его фигура исчезает за дверью, и самым-самым краем глаза замечает, что Гониль наблюдает за попытками застегнуть чехол. Румянец снова заливает шею, и Джисок чувствует себя неудачником номер один, но так, будто это достижение, которое нужно заслуживать долгим и упорным трудом. Он закидывает чехол на спину, и они с Гонилем выходят из репетиционного зала, идут по пустым коридорам и лестничным пролетам в полной тишине, пока не выбираются на холодный вечерний воздух. Уже нечему его согревать — солнце село, оставаясь светить полупрозрачными красными лучами на горизонте. Легкие тут же морозит, они словно покрываются инеем изнутри, а пальцы мерзнут и краснеют, даже спрятанные по карманам. Но на душе легко и тепло, как в самом разгаре весны. Шумы города заполняют тишину между ними: отдаленный гул уличного движения, болтовня пешеходов, редкие звуки клаксонов. Посреди всей этой какофонии Джисок одновременно чувствует и странное спокойствие, и горящее под ногтями желание перестать молчать, сказать что-нибудь, завязать разговор красивым бантиком и подарить его Гонилю как настоящую драгоценность. С этим желанием Джисок как на иголках, но в итоге из его рта вырываются только беззвучные клубы пара, устремляющегося к небу. Гониль тоже не говорит. Они просто, не торопясь, пробираются сквозь застекленные улицы. Их шаги попадают в такт друг другу, время от времени локти соприкасаются, и от каждого такого незначительного касания, сопровождаемого шелестом пухлых курток, по телу пробегают волны тепла, кажущиеся несуразным благословением на морозе. Джисок так хотел увидеться с Гонилем, провести с нем время, а теперь, когда Гониль рядом и шагает нога в ногу, он не может выдавить из себя и слова. Он, наверное, жалеет об этом, но в то же время легкая улыбка щекочет его губы, заставляя нижние веки приподняться. Джисок украдкой поглядывает на Гониля, пытаясь запомнить каждую деталь его профиля — вдруг тот так и не соизволит появляться на обедах, и придется ждать целую неделю, прежде чем увидеть его на репетиции снова? Вдруг однажды испарится так же быстро и внезапно, как все видео с его канала? Было бы весьма прискорбно… Джисок глотает все это и запирает в черных ящиках на задворках своего мозга, на чрезвычайный случай, который, он надеется, никогда не настанет, то, как уличные фонари отбрасывают мягкие тени на лицо Гониля; изгиб его губ, когда их трогает улыбка; морщинки в уголках его глаз, когда он смеется в ответ на пойманный взгляд. Каждое мгновение кажется бесценным, словно в следующую секунду все может превратиться в тыкву. Абсурд, конечно, полный — Гониль ведь подписывал контракт, он должен отработать все по условиям, прежде чем уехать обратно в свой Бостон и заниматься Бог знает чем. Гониль видит, что он смотрит, даже, вернее сказать, пялится, и Джисок задается вопросом, не слышит ли он учащенный стук сердца? Не ощущает ли он электрический ток, который, кажется, пронизывает воздух между ними? Даже если слышит и ощущает, он не подает виду. Возможно, он тоже смущен. Джисок, наконец, набирается смелости заговорить. Его голос едва слышен, но в ночной тишине парка, запрятанного среди высоких небоскребов, кажется оглушительно громким. — Гониль-хён, — начинает он. Слова звучат неуверенно, но в то же время в них чувствуется сдержанность, которой Джисок ограничивал себя последние несколько минут. Гониль поворачивается к нему лицом, смотрит неприкрыто любопытно, ожидая продолжения, и сердце Джисока замирает. Момент тянется, каждая секунда кажется тяжелой вечностью, и он понимает, что ему нужно сказать хоть что-то. Он даже не понимает, что он хотел сказать. Было ли это что-то важное? Вопрос, благодарность, приглашение? Джисок не понимает и выпаливает первое, что приходит на ум: — Ты знал, что пингвины делают предложение, даря понравившейся самке красивый камешек? Да. Чертовы пингвины. Годы школьного интереса к биологии дают о себе знать тогда, когда ждешь этого меньше всего, и хлестким ударом