Memento mori

Михаэль Штокхаузен сверху вниз смотрит на Дмитрия Сергеевича. Он слабо опирается на локти, полностью лежащий на своем огромном столе. Немец стоит на нем же и давит на пах, предотвращая попытки побега. На губах академика красивым бордовым блестит свежая кровь. По столу тянется темный влажный цвет, вычерчивая траекторию движения. Рубашка из идеально выглаженной и белоснежной превратилась в огромное скомканное алое месиво, которое липнет к телу. Завораживающе. Красиво. Глаза директора выражают только боль и большой страх. Он тихо хрипит, его грудь судорожно вздымается. Пытается что-то произнести. Кажется, имя своего заместителя. — Дима, что такое? — мужчина опускается на колени, нагибаясь к прекрасному лицу. В руке блестит тонкий скальпель, который в ту же секунду с хрустом разрезает хлопковую ткань рубашки. Вскрик отражается от стен большого кабинета, от двух самолетов, от окон, впускающих насыщенно рыжие закатные лучи солнца. Дмитрий боится, сжимается, желая, как бы, уменьшиться в размерах. Штокхаузен обнажает свои клыки и любовно смотрит на мужчину. Он уже зависим от него, он хочет его. Но хочет не в сексуальном плане, его это совершенно не привлекает, ему кажется этот процесс слишком грязным и порочным. Куда лучше другое желание, от ожидания которого трепещет все нутро. Глаза немца блестят в предвкушении, он надавливает скальпелем на бледную кожу на солнечном сплетении, острие прорезает дерму, отчего академик болезненно стонет и пытается дернуться в сторону. Эти действия вызывают довольную усмешку у Михаэля, и тот проталкивает инструмент глубже. Ведет им вверх, высвобождая живительную жидкость наружу. Она окрашивает воздух теплым металлическим запахом, от которого у немца закатываются глаза в наслаждении и предвкушении. Сеченов кричит в агонии, ему адски больно. Он чувствует каждое движение, видит своими же глазами краснеющую расходящуюся полосу в своем теле, которая выпускает из себя огромную лужу крови. Осмеливается поднять взгляд на Михаэля и тут же об этом жалеет. Его лицо не выражает ни капли жалости, ни раздражения. Только желание, возбуждение и большой голод. — Михаэль… — он уже не видит ничего перед собой, глаза накрыла пелена слёз. Немец поднимает игривый взгляд на хрипящего и дрожащего академика, нарочито нежно улыбается. В его глазах читается большое безумие, помешанность, зависимость. — Ну-ну… Вы такой молодец, держитесь. Он надавливает на прибор, засаживая его между ребер. Теперь он плотно сидит на месте, только сам Штокхаузен сможет его достать. Дмитрий же от этих действий вскрикнул еще громче, захлебываясь своей же кровью. Заместитель поставил обе руки по бокам от лица Дмитрия, приблизился к его лицу и властно, по-собственнически поцеловал. Сильно укусил губу, прокусывая ее. Кровь попала ему на язык. Если бы его глаза были открыты, то можно было бы заметить, как сильно расширились его зрачки. Как у акулы, когда она чувствует кровь неподалеку от себя, а после рвет свою добычу на куски, наслаждаясь каждой частичкой съеденного. Да, все же он похож на акулу. Хладнокровный хищник, который убивает все на своем пути. Он обожал Дмитрия до безумия, до дрожи в коленях и хотел, чтобы тот принадлежал только ему. Чтобы не смел ни с кем разговаривать, не смел касаться чужаков. Только Михаэля. Ох, Сеченов совершил огромную ошибку, когда позволил уставшему Сергею Нечаеву обнять его, а после усадить на мягкий диван, чтобы уместиться у него на коленях. Майор был для Дмитрия действительно как сын, он тогда пришел лишь для того, чтобы рассказать своему «покровителю» о беспокоящих его мыслях. Штокхаузен зашел тогда занести документы, а заодно в очередной раз упиться глазами цвета пуэр чая. Они терпкие, как и сам напиток, и такие земные. Они выражают то спокойствие, тот опыт, который есть у ученого. Только ради этих глаз биолог жил. Даже правильнее будет сказать — существовал. Существовал ради взгляда, ради улыбающихся губ и белых зубов, которые академик показывал, когда смеялся над шутками своего заместителя. И в груди просыпалось такое собственническое чувство, желающее забрать всего Диму себе. Не показывать его никому и не отдавать. И ведь Михаэль понимал, что согласия на принадлежность