Пока мы не найдем любовь.

— Дай это мне. — Нет, пока ты не пообещаешь. — Я не могу обещать, — рявкнул Хенджин, потянувшись, чтобы схватить Рюджин за руку и разжать ее крепко сжатый кулак. — А теперь отдай это мне, я уже опаздываю, — фальшивая ухмылка, которую он приклеивал на лицо последние десять минут, исчезла с его лица, когда Рюджин ухмыльнулась ему, казалось, не обращая внимания на дискомфорт, когда Хенджин впился ногтями в ее запястье, чтобы ослабить хватку. Он не планировал прибегать к таким агрессивным мерам. На самом деле, с того момента, как Хенджин встретил Рюджин в закусочной, месте, назначенном ею полчаса назад, в назначенное ею время, он был совершенно сердечен и вежлив, даже зашел так далеко, что купил ей всю еду, которую она потребовала. В конце концов, Рюджин, по сути, оказала ему услугу за такой короткий срок, и он был бы — должен — быть вечно благодарен ей за то, что она вообще согласилась это сделать. Но сейчас на вежливость больше не было времени. Не тогда, когда Хван уже опаздывал на встречу с Сынмином, из-за чего терял все свое терпение, и, вероятно, ему пришлось бы пережить второй потоп, бушующий снаружи, чтобы добраться до него. Он не верил в сверхъестественные силы, но все это были явные признаки того, что вся вселенная замышляла против него заговор, угрожая превратить один из самых важных дней его жизни в череду неудачных событий. Во-первых, коробки с цветами, которые он заказал два дня назад, были отменены из-за каких-то «проблем с запасами», обстоятельство, которое каким-то таинственным образом всплыло, потому что, когда Хенджин позвонил вчера вечером, чтобы подтвердить, владелец заверил его, что все идет гладко. Он должен был знать. Его мать всегда использовала это слово в своих рабочих звонках, когда что-то шло не так. Во-вторых, его собственная мать, единственный человек, на которого он рассчитывал, всего два часа назад соизволила сообщить ему, что ему придется обойтись без свечей, о которых он ее просил, поскольку они необходимы для мероприятия, за которое уже заплачено. Она попросила его выбрать другой аромат. Любой другой. Он этого не сделал. Хван не собирался использовать свечи с ароматом розы, когда Сынмин явно отдавал предпочтение свечам с мятой и эвкалиптом. И теперь Рюджин, девушка, которую ему удалось подкупить два дня назад, отказывается дать ему то единственное, что могло изменить ситуацию в его пользу, хотя бы немного. Его раздражение росло с каждой секундой, которую он проводил в закусочной, споря с ней вместо того, чтобы сидеть рядом с Сынмином, флиртуя с ним, и если бы она продолжала в том же духе, у него не осталось бы выбора, кроме как вырвать ей руку и забрать ее с собой. Хенджин сказал ей то же самое. Она усмехнулась и закатила глаза в ответ. — Рюджин-а. Просто отдай это ему, — сказал Чанбин, вмешиваясь в разговор после того, как стало очевидно, что ситуация не становится лучше. Если уж на то пошло, с каждой прошедшей секундой все становилось только хуже. Он изогнул брови, глядя на Хенджина, прежде чем переключить свое внимание обратно на Рюджин, сидящую рядом с ним, и слегка подтолкнул ее локтем. — Посмотри на это с другой стороны, Рюджин-а. Если он начнет встречаться с Сынмином, то Ёджин разозлится. И если Ёджин разозлится, то ты будешь счастлива. Смотри, это все для твоего счастья! Рюджин смотрела на Хенджина примерно на десять секунд дольше, без сомнения, обдумывая слова Чанбина, прежде чем, наконец, вздохнуть и разжать кулак, чтобы положить предмет в ладонь Хенджина. Хван немедленно отдернул руку, рассеянно вытирая другую о сиденье рядом с собой, прежде чем снова и снова крутить маленькую вещицу между пальцами. — Почему буквы такие маленькие? — Хенджин проворчал, щуря глаза до боли. — Я едва могу разобрать слова. Взгляд Рюджин немного смягчился, но ее гнев вернулся с полной силой после слов Хенджина. — Ты самый большой мудак, которого я когда-либо видела в своей жизни, — она ответила, скрестив руки на груди, чтобы они не обвились вокруг горла Хенджина. — Ты хотя бы знаешь, как трудно вырезать слова на металле? Ты только что дал мне два дня на это, а теперь жалуешься на качество? Ты должен прямо сейчас преклонить