Комната под звездным небом

- Мистер Чон. Привезли картины из дворца герцога. - Ёсан-а, ну сколько раз тебе повторять, - вытирая руки тряпкой, парень вздыхает и спускается со стремянки. - Какой еще мистер? Мы с тобой одногодки! Просто называй меня как обычно. - Когда мы на работе, мистер Чон, - блондин специально подчеркивает свое обращение, - я всегда соблюдаю субординацию. Бросив грязную тряпку на стол, заваленный кистями и шпателями, молодой человек усмехается и качает головой. Ёсан всегда такой до ужаса правильный и строгий. Вот только по выходным, выпивая с Уёном в баре, он превращается в развратную бестию, стреляющую глазами в каждого симпатичного беднягу, встретившегося ему на пути. И Уёну это нравится. А вот сам Уён был не таким. Да, он был общительным и веселым, любил танцевать в клубах и выпивать в барах. Любил кричать веселые песни в караоке и доставать Хонджун-хена, потому что он так смешно бесится. А вот в любви парню не везло. Хотя Уён упорно не понимал в чем причина. Брюнет, с хорошей фигурой и отличным характером, он всегда привлекал к себе много внимания. Вот только все заканчивалось после пары свиданий, а то и одной ночи. Все, с кем знакомился Уён, казались ему пустышками. Красивыми, да, но словно фарфоровые куклы. Казалось, сожми их в объятиях чуть сильнее и они покроются сетью трещин, а то и вовсе рассыпятся на миллион кусочков. Уён отчаянно искал что-то, но и сам толком не понимал что. Каждый раз, когда он видел Джун-хена и Хва-хена, он искренне радовался за них, хоть в глубине души и завидовал. Правда сам не понимал какой завистью, черной или белой. Парень надеялся, что все-таки белой. В свои двадцать четыре года он уже был довольно известным, в определенных кругах, реставратором. И хоть он и работал на своего отца, парень был уверен, что скоро сможет начать свое собственное дело. Таланта и опыта ему не занимать, да и связи он налаживает уже несколько лет, подготавливая почву, так сказать. Вот и сейчас, его ждали три картины, которые помогут ему, наконец, стать свободным от отца и его понятий о том, что Уёну следует делать. Картины герцога Чхве. XIX век. Руки Уёна так и чесались сорвать деревянные крышки с ящиков и приступить уже к работе, но сначала нужно разобраться с кучей бумаг. *** Спустя полчаса, тонны бумаг и нудного разговора с отцом о том, насколько этот заказ важен, Уён стоял перед перед тремя картинами, все еще завернутыми в плотную бумагу. Облизав пересохшие от волнения губы, Уён перерезал пеньковую веревку, обхватывающую первую картину и снял упаковочную бумагу, откинув ее в сторону. Это было великолепное изображение Константинополя в лучах алой луны. Картина была прекрасна и захватывала дух, поэтому парень рассматривал ее минут десять, наслаждаясь ощущением прекрасного, прежде чем перешел ко второй картине. На этот раз, под оберткой оказался нежнейший натюрморт, изображавший букет бело-голубых цветов в глиняном кувшине. Пальцы Уёна слегка дрогнули, слово коснувшись этих прекрасных и невесомых лепестков, ощутив их шелковистость. Да, это определенно в его стиле. Наконец, парень перешел к третьей картине, самой большой и тяжелой. Судя по документам, это должен быть портрет. Парень слегка нахмурился, потому что работа с портретами всегда давалась ему тяжелее всего. Даже несмотря на то, что он всего лишь восстанавливал работы других художников, а не писал их с нуля. Люди, это все-таки не цветы и не соборы. Наконец, выдохнув, парень поддел небольшим ножичком веревку и аккуратно снял бумагу. А потом его сердце пропустило удар. Перед ним был портрет молодого мужчины невероятной красоты. Волосы, цвета древесного угля, острая линия челюсти и высокие скулы, прямой нос, красивые полные губы и глаза... Ох черт. Уён просто не мог оторваться от этих раскосых глаз, которые словно улыбались, но при этом были такими черными и глубокими, что Уёну казалось, будто он проваливается в черную дыру. Даже зная, что это всего лишь картина, парню казалось, что эти глаза смотрят ему прямо в душу и он, словно загипнотизированный, невольно потянулся к ним, отчаянно желая прикоснутся. И в тот миг, когда его пальцы коснулись шершавой поверхности холста, мир исчез.