Пристань моей души

      Разумовский этот был или волшебником, или, по меньшей мере, самым натуральным психом, что не являло собой удивительный, из ряда вон выходящий факт, учитывая, что все они находились в сумасшедшем доме.       Но не иначе как потусторонние силы подсказывали этому рыжему разгильдяю, где находится Волков, ведь он следовал за Олегом везде, только что не наступая на пятки: всегда был неподалёку в столовой, как бы невзначай тёрся рядом в коридорах, караулил у двери мистера Уайта во время очередной «профилактической» беседы солдата с Доком.       Сперва Волков не предавал этому особого значения, изредка зыркая на Сергея со всей возможной спесью, но недовольство отлетало от того как от стенки — иммунитет, наверное, выработался.       Олег с несвойственной ему наивностью полагал, что паренёк вовсе не по его душу, а просто… совпадение или расписание у них одно и тоже, как и у девушки из девятой палаты, и у мальчишки из одиннадцатой… Как и у многих, в общем-то.       Построенные спустя рукава здания всегда держатся недолго, нередко влеча за собой пренеприятнейшие последствия с летальным исходом. А уж воздушный замок, воздвигнутый Олегом для поддержания жизнедеятельности своих оставшихся нервных клеток, и без того продержался очень долго: без малого девять дней, пока Волков не увидел, как к Разумовскому в палату заходит худощавая женщина лет сорока — его лечащий врач.       Что у юноши за диагноз солдату выяснить не удалось, да он и не пытался особо — своих у него проблем, что-ли, нет, чтобы кичиться о здоровье чудно́го преследователя?       Сергей был не так-то прост, наперёд можно было понять, что взгляды злобные исподлобья, угрожающе стиснутые зубы и сжимающиеся кулаки со сбитыми костяшками не возымеют должного эффекта. Мальчишка путался под ногами, выхюнивал что-то, лез со своими второсортными, нервными шутками и задушевными разговорами. Мания преследования или банальное желание досадить, вывести из шаткого равновесия? Неважно, суть сей басни таилась в ином: Сергей Разумовский его не боялся и даже не сторонился.       Это обескураживало, вводило в ступор… пугало.       Олег Волков чего-то боится! Вздор и ерунда.       Разве позволит он кому-то — какому-то безмозглому, наглому фрику, косящему то-ли под хиппи, то-ли под ещё какую дрянь, — взорвать себе мозг? У Волкова душа в тюрьме, а грудная клетка обросла ледяной пустыней, в нём вся выдержка вселенной и он ни за какие коврижки не позволит чёртовому сопляку — даром что ровесники! — портить ему и так совсем не радужное прибывание в лечебнице. Олег пойдёт по старой методике — сделает вид, что никакого Разумовского и в помине не суще…       — ДА ОСТАВИШЬ ТЫ МЕНЯ В ПОКОЕ, В КОНЦЕ-КОНЦОВ?! — Ладонь с треском ударилась о стол, заставив его покачнуться, а сидевшую за соседним столиком девушку вздрогнуть. Олег тяжело вздохнул, качнув головой в качестве извинений. Когда он заговорил вновь, голос его был тише, но полностью пропитан ядом: — Что ты от меня хочешь, Разумовский?       — Подружиться, — пропустив вспышку злости, как само собой разумеющееся ответил Сергей, снова улыбаясь. От этой улыбки дёрнулся кадык, по венам растеклось бурлящее тепло, взрывающееся разноцветными искрами… Волков дёрнулся и наваждение пропало. — Мы тут с тобой одни русские, вот я и подумал, что стать друзьями — хорошая мысль.       «Стать друзьями».       У Олега никогда не было друзей. Он с раннего детства сторонился людей, а люди в отместку не любили его.       В посёлке, где жил Волков, дети были жестокими уродами, кичащимися деньгами богатеньких предков.       А Олег… Олег просто был. Не имея в кармане залежни золота, не обладая возможностью похвастаться выдающейся родословной, приезжий из чужой, вражеской страны, он — маленький, худой мальчик, — мигом стал сосудом, наполняемым ненавистью и гнилью аморальной детворы США 50-х.       « — Смотрите, кто идёт! Эй, ты, поздороваться не хочешь? Не смей на меня пялиться, тварь иноземная, вдруг заражусь твоим уродством?» — кричали ему вслед, целясь камнями и палками в затылок и спину.       « — Ты — никто. Да одно моё слово и мой отец заставит тебя и всю твою семейку лизать нам ботинки. Или прирежет как грязный скот. Лучше вали в свой гадюшник!» — плевали ему в лицо, зажав за школой, вдвоём, втроём, впятером…       « — Что, на большое не способен, да? Бедный малыш Олежа ничего не может сделать большим мальчикам? Ты бьёшь, как девчонка! Даже хуже девчонки!» — глумились они, пока Волков не научился драться насмерть.       Олегу не нужны друзья.       Ему нужно, чтобы его оставили в покое.       — Спешу тебя огорчить: идея более чем хреновая. — Процедил Олег, швыряя вилку в тарелку с гречкой. — Мне не нужны друзья и приятели. Советую переключить своё «бесценное» внимание на кого-нибудь другого, если мозги на месте. Пока они ещё на месте.       Стул с грохотом отодвинулся и Волков направился прочь из столовой, сжав кулаки до ранок полумесяцев.       Олег физически ощутил, как синий взор выжигает ему позвоночник адским пламенем, если бы оное там имелось.       Но главное правило войны: коль решил бежать — не оборачивайся.       Никогда не оборачивайся.       Олег Волков оборачивается, чувствуя, как пуля упирающегося в солнечное сплетение автомата проходит насквозь.

