Сладкая боль

Темная комната была наполнена звуками тяжелого, частого дыхания. В ней было настолько тихо, что оба могли слышать сердцебиение и дыхание друг друга, которое, казалось, было настолько громким, что раздавалось по всему помещению. Хрупкое тело Федора содрагалось от пылких поцелуев Осаму, который несдержанно кусал молочную кожу, покрывая ее винными отметинами. Губы шатена впивались в чужие: горячие, влажные, — проникая внутрь полости и лаская ее языком, сплетаясь с языком партнера. Достоевский так и норовил невольно простонать в поцелуй, сходя с ума от всех чувств и ощущений, которые ему дарили действия Дазая. И Дазай знал об этом. Его рука проскользнула под рубашку, оглаживая нежную, бледную кожу, касаясь сосков, чуть теребя их между пальцев, и Федор вновь задрожал, прерывисто выдыхая в губы Осаму, которые не хотелось отпускать. Неспешными движениями верх брюнета был освобожден от одежды, как и верх Дазая, отправляясь на пол за ненадобностью. Их губы вновь слились воедино, словно они хотели друг друга поглотить. Теперь жилистая рука шатена уже настойчивее скользила по изящному стану партнера, уделяя особое внимание груди. Розовая набухшая плоть так и просилась быть истроганной ловкими, длинными пальцами. Ему очень нравилось изводить Достоевского, играяясь с его затвердевшими сосками, заставляя извиваться, кусать губы, пальцы, тихо мычать и потираться бедром о бедро, моля не издеваться. Их одинаковый склад ума позволял им читать мысли и предугадывать действия друг друга. И Федор знал, что сейчас Осаму будет настойчиво ласкать это чувствительное место, пока он не начнет дрожать и умолять дать ему большее. Это же знал и Дазай. Шатен прильнул к одному из сосков, с усердием вылизывая, затем кусая, оттягивая зубами, наслаждаясь реакцией тела под ним, а рукой проделывал похожие действия с другим. Сердце Достоевского билось так быстро и сильно, что, казалось, сейчас выскочит из груди, разбивая клеть ребер. Это, пожалуй, Осаму нравилось больше всего. Ему приносило огромное удовольствие заставлять так разгоняться несчастное сердце демона, чтобы тот начинал задыхаться и мелко подрагивать под ним, закрывая глаза и шепча какие-то мольбы о прекращении издевательств. Но Дазаю слишком нравилось «мучить» его. Он любил посильнее надавить пальцами под левым соском, где сердце билось четче всего, проникая меж выступающих ребер, вдавливая внутрь отросший ноготь, и удовлетворенно наблюдать за тем, как конечность с силой выталкивается трепещущим сердцем, которое еще больше ускоряло свой ритм под давлением пальца. Федор не разделял пристрастия к играм с таким важным органом, но, тем не менее, никогда об этом не говорил: ему нравилось отдаваться в руки Дазая целиком и полностью. Это был своего рода эксперимент, в котором он проверял, что может сделать человек, если дать ему немного больше власти. Разумеется, им обоим не превзойти друг друга во властолюбии, просто Достоевский немного подыгрывает Осаму, а последний, в свою очередь, подыгрывает Достоевскому. И оба об этом знают. Оба не против. Дазай слишком любит выводить Федора на эмоции: от него они кажутся невероятно сладкими и яркими. Он вдавливает пальцы сильнее, вглядываясь в чужое красное лицо, горящее от возбуждения и всем видом требующее большего. Но Осаму даже не думал давать ему то, что тот так хочет, — лишь дразнит, чуть соприкасаясь с губами партнера, однако не целуя. Сердце Достоевского невероятно мило реагирует на такие поддразнивания, пропуская удар и затем начиная биться быстрее прежнего под чужой рукой, ни то от раздражения, ни то от смущения или возбуждения. И как только это происходило, Осаму еще минуту смотрел в слегка покрасневшие фиалковые глаза, после чего, в знак поощрения, целовал, — нежно и жарко одновременно. Шатену ужасно нравились все реакции худого тела под ним: то, как часто и громко Федор дышал, как быстро трепетало его сердце, с которым тот никак не мог наиграться, как заметно дрожали бедра и как тот тихо скулил, пока юркий язык вылизывал пульсирующие артерии на шее. От возбуждения уже сводило ноги. Достоевский знал, что Дазай не