передо мной колени с благодарностью! — Спасибо, — Хенджин ответил небрежно, все его внимание все еще было сосредоточено на предмете в его руках. Это было и вполовину не так красиво и профессионально сделано, как могло бы быть в магазине с хорошей репутацией, но он твердо решил, что это будет единственная вещь, которую он приобретет своими силами, какими бы они ни были. Было бы так просто попросить его маму купить более красивую и дорогую — ту, на которой действительно были видны буквы, — но он хотел показать Сынмину, что он тоже способен что-то делать самостоятельно. Он хотел показать Сынмину, что он может и будет становиться лучше ради них обоих. — Мне не нужны твои благодарности, — начала Рюджин, вырывая его из раздумий и заставляя снова раздраженно застонать. — Мне нужна стажировка в компании твоей матери на время семестровых каникул. — Ты сказала мне, что тебе нужен номер моей матери, когда я спросил тебя два дня назад! Рюджин фыркнул, кивая на предмет в руках Хенджина. — Как я уже говорила тебе, это была тяжелая работа. Итак, я изменила условия своей сделки. Хенджин вздохнул, почти ударившись головой о стол в раздражении. — И, как я уже говорил тебе, я не могу обещать дать тебе работу в маминой компании. Это не в моих правилах, — — Хенджин, — Чанбин прервал его, в его голосе звучала нехарактерная серьезность, когда его глаза сфокусировались на чем-то позади Хенджина. — Я думаю, ты, возможно, захочешь это скрыть. Прямо сейчас. На мгновение на лице Хвана промелькнуло замешательство, прежде чем его глаза расширились, нервозность и ужас окутали каждую клеточку его существа, и он быстро засунул предмет в карман, прежде чем повернуть голову, чтобы посмотреть назад. Как и некоторые другие люди в закусочной. Потому что на Сынмина было приятно посмотреть. — Сынмин-а, — Хенджин вскочил со своего места, чуть не опрокинув стакан Рюджина с содовой, когда он выходил из-за стола, его глаза лихорадочно сканировали все вокруг Кима, когда он бросился сокращать расстояние между ними. Сынмин был совершенно мокрым, вода капала по всему полу, а его кроссовки скрипели при каждом шаге, когда он топал к Хенджину. Его зубы были крепко сжаты, до такой степени, что Хенджин мог видеть, как дергается мускул на челюсти младшего, а карие глаза Сынмина были двумя темными угольками, горящими яростью. Первой жертвой этого пламенного взгляда был Хенджин, прежде чем он переместился на Рюджин и, наконец, повернулся обратно к Хвану, полностью пощадив Чанбина. Хенджин мог поклясться, что видел, как пар с шипением вырывается из мокрой одежды Сынмина, когда он осторожно протянул руку, чтобы обнять младшего, но прежде чем он успел это сделать, карие глаза Сынмина сменились на более темный, злой цвет. В следующее мгновение пальцы Кима крепко сжали руку Хенджина, словно тиски, и, не говоря больше ни слова, он развернулся и начал вытаскивать его из закусочной. Хенджин услышал, как Рюджин закричала позади него, но ее голос быстро затерялся в обычной какофонии закусочной, прежде чем он смог даже проникнуть в его мозг, который в любом случае был полностью сосредоточен на Сынмине. Его разум перескакивал от одной эмоции к другой — замешательство, шок, удивление, нервозность — но именно беспокойство царило во всех его мыслях, когда Сынмин слегка дрожал в своей мокрой одежде, в то время как ощутимый гнев излучался каждым его напряженным мускулом. — Сынмин-а, подожд… — начал Хенджин, но остальные его слова были заглушены непроизвольным вздохом, который сорвался с его губ, поскольку все его чувства были подавлены шумом проливного дождя в тот момент, когда он, спотыкаясь, вышел из закусочной. Ему показалось, что кто-то внезапно плеснул ему на голову ледяной водой, и он откинул назад свои длинные волосы, пытаясь прогнать расплывчатое видение, в то время как каждая дождевая капля покалывала его кожу, как тысяча холодных иголок. По крайней мере, он был одет в свою толстую куртку; на Сынмине была только тонкая футболка, которая уже промокла. — Сынмин-а, подожди! — Хенджин выпалил, пытаясь остановить его, но Ким тянул его, как человека на задании, его хватка на руке Хвана была неумолимой даже под натиском такого