Infinitas

Занят. Дрессирует кота.

      Лифт на третий этаж не ходил, даже кнопка соответствующая отсутствовала. Коротко ругнувшись, Михеев поплёлся обратно к лестнице. Мысль вызвать до четвёртого — первая кнопка, — а потом спуститься на один этаж настигла, когда половина пути уже была преодолена. Подъезд был необычным: у окна ступеньки кругло заворачивали, не переходя в площадку, да и сами перила были добротными, старыми, с завитушками из чугунного литья. Однако любоваться на это нетронутое «Жилищником» благолепие Михееву было некогда. Опираться на правую ногу было больно. Будь этот Шмидт не хирургом, а травматологом, его приёмная в доме, считай, без лифта выглядела бы совсем уж по-хамски. Всё бы им над русским человеком издеваться…       Допотопная дверь на третьем этаже насторожила ещё сильнее, и Михеев даже не сразу позвонил в выглядящий не менее древним, чем дверь, звонок. Перед глазами вставали неаппетитные картины питерских коммуналок из какого-нибудь очередного паблика про романтику и ебеня. Да что там питерских. Сам не застал, зато от родителей наслушался. В Москве их всё-таки сохранилось меньше, и тот факт, что именно в такой, судя по всему, принимал приличный вроде бы врач, наводил на сомнения. Представилась общая кухня, закопчённая с пола до потолка, пропахшая жареным луком и дешёвым моющим средством, отстающая штукатурка, тараканы, протянутые через коридор верёвки, а на них чьи-нибудь труселя и наволочки, ряд одинаковых дверей, за которыми уставшие женщины в цветастых халатах, алкаши, чьи-то бесчисленные дети. И среди этого бомжатника — приёмная хирурга, которого так хвалил Зворыкин. Да ну нахрен. Надо было не Зворыкина слушать, а сразу идти в поликлинику.       Михеев уже развернулся, как вспомнил, что спускаться снова придётся пешком. Больное колено от этой мысли заныло сильнее. Ладно. За первичный приём вроде бы не так уж и много он берёт, чтобы не попробовать.       Дверь открыли быстро, и вместо ожидаемого прогорклого запаха коммунальной квартиры в нос ударил тонкий одеколон. На пороге стоял мужчина лет тридцати пяти-сорока, в белой рубашке с воротником стойкой и старомодной манишкой, в подтяжках и в галифе цвета хаки, будто только со съёмок очередного фильма про войну. Или это, кажется, сейчас в тренде — все эти твидовые кепки и прочая чепуха. Удивлённый экстравагантным нарядом врача, Михеев замешкался и запоздало поднял взгляд на лицо. Шмидт, внимательно прищурившись, осматривал его в ответ взглядом вышибалы из ночного клуба, что не слишком-то коррелировало с его интеллигентной и аккуратной внешностью.       — Здравствуйте. Вы господин Минеев?       — Михеев. Я записан к вам на три.       — Прошу прощения. Проходите, — Шмидт на секунду опустил взгляд и посторонился, пропуская в квартиру.       Не только в наряде, но и в его речи что-то показалось странным и неестественным.       Внутреннее убранство отчасти подтвердило, а отчасти опровергло ожидания. Действительно, всё было таким же древним, как и дверь, начиная от вешалки для верхней одежды и заканчивая паркетом, обоями и массивным старым телефоном на стене, который хотелось назвать не иначе, как телефонным аппаратом. Но ошибся: внутри было аккуратно, чисто, если не сказать «вылизано», и ни одной коммунальной приметы в глаза не бросалось.       — Он что, ещё рабочий? — кивнул Михеев на телефон.       — Вполне. Я с вами сегодня говорил по нему.       Теперь причина треска и хрюканья в трубке была ясна. Он-то думал — связи нет. С чего врач не может себе позволить обзавестись приличным телефоном, ежели тут не коммуналка? Этот раритет жалко выбрасывать или продавать — так пусть висит, вписывается себе в интерьер, но говорить-то можно и по нормальному. Да уж, если реальных тараканов в этой чистенькой и с претензией на ретро квартире могло и не быть, то в голове её хозяина они определённо присутствовали.       — Подождите, Генрих Карлович сейчас освободится. Предыдущий пациент несколько задержался. Вы не торопитесь? Чаю хотите? Или кофию?       — Так вы не Генрих Карлович? — удивился Михеев. — Я вас принял за него.       — Нет, — как-то привычно вздохнул неизвестный. — К счастью, я не врач. Да и не похож я на «Генриха Карловича», что вы в самом деле.       Будто желая в этом убедиться, он мельком заглянул в висящее здесь же зеркало в массивной деревянной раме, поправил зачёсанные назад тёмно-русые волосы. На стереотипного «Генриха Карловича» он действительно не был похож, хотя кто их теперь разберёт.       — Можно я руки помою?       — Да, конечно, — лже-Генрих распахнул ближайшую дверь.       Фигурная фаянсовая раковина в цветочек, чуть потрескавшаяся и явно не новодельная, и такая же ванна почти уже не удивили.       — У вас тут не музей случайно? — спросил Михеев, перекрикивая шум воды.       — Нет. У нас тут дом.       — И у вас тоже? — снова вернулись мысли про коммуналку, хотя уже и не в одиозном смысле.       — Чаю хотите?       — Нет, спасибо.       — А кофию?       — Ну давайте. Раз всё равно ждать.       Пожелавший остаться неизвестным мужчина (назвать его мужиком язык всё же не поворачивался) приглашающе кивнул и проследовал в ответвление коридора между прихожей и ванной.       — Господи, вы и плиту себе древнюю нашли, — не удержался от смеха Михеев, глядя на чугунную бандуру с множеством дверок, о назначении которых не хотелось и догадываться. Хорошо хоть сверху на ней стояла обычная плитка, и можно было надеяться, что хотя бы дровами тут не топят.       — Нашли? Да она тут сто лет уже. Нет, больше, — фыркнул мужчина с таким видом, будто лично застал её тут сто лет назад, и принялся молоть кофе в ручной кофемолке.       — Варить в джезве будете? — полюбопытствовал Михеев.       — Что? Я в турке варю. Не люблю кофемашин. Кофе в них получается совершенно не такой, — последняя фраза вышла неожиданно по-стариковски. — Вообще в последнее время кофе какой-то не такой.       — Да и с поставками сейчас жопа, — поддержал тему Михеев.       — А? — непонимающе поднял взгляд мужчина, едва заметно поморщившись на последнем слове. — А, вы об этом. Ну да.       — Вы ассистент Шмидта? Простите, как вас…       — Евгений Петрович. Нет, не ассистент. Просто… Помогаю ему. Иногда. А впрочем, можете и так назвать.       Он поставил турку на огонь и сел рядом, с отсутствующим видом глядя куда-то сквозь стену.       Только теперь дошло, что странного было в его речи. Говорил он будто в старых, чёрно-белых ещё советских фильмах, как-то по-особенному произнося некоторые звуки, где-то смягчая, где-то проглатывая, а где-то наоборот — более твёрдо. Из старых интеллигентов он, что ли? Тогда и интерьер объясняется, да и наряд.       — А по профессии вы кто?       — Сложно сказать. По образованию военный. Потом в МУРе работал. А сейчас вот — с Генрихом Карловичем. И так, по мелочи.       От всей этой фантасмагории хотелось присвистнуть, но Михеев сдержался. Бывший военный и мент с выговором мхатовского актёра советской школы ассистирует хирургу в интерьерах, похожих на дом-музей какого-нибудь деятеля начала прошлого века. Хотя каждый развлекается как может. Ради одного того, чтобы на это поглядеть, стоило сюда сходить. Даже колено утихло.       Зашипел кофе, Евгений Петрович метнулся снимать, и тут же где-то открылась дверь, послышался смех и разговор, шаги. Генрих Карлович, судя по всему, наконец-то отпустил пациента. Михеев подумал было, что Евгений пойдёт провожать, но он не сделал и шага в сторону прихожей, и невозмутимо наливал кофе в крошечную цветастую чашечку.       — Так вы смотрите, после рентгена сразу ко мне со снимком, — с лёгким немецким акцентом напутствовал кого-то невидимый Шмидт. — На завтра у меня никого нет, ну, позвоните часика за полтора-два. Буду ждать.       — Куда я от вас денусь, — посмеивался пациент. — Позвоню. Спасибо вам. До завтра.       Хлопнула входная дверь, и тут же на кухню явился Шмидт. Евгений Петрович и впрямь был на него не похож. Шмидт оказался на редкость стереотипным: блондин лет сорока пяти, с голубыми глазами и чертами лица, которые хотелось назвать старомодными. Облачён он был в белый халат поверх серого костюма-тройки при бордовом галстуке. Видать, компания здесь подобралась однородная. Или дресс-код тут у них?       — Здравствуйте… Павел Иванович, так? — поздоровался Шмидт, едва зайдя, и светлые его глаза с приветливым интересом оглядывали Михеева, — Простите, что заставил вас ждать. Вы не торопитесь? Вижу, кофий пьёте. Я бы тоже чашечку выпил, если вы не против. Мы с предыдущим пациентом полтора часа просидели, сложный случай. Евгений Петрович, у нас там ещё, кажется, эклеры оставались. Или… вы с чем ко мне? Кто вам меня рекомендовал, кстати?       — Нога болит. Коленка, — пробормотал Михеев, растерявшись от бомбардировки вопросами и отмечая, что помимо немецкого акцента присутствует и тот особый, что был у Евгения. — Я от Зворыкина, если помните. Коллега мой. Он вас очень хвалил.       — Ах, Юрий Владимирович, помню-помню. Что ж, очень приятно. Так вы не торопитесь? У меня есть пять минут на кофе?       Откровенно говоря, изначально Михеев задерживаться не собирался, но происходящий дурдом увлекал всё больше. Михеев поймал себя на мысли, что уходить отсюда совершенно не хочется. Было здесь неожиданно и непривычно спокойно.       — Я не тороплюсь.       — Благодарю, — Шмидт сел рядом с Евгением Петровичем, с торца, и налил себе кофе. — Кстати, Евгений Петрович, друг мой, вы заплатили за интернет?       — Вчера ещё.       — Отчего ж он у меня не работает?       — Не знаю, — вздохнул Евгений Петрович. — Ну хорошо, я посмотрю. Роутер перезагрузить попробуйте.       — Слово «интернет» звучит в этих стенах инородно, — не удержался Михеев. — Вам пошло бы пользоваться телеграфом.       — Что ж, — несколько театрально вздохнул Шмидт. — Телеграф — это, конечно, удобно, но всё же слишком медленно.       На секунду показалось, что он не шутит.       Левая его рука лежала рядом, на столе. На безымянном пальце Михеев разглядел перстень с крупным голубым камнем. Машинально взглянул на руки Евгения Петровича — у него на безымянном поблёскивало вросшее, по-видимому, золотое кольцо с тёмным камнем, отливающим кроваво-красным.       — Что касается разных там острот, — продолжал Шмидт. — Один тут давеча интересовался, почему бы мне не сделать нормальный ремонт. «Нормальный». Каково? Полагаю, это значит убрать всю почти мебель, понаставить суккулентов и побелить стены до потолка? Я пожалуй, стану-таки арендовать кабинет, чтобы избегнуть…       — У вас всё безупречно стильно, — дипломатично заметил Михеев. — Но удобно ли? И в окна, наверное, дует.       — Ничего подобного. Заклеиваем. А если и дует, так у нас печки есть, да, Евгений Петрович? — лукаво обратился он к молчавшему Евгению, и вновь неясно было, шутит или нет.       — Вы соседи?       — Да, — как-то жёстко ответил Евгений Петрович. — Удобно. Не много ли вопросов?       Показалось, что Генрих Карлович сделал под столом некое движение в его сторону.       — Евгений Петрович хоть и не врач, но прекрасный ассистент, и ему я доверяю как себе, — сказал он. — Может и подержать, если на анестезию аллергия. Это шутка, nur ein Witz. Но в вашем случае, полагаю, его помощь не понадобится. Благодарю, Евгений Петрович. Пройдёмте, Павел Иванович.       Убранство кабинета соответствовало всему уже увиденному. На тёмных вишнёвых обоях в винтажный узор были развешаны — в меру, впрочем, — разнокалиберные картины, картиночки, гравюры, ботанические иллюстрации и фотографии. Справа от двери белела ширма, за которой угадывалась кушетка. У стены напротив двери, слева от окна, высился шкаф с книгами, у другой стены — стеллаж со множеством пузырьков коричневого и прозрачного стекла. Закралась мысль о том, что, если в своём увлечении стариной Генрих Карлович и методы лечения использует соответствующие, не лучше ли пойти подобру-поздорову…       — Проходите, присаживайтесь, — отрезав путь к отступлению, пригласил Генрих Карлович и первый сел за массивный письменный стол тёмного дерева, спиной к окну и лицом к посетителю. Всё на столе было как в музее: письменные приборы (кажется, это называлось так), зелёная настольная лампа, какие-то развёрнутые к Шмидту фотографии в рамочках, фарфоровая фигурка зайца, стопки бумаг. Небольшой плоский ноутбук смотрелся среди всего этого максимально странно, но Генрих Карлович об этом, кажется, и не думал.       — Рассказывайте, что именно вас беспокоит, — деловито велел он и сцепил пальцы в замок. — Где болит, какой характер боли, как долго? Были ли травмы?       Михеев принялся вяло рассказывать, не в силах перестать разглядывать обстановку. Выслушав, Генрих Карлович, чем-то как будто довольный, велел раздеться и, усадив на кушетку, стал сосредоточенно осматривать колено и изредка задавать вопросы. Руки у него были какие-то особенные, касался он вроде бы и легко, но точно, быстро и уверенно, а от пальцев шло ощутимое тепло. Осмотрев, он начал слегка массировать, и боль неожиданно стала утихать.       — Один мой старый друг, — сказал он внезапно, — сказал бы, что это у вас на нервной почве. Это я запомнил. Но он давно уехал из России, а я во всех этих тибетских делах не силён, так что предположу у вас тендинит.       — От мобилизации сбежал? — понимающе хмыкнул Михеев.       — Что вы, нет. Гораздо раньше.       — И что делать?       — Пока пропишу вам обезболивающее и противовоспалительное. Ну и ещё кое-чего… И полный покой вам нужен. Полный. Дня три минимум. А дальше будем смотреть. Пока показаний к хирургическому вмешательству я не вижу. Одевайтесь.       Сначала он разболтал в стакане какой-то порошок и дал выпить, потом долго писал что-то на листке бумаги, склонив голову набок, а затем выдал рецепт Михееву. Почерк у него был не по-врачебному читабельным, хотя и скорым, и несколько острым, убористым, но кое-где даже с завитушками.       — Ходить бы вам много не надо, — заметил он. — Тут рядом несколько аптек. Могу вам сейчас наличие посмотреть, чтоб вы зря не ходили.       Он взялся было за ноутбук, но поморщился.       — Совсем забыл. Интернета же нет. Прошу прощения, вы уж сами посмотрите.       — Давайте я посмотрю, что у вас с интернетом?       — А вы хорошо разбираетесь? — недоверчиво глянул Генрих Карлович.       — Я айтишник.       — Ну что ж, извольте. Буду вам благодарен.       Михеев зашёл к нему за спину и заглянул через плечо, но прежде, чем на экран, взгляд упал на несколько чёрно-белых фотографий, расставленных на столе перед Генрихом Карловичем. На одной из них был мужчина, как две капли воды похожий на Евгения Петровича, только одетый в старинную военную форму, не советскую даже, при погонах, с незнакомой, кажется, царской кокардой на фуражке. Внизу, по нижнему краю паспарту золотыми буквами было вытеснено: «W. Laub. Tarnopol». С сумеречным чувством Михеев перевёл взгляд на соседнее фото. На нём был, без сомнения, сам Генрих Карлович, в бабочке, повязанной поверх стоячего воротничка, и снятый словно вчера. «Шереръ, Набгольцъ и Ко» — гласила подпись. С краешку, не залезая на собственно фигуру, фотография была надписана почерком Генриха Карловича: «Милому Женѣ на память, 19 4/XI 15 г.»       — Ну что? — спросил Генрих Карлович.       — Сейчас, — Михеев задумчиво нашёл сеть, тыкнул в диагностику, подождал, тупо глядя в экран. — Вы это… Роутер перезагрузите. Как вам… Евгений Петрович советовал. Где он у вас? На полу? Давайте я… О! Вот видите. Так мне к вам, говорите, через три дня приходить?..       

***

      — Может, тебе всё-таки арендовать кабинет? — говорил Женя, когда уже легли. — Утомляют эти люди в таком количестве.       — Раньше же не утомляли.       — Раньше были только они, а теперь они и их любопытство, — недовольно фыркнул Женя. — В лучшем случае.       — Этот сегодняшний, кажется, что-то заподозрил, — рассмеялся Генрих. — По крайней мере, прощался он со мной каким-то присмиревшим, если не сказать испуганным. Но всё хотел сразу записаться на следующий раз… Он довольно мил, ты зря это. А насчёт кабинета — думаю, это сложно, да и накладно. Я так привык. Да и не все же сплошь из новых. Завтра вот Кротков зайти обещал.       — Кто таков?       — Да ты его наверное помнишь, присяжный поверенный. Подагру у меня лечил в восемнадцатом. Потом он ещё за это мешок сахарину принёс.       — Ну, пусть его. А всё же подумай.       — Да что там думать, не хочу… Евгений Петрович!       — М?       — Разрешите к вам поприставать?