продолжит, пока он не начнет умолять. Спустя всего несколько минут вся грудь демона была покрыта укусами и яркими отметинами. Осаму слишком любил выбивать из Федора такие редкие эмоции, словно он мог залезть ему в самую душу, коснуться чего-то сокровенного. Слишком любил подсчитать его пульс и внезапно шепнуть число на ухо, после чего укусить мочку, немного потянув. — Сто сорок один. Сегодня ты в ударе. Федор знал, что тот так скажет. Не очень хорошее время для шуток. Смущенный этими словами брюнет предпочел не отвечать, ведь следом все равно последует укус. Наконец-то, рука оставила грудь в покое, спускаясь вниз. Брюки и нижнее белье обоих совсем скоро встретили ту же участь, что и остальная одежда. Дазай гладил бедра того, гладкие, тонкие ноги, узкую талию. Достоевский был гораздо женственнее многих девушек, с которыми шатен спал, а его фарфоровое лицо с кукольными чертами так и нетерпелось окрасить в багровый. Руки вновь оказались на сосках, крутя их и лаская, пока сам Дазай внимательно осматривал голого партнера, наслаждаясь его дрожью. — Ого, у тебя так сильно стоит, — одна рука переместилась к паху, пальцами проходясь от головки до ствола, из-за чего Федор тихо заскулил. — Неужели, это только из-за игр с сосками? Голос Осаму был таким бархатным и низким, что у Достоевского сладко тянул низ живота. Перевозбужденная плоть чутко отзывалась даже на малейшие прикосновения, и юноша уже был готов ползать на коленях, лишь бы ему дали желаемое. Он знает, что нужно для того, чтобы это получить. — Умоляю, Дазай-кун, — жалкий, дрожащий голос Федора, прерываемый дыханием и растворяющийся в тишине комнаты, раздался из едва двигающихся уст, — не медли. Я хочу большего. — Ты сегодня решил побыть хорошим мальчиком? Это на тебя не похоже, — Дазай говорит слишком издевательски. Но почему-то Достоевскому это нравится. — Пожалуйста… Осаму хитро улыбается. Его рука обхватывает член Федора и проходится вниз по стволу, размазывая предэякулят. Хрупкое тело пустилось в дрожь, а сам Достоевский уже не мог сдержать стоны. Брюнет выгнулся в пояснице, заодно обнажив и без того выпирающие ребра. Движения сильной руки по налитому кровью органу ощущались слишком приятно. Но Дазай мучит его, контрастрируя между настойчивой стимуляцией и едва ощутимыми касаниями. Глаза закрылись, смыкая длинные, черные ресницы, и голова невольно забросилась назад. Но у Осаму не было в планах довести брюнета до оргазма. Отпустив горячий член парня, Дазай резким движением пододвинул Федора к себе, приподнимая бедра. Он взял лежащий рядом тюбик смазки и обильно смазал ею пальцы, после чего ввел внутрь юноши сразу два. Последний прошипел от боли, мысленно проклиная Дазая за резкость, и крупно задрожал. Осаму, в знак утешения, погладил того по голове и взял за руку, после чего начал наспех двигать пальцами внутри, растягивая узкие стенки. Затем он добавил третий палец и сразу прошелся по простате. Со стороны брюнета послышался громкий, сладкий стон явно не от боли. Дазай продолжил ласкать чувствительную точку под аккомпанемент высоких стонов его личной шлюшки, которые были так приятны слуху, что останавливаться не хотелось — хотелось услышать больше. Но остановиться все же пришлось, и когда внутри было достаточно растянуто, шатен вытащил пальцы, смазал стоящий колом большой член и с нетерпением вставил его внутрь. Приятное тепло разлилось по низу живота, стоило органу войти полностью. Достоевский прогнулся и высоко застонал. Дазай, совершенно не жалея слабое тельце, начал двигаться в весьма быстром темпе, вбиваясь в разгоряченное нутро и выбивая из парня все более громкие стоны, вздохи, почти крики. Федор изнемогал от удовольствия. Казалось, его внутренности сейчас расплявятся от жара и приятных ощущений. Хотелось сильнее, грубее, больше. — Да… еще… сильнее!.. — скулил он жалким фальцетом. — Ну-ну, душа моя, ты хочешь, чтобы я причинил тебе боль? Тише. Я могу сделать это и без вреда для твоих органов — например вот так. Осаму схватил Достоевского за горло. Длинные пальцы намертво сомкнулись на худой шее и начали с силой душить. Федор стал задыхаться, пока в