сбивают с ног. Джисок тут же жалеет, что вообще открыл рот, и чувствует, как щеки вспыхивают от смущения. Пингвины — это последнее, о чем он хотел говорить с Гонилем, но теперь уже слишком поздно и ничего не исправить. Гониль моргает, явно застигнутый врасплох, но затем легкая улыбка приподнимает уголки его губ. — Пингвины? — спрашивает он, и в глазах его пляшут искры веселья. — Очень интересный выбор темы для разговора. Джисок хочет поморщиться от того, как с его языка постоянно и абсолютно неконтролируемо слетают всякие глупости. Потом вспоминает, что вселенная детерминирована, и все предопределенно. И его спонтанная рубрика интересных фактов про пингвинов перед Гонилем — тоже предопределена. Помогало бы еще это знание хоть как-то. — Да, я подумал, это довольно мило, — отвечает он наглой ложью, потому что сейчас ни на секунду не задумывался о том, что это будет мило. — Кто бы не хотел получить камешек в знак любви? Гониль хихикает, и от этого звука у Джисока по спине пробегает теплая дрожь. — Так ты хочешь камешек, хм? — спрашивает он, приподнимая брови. — Мне стоит поискать его для тебя сейчас? Продолжая шутку, Гониль сходит с тротуара, покрытого пыльно-зеленой краской, и замедляет шаг, носками кед подпинывая мелкий гравий, утопленный в тонком слое пушистого снега. В груди что-то замирает, и Джисоку больно смеяться. — Знаешь, если так рассудить, — начинает Гониль уже более серьезным и задумчивым тоном, но все еще с подтянутыми вверх уголками губ, — люди ведь недалеко от пингвинов ушли. Мы тоже дарим друг другу камешки. Просто такие, за которые приходится отвалить несколько зарплат или взять кредит. Гониль резко останавливается и со скрипом болоньи присаживается на корточки. Джисок по инерции делает еще несколько шагов, прежде чем стать на месте и развернуться к нему лицом, наблюдая, как он вылавливает из общей массы один-единственный камень. — И мне кажется, — продолжает Гониль, критически осматривая свою находку со всех сторон, — что за этим всем мы порой совсем забываем, что самое главное — это искренность, с которой преподнесен подарок, а не то, насколько он приглядный и дорогой. Гониль замолкает. Джисок медленно кивает, соглашаясь с его словами. Чем-то похоже на все его недовольства в сторону подростковых отношений, хотя он никогда не думал насчет денег в этом контексте. Но искренность… Искренность — это то, что он пытался найти. Все еще пытается. — Лови. Джисок едва успевает среагировать и вытащить руки из карманов, складывая их вместе маленькой корзиной. Кинутый камешек приземляется прямо внутрь нее, холодя кожу. Джисок глупо пучит глаза на него, думая, на кой черт вообще ему может пригодиться камень и на кой черт Гониль воспринял его слова настолько всерьез. Камень Джисоку, разумеется, совсем не нужен, хоть он и может стать достойной заменой кошке или собаке для кого-то, у кого, во-первых, аллергия на шерсть, а во-вторых, безответственность, способная убить даже кактус. Камень Джисоку, разумеется, совсем не нужен, но он не может себе позволить выкинуть его обратно туда, откуда Гониль его взял. Теперь это ощущается как нечто большее, чем обычный камень, и Джисок проводит подушечкой большого пальца по его гладкой красно-коричневой поверхности с черными брызгами, прежде чем спрятать его в кармане куртки. — Спасибо, наверное…? Ку Гониль — по-настоящему особенный человек. Больше, чем Джисок может выразить своими глупыми словами. И, возможно — просто возможно, — это нормально — чувствовать себя подобным образом рядом с ним.***