ему академик не дал, да и не даст никогда. Он слишком занят работой, чтобы замечать какого-то зависимого немца. Штокхаузен для него лишь помощник. Лишь правая рука, которая марается в крови вместо самого Сеченова. И все же держаться Михаэлю в последнее время было очень сложно — он ревновал Диму ко всему, да даже к мебели, потому что она смела касаться его. Последней каплей стал Нечаев. В любом другом случае немец избавился бы от того, кто мог коснуться Диму, но Сергей явно превосходил хирурга в размере и силе, а продумывать план избавления биолог не смог. Он ворвался в кабинет Дмитрия Сергеевича, достал пистолет и выстрелил ничего не подозревающему академику в плечо. Тот захрипел, схватился за рану и развернулся, чтобы увидеть, что поднял руку на него его же заместитель. Пытался спросить строгим голосом, что происходит, но Штокхаузен лишь пригвоздил начальника к столу, не давая выбраться. Тот смог только забраться на большую деревянную поверхность и слабо отползать от наступавшего на него немца. Сейчас же ему отчаянно не хватает воздуха, потому что его не целуют, его пожирают, жадно кусают губу, а одной рукой проводят по свежей ране. Сеченов чувствует, как силы его покидают, как становится холодно, мерзко и одиноко. Умирают так? Он надеялся умереть если и не в кругу семьи, которую он явно бы уже не успел завести, то хотя бы рядом с Сергеем Нечаевым. Возможно, с его женой и детьми. Он для него единственный близкий человек. А сейчас великий академик Сеченов захлебывается в своей крови, может видеть свою плоть и кости и оказывается в совершенно безвыходном положении. Он не выйдет отсюда живым, это уж точно. Михаэль отстранился, продолжая пожирать мужчину уже взглядом. Его рот испачкался в багровом соку, пальцами он вновь скользнул к ране, собирая как можно больше живительной жидкости. Поднес их ко рту и с чувством облизал каждый до последней капли. Довольно постанывал, пока язык собирал такой вкусный десерт, закатывал глаза, фокусируясь лишь на чувствах. Дмитрий Сергеевич уже и не видел ничего, не чувствовал, однако почему-то слышал. Слышал эти хлюпающие звуки и все больше становилось ему мерзко и противно. От Штока, поедающего его жизнь, от себя, распластанного и почти расчлененного. Он знал, был уверен, что он умрет, и страдания его тела не прекратятся. Академик это чувствовал. Вся грудная клетка адски жгла, металл отдавал холод волнами, раскатывающимися по всему телу. Он старался не шевелиться и не дышать вообще. На лбу выступили капельки пота, академик чувствовал, как они накапливаются, а после скатываются по белому лицу, прячась в отросшей бороде. Михаэль оторвался от пальцев, с сожалением на них посмотрев. Была бы его воля, он бы слизывал Диму с них вечно. Но, увы, Сеченов долго еще не протянет, силы его покидали, поэтому действовать нужно было как можно быстрее. Он хватается за скальпель, расшатывает его и вытаскивает. Из ранки кровь начинает литься с новой силой. Дима плачет, уже не кричит. Голос его сорван, а сил даже на такую сложную работу как дыхание у него нет. Михаэль цепляет рану, слышит мычание, а затем заводит острие и отделяет слой эпидермиса от мышц. От этого академик дергается, просыпается второе дыхание, поэтому он бьется в агонии, стучится головой о стол. Штокхаузен цепляется тонкими окровавленными пальцами за его подбородок и шепчет: — Смотри, Дима. Смотри на свое идеальное тело! Академика сильно дернули за подбородок, призывая смотреть. Он разлепил глаза и вскрик ужаса застрял где-то в середине глотки. Его грудь была полностью залита кровью, ровно посередине красовался разрез, слегка обнажающий мышцы, а немец запустил пальцы под отделенный участок кожи и заглянул в теплое окровавленное нутро, с большим аппетитом облизываясь. Чуть оттянув кожу, он слегка провел лезвием по мышцам на ребрах, отрезая кусок. Новый плач сорвался с губ академика, он дернулся из последних сил, уже ничего не осознавая. Он видел как кровавый лоскут отрывается от его груди, как поднимается к чужому рту. Немец с довольной улыбкой осмотрел отрезанный кусок и положил его себе в рот, закусывая зубами. В глазах ученого страх, ужас, ненависть, непонимание. Он пытается прикрыть глаза, но мужчина