Быль

Я поверю, только дай, во что

Если даже вокруг бушевала буря, если даже – Асока часто становилась в её центре, в храме на Корусанте всё равно было поразительно тихо и спокойно. Наверное, даже когда она вырастет и возможно улетит отсюда, даже когда долг джедая отколет её от этого места, храм в воспоминаниях тогруты навсегда останется таким – утопающим в лучах вечернего солнца, отражающим спокойно-розовое вечно безоблачное небо и далёким от всего остального мирского хаоса столичной планеты. Краткий миг спокойствия в эпицентре войны. Можно закрыть глаза, выдохнуть и стать не _генералом Тано_, а кем-то другим. Иногда её беспокойная натура всё же требовала небольшого проблеска спокойствия. Времени, когда она может просто свернуться и выдохнуть, закрыть глаза и позволить Силе окутать себя коконом. Чувствовать единение и одиночество одновременно. Почти как шум прибоя. Асока, правда, почти не помнит чтобы видела в жизни что-то больше, чем река. Множество мест, где она бывала на миссиях с учителем смешиваются в одно, пестрят разным. Иногда из воспоминаний трудно вычленить что-то конкретное, отделить одно от другое. Словно бесконечная нить. В широких, высоких коридорах много воздуха. Он льётся, словно стекло, задерживает мгновение, словно голограмму. Алый свет отражается от зеркальной каменной поверхности, выхватывает белые фигуры стражей. Умиротворение захлёстывает солёной волной с головой. Выбивает кислород из лёгких. Шумит эхом в монтраллах. Весь мир сейчас заключён в этом храме. В белых его стенах выхватывается зелёный островок сада. Место, в это время даже слишком тихое. Асока не знает, что именно тянет её сюда, почему ей так нужно чувствовать то, что она чувствует. Пламени в её груди хватит на целую звезду, но сейчас оно не затухает и не холодеет, но словно бы успокаивается ненадолго. Завтра оно вспыхнет с новой силой, и завтра опять будет война, и она будет стоять плечом к плечу со своим учителем, потому что иначе и быть не может, но сегодня – сегодня она садится на траву, поджимает ноги, как для медитации, и внимательно слушает как шумит листва.

Окуни меня в иллюзию жизни

Сила течёт во (мне) и (я) едина с Силой. Всё вокруг неё – живо и искренне, откликается на тепло в её груди и тянется. Душу сковывает удивительное умиротворение. В тишине слышится далёкая жизнь. Ещё немного – она вернётся обратно, станет прежней, будет смеяться и скалиться, обнажая непременно клыки, но сейчас что-то в ней преломляется, словно в многогранном кристалле, превращается в направленный луч. Где-то там – жизнь. И за стенами храма – целый город-планета, уходящий корнями всё глубже и глубже, столь же сияющий сколь и грязный, прекрасный и одновременно пугающий. Вся вселенная – тоже как Корусант, только намного больше и немного сложнее. Вся вселенная… То, ради чего не жалко было бы и сгореть. Она чувствовала себя живой только в действии, в движении. Чем быстрее бьётся сердце – тем отчётливее собственная плоть, горячее мышцы а нервы превращаются в иглы. Возможно, это всё потому что война – но Асока чувствует, что другого пути, кроме как потом обернуться прахом, у неё наверное и нет. Забавно, что многие поражаются её возрасту – какой ужас, ребёнок-солдат – но сама тогрута понимает, что находится на своём месте. Интересно, если бы не всё это, считали бы её хорошим джедаем? Она много раз слышала, что безрассудность – как её, так и Энакина – часто порицают, ставят им в вину, но если бы не их дерзкие планы – сколько бы раз они уже потерпели поражение? И главное – они оба чувствовали себя живыми. Асоке кажется, что в груди её учителя горит такое же звёздное пламя, и именно поэтому они друг друга вот так понимают. Но всё же – Энакин больше, чем просто человек. Это трудно описать словами, это скорее невыразимое ощущение и просто _знание_. Словно однажды он сбросит собственное я, возгорится – настолько ярко, что можно будет ослепнуть. Станет чем-то большим, чем. Но этого ещё не произошло. И возможно – не произойдёт никогда. В конце концов, у Асоки нету какого-то особого дара предвидения, и не смотря на то что им постоянно твердят что любые ощущения могут быть важны, этот случай – всё же другое. В конце концов, это действительно просто ощущение. Всё будет хорошо – война однажды закончится, и тогда джедаи вновь станут хранителями мира, всё встанет на свои места и небо больше не обрушится на землю.