— Он подарил тебе что? Джуён взрывается смехом и тут же давится застрявшей в горле едой, хлопая себя по груди. Джисок знает, как это звучит — тупо и уморительно, но он не может присоединиться к приступу Джуёна и тоже начать смеяться над этим, как ни в чем ни бывало. Он умеет смеяться над тем, что происходит с ним самим. Даже над собственными неудачами. Но сейчас — не хочется абсолютно. — Боже, чувак, — хрипло произносит Джуён, все еще хватаясь за пушистую кофту в области сердца. — То есть ты сказал ему, что пингвины используют в качестве обручальных колец камни, и после этого он всучил тебе камень? Джуён смотрит, выгнув брови дугой, и Джисок неуверенно кивает в ответ. — Господи, это самое тупорылое признание в любви, которое только можно было придумать, — снова задыхается Джуён. — Ну чувак, конечно, молодец, воспользовался шансом. Это так смешно, что я даже прощу тебе, что ты снова мне на уши приседаешь со своим Prince Charming, — он натужно имитирует английский на последних словах, спотыкаясь на рычащих звуках. — В отличие от некоторых он хоть как-то признаться может, — недовольно фыркает Джисок, но смысл собственных слов до него доходит не сразу. Он что, только что согласился, что это и вправду было признание? — И на кого это ты намекаешь, а? — выпаливает в ответ Джуён, прищуривая глаза. Он что, только что согласился, что это и вправду было признание? Все эти вещи, связанные с Гонилем, слишком сложные, и Джисок ничего не понимает. Тем не менее, обсуждать это с Джуёном, чтобы хоть что-то понять, ему не хочется. Лучше всего просто сменить тему как можно скорее, пока разговор не пойдет по тому пути, по которому он пока не готов идти. — На тебя, очевидно, — говорит Джисок, добавляя немного гадкой самодовольности в тон, откидываясь на спинку стула и складывая руки на груди. — Как дела с Рюджин-нуной? — Мы сейчас не обо мне говорим, — противится Джуён, закатывая глаза, но несмотря на это видно, как по его щекам ползет легкий румянец. Как там говорится? «Тот, кто раньше был охотником, теперь твоя добыча»? Джисок находит джуёново смущение довольно забавным и не может сдержать смешка. — Она все еще притворяется, что не замечает тебя? Джуён театрально стонет и скукоживается над своей тарелкой с супом, как креветка. — Мы можем не говорить об этом? Это неловко. — Но это так весело! — продолжает передразнивать Джисок, игриво тыча ему в руку. — Почему я должен терпеть твои издевательства, а мне над тобой издеваться запрещено? — Я даже не сказал, что ты менее инициативен, чем камень, который тебе подарил Гониль-хён. — Взгляд Джуёна становится серьезным и тяжелым на одно-единственное мгновение, когда он это говорит, а затем снова превращается в россыпь шуток и смеха. — Камень, боже мой! Он серьезно всучил тебе гребаный камень! — Да-да, — устало вздыхает Джисок. — Это по крайней мере более запоминающийся эпизод, чем очередные разговоры про погоду. Может быть, тебе тоже стоит поискать красивый камешек для нуны?***
Джуён не может оказываться прав из раза в раз. Это нечестно до невыносимости. Джисок испытывает детское желание показать ему язык и демонстративно помахать рукой с гордо выставленным средним пальцем прямо перед его лицом. Джуён не может быть прав. Джисок повторяет это у себя в голове, настойчиво заставляя пластинку крутиться по новому кругу вновь и вновь. Пальцы его при этом тонут в теплом рту кармана, обхватывая злосчастный подарок в виде камня, который, похоже, теперь здесь поселился и обитает уже почти неделю. Проходя по коридору компании, аккурат возле зала, где они обычно репетируют все вместе, он настороженно вслушивается в раздающиеся из-за двери ритмичные удары. Он задается вопросом: кто сейчас внутри, кто практикуется — Гониль или Доун-сонбэним? Джисок стискивает руку в кулак, отчего ногти с тихим скрипом царапают ткань. Он делает глубокий вдох, вдруг осознавая, что уже целую минуту не двигается с места, несмотря на то, что совсем недавно он рвался домой и хотел оказаться там как можно скорее. Ноги не слушаются, и Джисок не может заставить их сделать хотя бы один шаг. Есть все основания полагать, что это похоже на сонный паралич, кроме, может быть, того факта, что от своей теплой постели Джисок сейчас несоизмеримо далеко, а еще паника в его груди не плещется — ни концентрированная, ни даже разбавленная до легкого-легкого раствора. Это не страх, но сердце все равно колотится так