мешает ему это сделать. Солоноватый терпкий вкус смешался со слюной, распространяясь по всему языку. Он мог чувствовать малейшие оттенки его Димы. Небольшой землянистый оттенок появился и тут же был подавлен более ярким горьким, более похожим на вино. Сеченов теперь только его, ничей, ничей больше! Немец смотрит на засыпающего академика, тот в очередной раз вздрагивает от пронзительных карих глаз. Изо рта биолога выглядывает кусочек мышц, дрожь бьет по ученому, он молится, чтобы он поскорее умер, он не мог больше терпеть этой боли, этого унижения. — Ты теперь только мой… Никто тебя не коснется, не переживай, Дима, — сладко пророкотал Штокхаузен, нежно уложив руку на щеку. Проглотил с большим удовлетворением, — Знал бы ты, какой ты вкусный… Я тебя обожаю. После этих слов он снова схватился за скальпель и полоснул им по животу, обнажая сначала слой жира, который сразу же был залит кровью, а затем резанул еще сильнее несколько раз, высвобождая наружу и показывая бордовые, коричневые, желтые органы его взору. Дмитрий закашлялся, мышцы сокращались, пытаясь снова объединиться друг с другом, руки дернулись в сильной судороге и в одно мгновение расслабились. Грудь больше не вздымалась, со рта слетел последний вздох Дмитрия Сергеевича Сеченова. — Димочка, посмотри на свои органы… — он оторвал взгляд от поблескивающих кишок и только сейчас заметил, что ученый совершенно не дышит, — Дима! Не спать! Мы еще столько всего не сделали! Он слегка ударил мужчину по щеке, но труп никак не реагировал. Биолог схватился за голову, пачкая всего себя полностью и тихо завыл. Постепенно голос становился все громче. Он хотел повеселиться с академиком вместе, но тот сдался так быстро. На сердце стало паршиво, в груди закипала истерика, всхлипы вырывались наружу. — Дима! Нет, ты не можешь так просто… Нет! Он уперся лбом в разрезанную грудь, сильно рыдая и сжимая в руках бедра ученого. Дима посмел бросить его одного, уйти из жизни, ничего не сказав, это сводило немца с ума. Он сидел так минуты две, пока его не накрыла большая злоба. Резко запустил руку в распоротую брюшину, сжимая скользкий кишечник. Органы жалобно хлюпнули из-за внезапного вторжения в нутро великого ученого. Рука нащупала кишечник и оттянула в сторону, выбрасывая его на стол. Перехватил еще раз, стараясь высвободить всю полость, оставить ее пустовать. Вытянув достаточно, он поднес тонкую кишку ко рту, облизывая скользкие гладкие стенки. Иногда язык сменялся зубами, которые слегка прикусывали орган. Другая рука потянулась к печени. Та несколько раз выскользнула из мокрой хватки, но вскоре была притянута и оторвана от тела. Он уже не церемонился с тем, чтобы что-то отрезать. Острые зубы разорвали нежные ткани темного органа, откусили добротный кусок. С чавкающим звуком Михаэль разжевал его и проглотил, не обращая внимание на горький вкус, который выжигал теперь ротовую полость. Он откусил еще, жевал с наслаждением, большим аппетитом. Дима теперь — сам Михаэль. Он теперь его часть, через пару часов он будет течь у немца по венам. Оторвавшись от печени, Михаэль схватился за желудок. Снова взял скальпель, отрезая его от пищевода, разрезал вдоль, раскрыл и зачарованно уставился на красивую истекающую желудочной кислотой и кровью гастру. Наблюдал за этим несколько минут, облизывая окровавленные губы, тяжело возбужденно дыша. Затем откинул в сторону, на стол, вернулся к телу. Руки сами взялись за обе половинки грудины, с силой раздвигая их в разные стороны. Послышался хруст костей, и ребра наконец подались давлению, раскалывая тело Дмитрия Сергеевича на две части. Открылся вид на остальные внутренности. Михаэль припал к легким. Сеченов никогда не курил сигареты, поэтому его дыхательные органы можно считать одними из чистых. Однако Михаэль так не считал. Академик дышал рядом с другими людьми, он вдыхал их запахи, их воздух. Но он должен был дышать лишь рядом с немцем. Остальные портили собой его легкие, поэтому Михаэль и считал их наигрязнейшими в мире. Он снова облизал губы, и язык направился вычерчивать целый путь по такому большому объему соединительной ткани правого легкого. Рука легла на сердце, осторожно его сжимая. Вторая прорезала скальпелем небольшого