***

      В кабинете мистера Мозгоправа протекала крыша, как и в туалете, и во многих палатах. Вода тихо, но навязчиво разбивалась о дно заботливо поставленного ведра — надо же, какая роскошь: в палате Олега скоро зародится второй Байкал.       Губы-сардельки, наполовину скрытые неровной щёткой усов, шлёпались друг о друга в разговоре.       А что здесь делает сам Волков?..       — До меня дошёл слушок, что на днях у вас с Сергеем Разумовским из восьмой палаты произошла стычка. И инициатором были вы, Олег, — это правда?       Ах да…       — Это вам Разумовский сказал? — Олег не знал, что в нём сильнее: усталость, залёгшая в тоскливо изломленном контуре губ или праведный гнев олимпийских богов, притаившийся в вертикальной морщинке меж сведённых бровей.       Ещё одна капля упала в ведро, натягивая нервы Волкова тугим, тонким канатом над пропастью.       — Нет, — сардельки всё шлёпали и шлёпали, мельтеша перед сосредоточенным взором. — Моим доносчиком стала невольная свидетельница вашего представления, Олег…– в памяти сразу всплыло испуганное лицо вздрогнувшей девушки. — А что? Будь это действительно Серёжа, вы бы предприняли меры сомнительного характера?       Походу, всё-таки праведный гнев одержит победу в борьбе за выживание в неустойчивой нервной системе Олега Волкова.       — Да дался мне этот ваш Серёжа, — Вскочив на ноги, рыкнул Волков, нависая над загромождённым столом.       — Ну-ну, не горячитесь, я понимаю, в вашем случае это более чем нормально…       — Я не поехавший, сколько можно повторять?! — Под пальцами оглушительно хрустнуло, Олег опустил взгляд: ручка, неудачно подвернувшаяся под руку.       Сардельки растянулись в масляной, слащавой улыбке:       — Что ж, нам придётся увеличить вам дозу успокоительного, Олег.       «Толку бы от этой отравы, когда твоя рожа постоянно где-то неподалёку» — оскалился у себя в голове солдат, внешне ничем не выдавая своего состояния.       Не успел Волков выйти за пределы кабинета Уайта, как к нему подлетел виновник сегодняшней воспитательной беседы.       — Ну что там? — Щебетал он беспокойным птенцом, пархающим вокруг мамы-птицы. — Тебе не сильно всыпали? Тебя не отправят в изолятор?.. — Последнее слово Разумовский произнёс дрогнувшим шёпотом и побледнел так, что веснушки на носу стали больше похожи на сыпь. — Прости, я пытался отговорить Мэдди, но её бывает невозможно в чём-то переубедить…       — Ты меня не выдал. — Оборвал его «чириканье» Волков, недоверчиво сощурив карие глаза-сканеры.       Сергей так и замер — с тлеющими словами на приоткрытых губах и заслонившей обзор длинной рыжей прядью.       — Конечно, не выдал! — Отмер, наконец, юноша, как-будто где-то внутри у него сработал тумблер. — Да я как только узнал, что Мэдди к мистеру Уайту пошла, сразу следом помчался…       — Олег. — Солдата, казалось, забавляло выражение замешательства на веснушчатом лице. — Меня зовут Олег Волков.       — Я знаю! — На радостях выпалил Сергей и, спохватившись, через чур надменно исправился: — Да, я знаю, узнал у своего лечащего врача — миссис Тёрнер. Я и диагноз твой знаю.       А вот это было уже слишком.       Волков неопределённо хмыкнул и удалился в сторону своей палаты, пообещав себе поменьше думать о огненноволосом хиппи, не догадываясь, что потерпит поражение в бою с самим собой.       Синие цунами фиксировали его ровную, как стержень, спину до самых дверей.       Кажется, это становится традицией.