сильно, что его стук отдается громким гулом в ушах, перекрывая музыку, доносящуюся из репетиционного зала. Колотится быстрее обычного. Скорость потока крови увеличивается, создавая звуковые волны, а треклятые ткани головы и шеи совсем не помогают со своими резонансными явлениями. Причиной всему, конечно же, выброс адреналина. Гормон, высвобождаясь в ответ на сильное эмоциональное возбуждение, подготавливает его тело к действию. Только эти знания Джисоку совсем не помогают, и он не знает, куда себя деть. Он — с Божьей, по всей видимости, помощью — прижимается спиной к стене и делает глубокий вдох, поднимая глаза к потолку. Яркие лампочки ослепляют, и Джисоку кажется, что его сердце вот-вот сожмется слишком сильно и больше не разожмется. Странное такое ощущать в свои девятнадцать, вообще-то. Учитывая, что он старается вести здоровый образ жизни. Что с ним происходит? — Привет…? — раздается неуверенный голос рядом, а следом щелкает дверной замок. — Эй, все в порядке? Взгляд скользит в сторону и вниз — туда, откуда идет звук. Цветные пятна все еще танцуют перед глазами, но Джисоку удается выцепить знакомые черты: темные, чуть взмокшие от пота волосы, нахмуренные брови, суженные в беспокойстве глаза и губы, вытянувшиеся в почти идеально прямую линию. Все-таки внутри и правда был Гониль. Джисок кивает, хоть и сердце его не хочет возвращаться в норму. Наоборот, кажется, что оно стучит лишь сильнее. Не может же Джисок сказать этого, правда? Не может же он сказать, что Ку Гониль — тот, из-за кого его сердце начинает биться чаще? Черт, вот так оно и бывает на самом деле? Джисок с трудом сглатывает, пытаясь собраться с мыслями. Пристальный взгляд Гониля ощущается как физическая тяжесть, давящая, прижимающая вниз, и голова не может перестать кружиться, взбудораженная осознанием. Джисок делает еще один глубокий вдох, мысленно бьет себя по щеке, затем — по другой, чтобы наверняка, и натягивает улыбку на сухие губы, хотя сердце все еще по-олимпийски спринтует под ребрами. — Все хорошо, — заторможенно отвечает он, потому что лицо Гониля так и не меняется, оставаясь под налетом беспокойства. — Просто, наверное, нужно подышать свежим воздухом. — Тогда давай пойдем… подышим? Я как раз собирался уходить. Джисок кивает, принимая приглашение, и не знает, делает ли он себе тем самым лучше или хуже. Ему нравится Гониль, он хочет проводить с ним больше времени, но он не может вернуть свой пульс в норму, сколько бы ни пытался, не может унять странное перевозбуждение, из-за которого ему хочется действовать неразумно и неправильно. Не говоря больше ни слова, Гониль направляет его дальше по коридору. Он не берет его за руку, ничего такого, просто изредка оглядывается и пытается синхронизировать темп с еле перебирающим ногами Джисоком. Наконец, они вдвоем снова выходят в неоновую темень города. Прохладный воздух остужает раскрасневшиеся щеки, и Джисок с жадностью хватает его носом, надеясь, что это прочистит ему мозги. Максимальный эффект, на который он может рассчитывать, правда, — это саднящее горло завтра утром. Джисок не спрашивает, куда они направляются. Этот вопрос даже не приходит ему в голову, пока они идут в абсолютной тишине. Снег под подошвами хрустит слишком громко. Куда они направляются, возможно, и не так важно. Джисок лихорадочно прокручивает у себя в голове события последних нескольких минут, и это для него оказывается важнее. Он что, и правда влюблен? В Ку Гониля, видео которого он смотрел еще в школе? В Ку Гониля, который будет барабанщиком в той же самой группе, в которой он будет играть на гитаре? В Ку Гониля, а не в Ахён, которая своим присутствием в их доме вытрепывала матери мозги? Джисок хочет засмеяться. Жизнь порой бывает настолько непредсказуема, что никакой демон Лапласа, конечно же, никогда не сможет существовать в реальности. Никакие расклады на картах Таро, никакие гадания на кофейной гуще, никакой гороскоп — ничто из этого никогда бы не смогло предвидеть, что