размера дырочку в легком, и туда проник язык, вылакивая железный привкус живительного вина. Оторвавшись от поедания легкого, Михаэлю на глаза попались раздвинутые идеальные ребра. Промежуток между ними был достаточно большой, что завораживало глаз врача. Он очень давно не видел такого строения тела. На костях расположено мясо. Вкусное и сладкое. Мужчина вгрызается в них, будто голодный волк, старается снять плоть с кости, оторвать, проглотить, насытиться его возлюбленным. Он тихо по-собственнически порыкивает, пока зубами кусает жесткие мышцы, языком собирает остатки крови и проглатывает ее. Ресницы трепещут, стоны вырываются из горла, сердце бешено бьется о грудную клетку. — Мой. мой, ты только мой, Дима! — бормотал немец в забытие. Зубы сорвали достаточно широкий лоскут, с которого струйками стал стекать сок. Жевалось плохо, однако этот знакомый и любимый землянистый вкус вновь наполнил собой ротовую полость, заставляя сжаться в удовольствии все тело. Сердце податливо сжалось в руке, чем привлекло внимание. Михаэль посмотрел на мышцу, а затем в окно, где солнца видно уже не было, но свет все же оставался. Время было заканчивать. Он нащупал среди распластанных по столу кишок скальпель, который откинул туда за ненадобностью, и с хирургической точностью перерезал аорту, из которой хлынула жидкость. Мужчина поспешил к ней припасть и жадно глотать последние соки. Он знал, что больше не попробует ученого на вкус. Никогда. Но он намеревался сохранить только одну вещь в память о возлюбленном — его сердце. Поэтому все это время он ласково его сжимал и оглаживал, поэтому держался за него, пока был занят совершенно другими внутренностями. Он осторожно срезает сердце с остальных сосудов и мышц, прижимает к своим губам. Целует с пристрастием. Затем кладет в карман пиджака, наклоняеся к холодеющим губам и в последний раз припадает к ним, сильно кусаясь. Проникает языком в рот, вылизывает его до последней капли. Отрывается, оттягивая губу. Та возвращается обратно, ударяется о зубы с характерным звуком. Шток встает на дрожащие ноги, вытирает рукавом лицо. Смотрит на открывшуюся картину, в голове будто щелкает выключатель. Чуть погодя, немец всхлипывает. По щекам катятся слезы. Он убил свою любовь, свою жизнь. Того, ради кого он существовал и жил. Он лежит сейчас распластанный по большому столу, с разломленной грудной клеткой, полностью выпотрошенный. Вся поверхность в черном вине. Нет, нет, нет. Он не мог этого сделать, ни в коем случае не мог! Однако теплое урчание в животе, надкусанные органы и вся липнувшая к телу от влаги одежда Михаэля говорили об обратном. Он убил Диму. И не просто убил, так еще и страшно поступил! Он его съел! В голове мелькали разные мысли, он думал, что же ему делать. Взгляд упал на ванну с информационным накопителем. Он бросился к нему, надеялся, что еще не поздно. Открутил краники, и чугунная емкость заполнилась алой желеобразной жижей. Дрожащими руками немец дотащил труп до накопителя и сбросил его внутрь, с надеждой наблюдая за тем, как растворяются органы и плоть в жидкости. Остается только скелет. Рука случайно задела карман, в котором лежало сердце. Немец глянул туда, достал влажный, еле теплый орган. Улыбнулся. За это ведь ему ничего не будет. Он восстановит внешность его начальника с помощью полимера. Его разум и душу будут все видеть, будут слышать. Но все физическое будет принадлежать Михаэлю. Сердце он законсервирует прямо сейчас, а скелет бережно соберет по мельчайшим косточкам и поставит в своей квартире под стекло, каждый день любуясь своими трофеями. Будет вспоминать землянистый вкус мяса, сладость вина. Выйдя из огромного кабинета, он встал рядом с зеркалом, около лифта. Выглядел немец не очень. Все лицо в чужой засыхающей крови, в ней же рубашка, пиджак, брюки, ботинки. Обернувшись назад, Михаэль увидел, что за ним тянется кровавый след. Желудок был набит до отвала, что приятным теплом отдавалось всему его телу. Приехал лифт, в него зашел испачканный и разморенный мужчина. Дима теперь точно только его. Ничей больше. Никогда его не увидят и никогда не заберут. От этого становилось тепло на душе, а кровавая рука с трепетом сжимала сердце Дмитрия Сергеевича Сеченова.