***

      — Так ты из Сталинграда! Круто!       Дождь, обрушившийся на небольшой городок, где располагалась больница, на рассвете, барабанил по крыше и окнам, скрывая скудные пейзажи за ними, будто бы толстые решётки плохо справлялись с этой задачей.       — Ага, — буркнул Волков, натягивая прохудившееся одеяла до самых ушей. — Я просто лопаюсь от степени крутизны…       — А почему ты пошёл на войну? — Продолжал допытываться Сергей, забравшись на кровать Олега с ногами и категорически не замечая меланхоличного настроения её хозяина.       — Слушай, — терпение солдата медленно, но верно сходило на нет, предупреждающе выбрируя и зудя изнутри, — ты слепой? У меня складывается впечатление, что так оно и есть, судя по тому, как упорно ты не замечаешь, что я, вообще-то, пытаюсь уснуть!       — Кому ты заливаешь? — иронично усмехнулся нахал, отбросив волосы со лба. Надо же, а недавно был такой паинька… — когда я пришёл, ты сидел и прожигал взглядом стену.       — Может, потому, что у меня бессонница? — Волков был терпелив. Очень терпелив, с самого детства он растил и развивал это качество, а жизненные обстоятельства только подкрепляли его, делали усидчивее. А на двадцать первом году жизни его доводит до белого колена рыжеволосый чудила. Боевые товарищи подняли бы его на смех, узнай о таком недоразумении! — Я думал, что с твоим «опытом» не нужно объяснять такие элементарные понятия, как отсутствие сна. Но ты заставляешь меня усомниться не только в твоём зрении, но и умственных способностях, Разумовский.       Сергей вмиг замолчал и перестал ёрзать, нахмурившись и уставившись на влажный после уборки пол. Олег затылком почувствовал, как парень напрягся, превращаясь в комок раскалённых нервов.       — Ладно, прости, — шепнул он, растеряв браваду и снова, совсем по-мальчишески, заулыбался. И, прежде чем Волков успел отдёрнуться, похлопал солдата по плечу. — Не буду тебе мешать, спи. Просто… посижу рядом.       — Зачем тебе это? — раздражение Волкова последовало за дерзостью Сергея, его сменила измученность, понурость. — Что ты хочешь от меня?       — Ну, — Разумовский тихонько рассмеялся, устраиваясь поудобнее на постели. — Люди называют это «дружелюбием» или «товариществом», попыткой стать друзьями… понимаешь?       Олег не понимал. Он бы и слово другое подобрал — сталкерство, к примеру.       Но, по обыкновению, не озвучил своих мыслей вслух.