него вдалбливался большой член Дазая. Он засмеялся. — Прекрасно, — прошептал тот, закатив глаза и вскоре прекратив дышать. Через мгновение хватка ослабла, позволяя Достоевскому вновь сделать вдох. Голова приятно кружилась, усиливая удовольствие от проникновения. — Еще, — приказал Федор. Дазай послушно сомкнул руки на шее еще раз, повторяя весь цикл заново, пока Достоевский пребывал в состоянии эйфории. Казалось, и сам Осаму сейчас находится в этом состоянии, ведь наблюдать за тем, как твой враг задыхается, пока ты грубо имеешь его до крови, а он умоляет тебя повторять это снова и снова, как ему нравится быть твоей личной игрушкой, очень приятно; приятно было ощущать, как его сердцебиение то учащается, то замедляется под воздействием асфиксии, как сокращалась гортань и сжимались стенки вокруг члена. Слишком приятно смотреть, как его глаза закатывались от боли и удовольствия и как он пытался вобрать в себя воздух. Внезапно, Дазаю вовсе снесло крышу от зрелища и он, отпустив чужую шею, хлестко ударил Федора по щеке, затем по второй, затем ударил его кулаком в нос, из-за чего оттуда пошла кровь, которую Осаму тут же принялся слизывать. Достоевский смеялся. Хотя ему и было больно, но одновременно так приятно, что он почти сходил с ума. Боль для него была вторым удовольствием, особенно когда она исходила от Дазая. Он имел наглость прильнуть к губам Осаму, пока тот слизывал с них кровь, и последний не отранился — даже наоборот, впился в них, словно вампир. Федор обнял его спину, прижимая к себе, слегка царапая ее обкусанными ногтями. Сердце громко билось в голове, приглушая собственные громкие стоны. Осаму отстранился, после чего перевернул того, поставив раком, и начал грубо вдалбливаться внутрь без всякого беспокойства за благополучие партнера. Стоны смешались с тихим смехом. Дазая невероятно бесило, когда Достоевский так мерзко смеялся. Он взял ремень и начал изо всех сил лупить того по ягодицам, спине, ничуть не жалея. Теперь послышались стоны и крики, наполненные болью. Однако сквозь них можно было услышать высокомерное: — Как слабо. И это ты называешь нормальным сексом? Ты можешь лучше, Дазай-кун. Федор знал, как разозлить Осаму. И он добился своего. Дазай прижал голову парня к кровати и начал драть его так быстро и сильно, что из отверстия потекла кровь, пачкая бедра, ноги Федора, чистое белье, а второй рукой он бил того по ягодицам. Со стороны демона слышалось громкое мычание, наполненное болью и удовольствием. Крупная дрожь пронизывала все его тело, из глаз ручьем побежали слезы. — Что, больно? — издевался Дазай. — Добился того, чего хотел? Федор снова засмеялся, но ответить ему не дали пальцы Осаму, которые оказались во рту. Еще немного — и Федор, крайне громко промычав, кончил, запачкав белоснежную простынь спермой. — Ты слишком быстрый сегодня. Так сильно нравится все, что я делаю с тобой? — А то, — надменно ответил Достоевский дрожащим голосом. — Но мы еще не закончили. Дазай вытащил член и, подняв Федора, резко вставил орган ему в рот, используя чужую голову, как насадку. Достоевский задыхался, но послушно принимал всю плоть в себя, игнорируя сокращения глотки и чудом подавляя рвотный рефлекс. Он даже пытался сам сосать, но Осаму слишком нравилось иметь его в рот с огромной скоростью, поэтому он крепко держал того за волосы и наблюдал, как член проваливается в полость с характерными хлюпающими звуками, как он задыхается и как пухлые, влажные губы, дрожа, смыкаются на плоти, делая еще приятнее. Спустя пару минут, Дазай кончил глубоко в рот Федора, постучав напоследок членом по языку. Последнему ничего не оставалось, кроме как проглотить. Сперма была ужасна на вкус и он нахмурился. — Ну что ты, обиделся? — спросил Осаму. — Нет, — отрезал Федор. — Иди ко мне, милый, — Дазай наклонился, жарко поцеловав Достоевского в губы. Тот без возражений ответил на поцелуй. Оба ужасно устали. Федор был практически без сил и все тело страшно болело. Все лицо было в слезах и слюне, а глаза горели, будто он плакал весь день. Они вместе пошли принимать душ, где Осаму нежно отмывал Достоевского от остатков их страсти.