первой любовью Квак Джисока станет Ку Гониль. Формула выводится простая: сила притяжения велика настолько, что сбивает с ног. Ни единого слова так и не вылетает ни из чьих уст, порождая в голове Джисока все больше вопросов, больше сомнений. Каждая новая мысль разбивается о предыдущую, как особо сильные волны о скалистый берег. Ему кажется, что сейчас он стоит на краю пропасти — лишь в одном шаге от чего-то неизвестного и пугающе волнующего. Погруженный в свои мысли, он, к удивлению, едва ли помнит, что Гониль все еще рядом с ним, поэтому, когда тот неожиданно останавливается, Джисок почти врезается в его плечо, теперь вдруг повернутое к нему. Выражение лица Гониля трудно прочесть в тусклом свете уличных фонарей и увядающих рекламных вывесок. Глаза блестят, изучая лицо Джисока, словно тоже пытаясь дешифровать скрытое послание, написанное на нем. От внезапной интенсивности взгляда по загривку пробегают мурашки и стайкой прячутся под курткой. Гониль терпеливо ждет, не открывая рта. Его молчание одновременно и успокаивает, и действует на нервы. Он будто бы знает, что Джисоку есть что сказать, поэтому дает ему на то прекрасную возможность. — Я… — заикаясь, начинает он. Язык становится слишком тяжелым, чтобы равномерно подниматься и помогать ему издавать звуки. Джисок в очередной раз нащупывает камень в кармане, стискивая его в кулаке. Странным образом он придает ему решимости, словно какой-то специально заколдованный амулет. — У меня в кармане все еще лежит тот камень, который ты мне подарил, — выпаливает он. Не признание — просто голый факт, который, возможно, многое скажет Гонилю, если он правда имел в виду то, что он имел в виду. Брови Гониля удивленно приподнимаются. — Я не знаю, почему оставил его, — продолжает Джисок. — Но это… что-то значит для меня. Лицо Гониля чуть смягчается. В его глазах Джисок теперь находит понимание. — Я рад, — тихо говорит Гониль, выставляя руки на мороз. — Для меня это тоже кое-что значит. Сердце, наконец, успокаивается, замирая, только чтобы снова учащенно забиться. В холодном воздухе дыхание Гониля образует маленькие облачка, и Джисок считает их, как овечек, чтобы успокоиться. — Эм, можно взять твои руки? — просьба вылетает вместе с одним огромным райским облаком, на котором можно удобно устроиться и уснуть. Джисок колеблется на долю секунды, в последний раз поглаживая гладкую поверхность гравия, прежде чем медленно высвободить руки. Они слегка дрожат — то ли от холода, то ли от чего-то совсем другого. Он уже не уверен. Все вокруг перестает иметь значение, когда Гониль берет его ладони в свои, теплые и успокаивающие, комфортно держит их между телами в шуршащих куртках и большим пальцем выводит нежные круги на тыльной стороне. Это уже что-то новое. Совсем не как раньше. Совсем не как все тщетные романтические похождения на заднем дворе школы. Этого уже много — но Гониль не спрашивает. Вместо этого Гониль наклоняется вперед, сокращая расстояние между их лицами, и кажется, что он наверняка слышит этот непрекращающийся сердечный стук. Губы встречаются в мягком поцелуе. У Гониля они — на удивление нежные, прижимаются к его собственным с головокружащей уверенностью. Джисок чувствует, как у него подкашиваются колени от такого простого действия, и он льнет ближе, наслаждаясь сладким, опьяняющим ощущением, которое заполоняет каждый уголок его разума. Когда они наконец отрываются друг от друга, их взгляды вновь приковываются друг к другу. Губы горят, и Джисок не может не растянуть их в глупой улыбке. — Возможно, Джуён был прав, — нехотя признает он и тут же невольно посмеивается. — Только не говори ему, что я такое вообще сказал. Гониль тоже хихикает, хотя он, скорее всего, даже не понимает, о чем идет речь. — Твой секрет в безопасности, — заверяет он шепотом. Джисоку думается, что в безопасности теперь не только секрет, но и он сам. Неожиданно для себя он находит самое верное определение из всех. Ку Гониль — тот, с кем он хочет быть рядом.