***

      Тёплые струи душевой воды стекали по обнажённым плечам вниз, очерчивая каждый рубец, каждый шов. Спину простреливала фантомная боль, воображаемая кровь мешалась с прозрачными каплями. Автомат призраком давил на грудь, сминая лёгкие, не давая свободно вдохнуть и без труда выдохнуть. Хотя напоминание о нём давно исчезло, Олег всякий раз тянулся к месту, где ранее красовалась розоватая отметина.       Тёмные волосы облепили затылок и виски: он начал обрастать и скоро от холода на незащищённых участках кожи останутся только такие же навязчивые воспоминания, как и о патронах, закреплённых на задней части каски, о выстрелах и угасающих жизнях… о себе прежнем.       Когда от того, прошлого Олега, не успело остаться и следа?       Своё детство Волков отправил на глубину шести с половиной футов много лет тому назад и уже не помнил его запах.       Не помнил тех редких дней, проведённых с родителями, не помнил мягкость маминых рук и вкус самых лучших в мире блинчиков, приготовленных ею; не помнил хриплый смех тогда ещё папы и гордость за него, желание стать таким же сильным и классным как он.       Зато он отчётливо помнил тихие истерики женщины, в которой прежняя Алиса Волкова узнавалась лишь по теплоте глаз и момент, когда папа превратился в отца.       В последние годы жизни Давид часто срывался на сына, точно это он был виновником выжигающей мужчину болезни. Он постоянно твердил, что Олег обязан, должен помогать матери, наконец повзрослеть и «стать мужиком, чёрт бы тебя побрал!» и всё это в четырнадцать лет, когда все его старые знакомые, он уверен, не набрались ума и в двадцать.       Волков всегда, сколько себя помнит, был обязан, да должен:       «Ты не можешь вечно сидеть у нас на шее, Олег, ты должен помогать своим родным!»       «Ты должен сделать это ради матери, кто, как не ты? Вам нужны деньги, а тут такой лёгкий способ заработать — всего-то нужно подстрелить горстку вьетнамских обезьян»       «Вы должны помочь нам вылечить вас, Олег, без желания любые махинации бесполезны»       Самое удручающее, что Волков был должен и самому себе: забыться и начать всё с чистого листа после долгих лет заточения.       Но не мог.       Он-то думал, что все свои долги раздал, когда примерил на себя звание солдата, позже ставшее клеймом. Ан нет…       — Гадство… — послышался сзади приглушённый, мученический стон, а следом гробовая тишина.       Олег резко развернулся, почти поскользнувшись, но сумев удержаться на ногах и наткнулся на обжигающий синий…       Сергей Разумовский стоял у входа в душевые без привычной затасканной рубашки.       Безволосая грудь беспомощно трепыхалась, словно парень задыхался, а руки — худые-худые, — безвольно повисли вдоль туловища. Штанины, закатанные до острых коленок и больше не подметающие кафель, открывали вид на тонкие, даже «куриные» ноги с рыжим пушком волос и костлявые лодыжки, покрытые паутиной вен.       Волков, не отдавая себе отчёт в действиях, мазнул взглядом по розовым горошинам сосков и рефлекторно сглотнул.       — Какого дьявола ты здесь забыл? — чужим, охрипшим, словно от длительной простуды, голосом, стараясь смотреть в глаза, ни сантиметра ниже. Но стало хуже: в море шторм, буря, переломившая как веточку, тысячи кораблей и забрашая на своё неизведанное дно с пол миллиона моряков… Олег моряком не был, но наглотался этого синего, краснея под ним, как маков цвет. Он, Олег Волков, краснеет!..       — Господи, извини, — один шаг Разумовского навстречу — два шага Олега, чтобы этой встречи избежать. — Я, честно, не знал, что ты тут будешь… я думал, что один люблю мыться затемно…       Музыкальные пальцы в рябую крапинку пробрал тремор, кадык судорожно ходил вверх-вниз, глаза метались от бледного лица Волкова к непрекрытому паху… Врёт.       Олег вслепую нашарил вещи и наспех натянул их на мокрое тело: конечности его не слушались, солдат никак не мог попасть в штанину «робы», задерживая побег на долгие секунды…       — Олег! — крикнули ему вслед умоляюще, но на этот раз он не обернулся, несясь по тёмному коридору, грозясь проехаться по нему тушей и расшибить голову, сбивая санитара, бубнящего про неблагодарную работу и психов, и впервые чувствуя себя тут самым настоящим психом.       Поздней ночью Волков только убедился в этом, когда до боли обхватил рукой собственный член, зажатый между животом и матрасом, ритмично распаляя по стволу жар возбуждения и облегчённо изливаясь на смятые простыни, забрызгивая пол и беззвучно шепча запретное имя в зажимающую рот, взмокшую ладонь.       Олег Волков не знал, как завтра утром сказать, что ему нужен новый комплект постельного белья, ведь прошлое поменяли сегодня утром.       Олег Волков, никогда ни в кого не веривший, поминал всех святых и падших в проклятиях, задевавших и лечебницу, и себя, и… и этого Серёжу.       Олег Волков впервые не знал, что ему делать.