Коли не сойдется, я сделаю шов

Во всём этом покое Асока даже не сразу слышит, как рядом шуршит тяжёлая юбка. Кто-то садится рядом, тихо выдыхает. Знакомый запах. - Привет, Баррисс. В ответ – тихий смешок. Тогрута открывает глаза, чуть поворачивает голову – действительно, Баррисс. Сидит рядом, в такой же позе. Спокойная и недвижимая, как изваяние. Сердце от этой мысли сжимается странно, давит на лёгкие, заставляет пропустить вдох. Красивая. Сиреневый свет, пробивающийся сквозь облака, выхватывает её профиль. - Добрый вечер, Асока. Несколько секунд тянется тишина. За несколько секунд в маленьком космосе храмового сада становится слишком много пространства. - Хорошее место для медитации, да? А небо всё темнеет и темнеет. - Да. Маленький зелёный островок. Здесь спокойно. И тихо. Знаешь, я даже не ожидала найти тебя тут. Асока сама не ожидала найти себя тут. Ноги затекают, и она откидывается на спину, вытягиваясь на траве. Мышцы кажутся деревянными. Над головой – огромное чёрное небо. Как же быстро теперь темнеет… или это время просто бежит быстрее? - Знаешь, я тоже. Но… вот я тут. Может, я просто заблудилась и случайно оказалась тут – кто знает? Она и сама не знает – но смеётся, словно это действительно была шутка. Скользит взглядом по чертам Баррис – улыбка чуть касается чёрных губ, и кажется, словно она позволяет себе немного расслабится. У неё тоже скорее всего был тяжёлый день. Возможно, она только что вернулась с миссии. Об этом говорить не хочется. Не здесь, не о войне. Сейчас она где-то вне.

Лучи мира не прервут моей тризны

Отчего же на сердце то ли беспокойно, то ли волнительно? Всё внутри стеснено, и чему-то там не хватает места, и потому оно распирает, почти душит – настолько, что хочется расплакаться или рассмеяться, поддавшись резкому порыву – обнять её, ту, что рядом, уткнуться носом в плотные и тяжёлые чёрные одеяния. От Баррисс никогда не пахло чем-то конкретным, но весь её запах ассоциировался со спокойствием, и его хотелось задержать рядом с собой подольше. Мириаланка тоже ложится на траву. Рядом. Вдалеке слышно, как сменяется храмовая стража. А рядом – чужое тёплое дыхание. - Небо абсолютно чёрное, - Асоке кажется, что если протянуть руку, то можно до него дотянуться, упереться пальцами в мягкое ничто космоса. - Если бы не световое загрязнение, можно было бы увидеть звёзды. Знаешь… я всё чаще думаю, что это бессмысленно и беспощадно. - Что? (война) - Столько света и шума. Да. Света и шума. И Асока, вместо того чтобы дотянуться до космоса, кладёт руку на пальцы Баррисс. У Баррисс холодные руки и холодный разум. Может быть, её можно согреть? Может быть, если подвинуться ближе… - Да, это грустно – что мы не можем увидеть звёзды. Но знаешь, мне кажется это неизбежное зло. Я имею в виду, что чем больше город, тем больше ему нужно света. А для никогда не спящего города, наверное, света нужно ещё больше. Асока сама в каком-то смысле – свет. - Мне кажется, что некоторая часть этого света лишняя. И в один момент разум просто начинает сходить с ума. Знаешь ведь, что темнота позволяет вырабатывать гормон, отвечающий за сон? Их пальцы невзначай переплетаются. Баррисс продолжает говорить – тихо, устало. Её голос – шелест ветра, запутавшийся в ветвях дерева. - Вопрос не только в красоте неба, но и в том, что в конце концов это искажает жизнь. Глаза устают, люди не высыпаются, нервная система начинает сдавать. В этом нет ничего хорошего. Руку Асоки сжимают крепче. Словно хотят что-то сказать. Словно у всего этого есть значение, пропущенное между звуков. А ей просто хочется придвинуться ближе. Прижаться плечом. Не думать ни о чём плохом хотя бы сейчас. Смотреть на то, какие глубокие у Баррисс тёмно-синие глаза. Безмятежные и спокойные, словно глубокая вода. Чувствовать, какой она каменный холод – даже под тёплой ладонью её кожа не согревается совсем. Хочется ближе. Ещё ближе. Задохнуться. «Ты мне нравишься», - встаёт в горле. - Думаю, это неизбежное зло, - звучит вместо этого. Они лежат, повернув голову друг к другу. Смотря прямо в глаза. Любовь – неизбежное зло. Шумный бесконечный загрязняющий свет – неизбежное зло. (а война – тоже неизбежное зло?) - Неизбежное зло остаётся злом. Голос Баррисс всё ещё спокойный, ровный, а лицо почему-то кажется слишком уж пугающе-спокойным. Как и то, что она произносит. Но разве в её словах нет правды? По какой-то причине это всё ощущается так неправильно. Словно сейчас они обе провалятся в эту тёмную бесконечность беззвёздного от чужого света неба. Словно сейчас случается что-то непоправимое. Асока сейчас почему-то не хочется спорить. Она лишь подвигается чуть ближе. Их плечи наконец соприкасаются. Тепло. - Когда всё закончится нам нужно будет отправиться куда-нибудь, где можно увидеть несметное количество звёзд. Всё небо, усеянное яркими точками, знаешь? – тогрута чуть приподнимается на локтях и улыбается – искренне, даже весело. - Да. Когда всё закончится. Если чёрная бездна не поглотит их.

Расскажи только так, чтобы ярко Горели даже серость и улицы пыль