сильного дождя. Если уж на то пошло, Хенджин только почувствовал, как хватка на его руке усилилась, но прежде чем ногти Сынмина смогли впиться в его плоть и добраться до кости, он протянул руку и схватил Кима за локоть, пытаясь успокоить его и положить конец тому, что бы это ни было. — Сынмин-а, что происходит? — спросил Хенджин, его сердце сжалось, когда он увидел покрасневшие и остекленевшие глаза Сынмина, наполненные слезами, которые смешивались с дождевой водой, стекая по его щекам крошечными ручейками. Он даже не мог начать понимать причину расстройства Кима; в конце концов, они оба расплылись в улыбках, когда Хенджин проводил Сынмина до его комнаты после обеда с обычным обещанием скоро увидеться. Конечно, его задержали, потому что вселенная сегодня работала против него, но — Был ли Сынмин зол и плакал из-за опоздания? К сожалению, ему пришлось разгадывать тайну самостоятельно, потому что Сынмин не ответил ему и только продолжал свирепо смотреть на него, что обеспокоило Хенджина не меньше, чем напугало его самого. Несмотря на то, что мука, отразившаяся на лице младшего, была достаточно сильной, чтобы вызвать у него панику, Хенджин держался за ветхую ниточку собственной чувствительности. Ответы и объяснения могут подождать — подождать, пока Сынмин не станет сухим, теплым и комфортным. Подождать, пока Сынмин не поправится, по крайней мере физически. — Ладно, давай зайдем внутрь и поговорим? Хорошо? — сказал Хенджин, снимая свою куртку, чтобы накинуть ее на дрожащее тело Сынмина, хотя и знал, что это не поможет. Он погладил руками руки Кима, пытаясь немного согреть его, продолжая говорить с его опущенным лицом, — Ты весь промок, малыш, а до сессии осталось всего две недели. Ты же не хочешь заболеть, не так ли? Что-то похожее на беспокойство промелькнуло в глазах Сынмина, которые на мгновение смягчились, когда он увидел мокрую одежду Хенджина и непрекращающуюся дрожь, пробегавшую по телу Хвана, но он снова посуровел лицом, в следующее мгновение отпустив руку Хенджина. — Хорошо. Ладно, — Сынмин прохрипел, у него уже перехватило горло, и он шмыгнул носом, грубо вытирая рукой глаза и нос. — Хорошо. Прости, что испортил твое свидание. Ты можешь возвращаться в закусочную, к своей девушке, а я вернусь в свою комнату. Это то, чего ты на самом деле хочешь, верно? Хенджин немного отстранился, на мгновение нахмурив брови в замешательстве, прежде чем до него медленно дошло. Конечно. Конечно, судьба никогда не работала в его пользу. Конечно, коварной вселенной пришлось организовать прибытие Сынмина в закусочную именно в тот момент, когда Хенджин наклонился, чтобы схватить Рюджин за руку, и окутать весь момент облаком непонимания. Он опустил голову вперед, признавая поражение, делая глубокий вдох, чтобы побороть желание закричать в темное небо, прежде чем посмотреть на Сынмина умоляющими, отчаянными глазами. — Сынмин, это не то, что ты думаешь, — сказал он, ободряюще сжимая руки младшего, чтобы немного приглушить гнев во взгляде Сынмина. — Она не моя девушка. Она… она никто. Я люблю тебя, только тебя. Однако, в ответ на его мольбы, Сынмин только крепче стиснул зубы и вырвал руки из хватки Хенджина. — Ты говоришь, что любишь меня, и все же сидишь без дела, держа и лаская руки других людей? — Я не держал и не ласкал ее руку! Я просто… — ответил Хенджин, проводя рукой по лицу с легким разочарованием. После этого он собирался убить Рюджин. — Я просто взял кое-что у нее. Я могу объяснить. — Хорошо. Продолжай. Я готов слушать, — Сынмин глубоко вздохнул, пытаясь унять вспыхивающий внутри гнев, и сделал шаг назад, прежде чем скрестить руки на груди, больше для того, чтобы унять дрожь по телу, чем для какой-либо демонстрации самоуверенности. После всего — после всего, что Хван сказал и сделал для него — он даст Хенджину шанс объясниться. Сынмин даст им шанс. Хван открыл рот, готовый дать объяснение, но снова закрыл его. Он сделал это еще два раза, прежде чем вздохнуть и, наконец, обреченно опустил плечи. — Я действительно просто взял кое-что у нее. Это просто… это просто что-то личное. — Личное? — у Сынмина не было сил даже усмехнуться над этим словом. Он закрыл глаза, в то время как его сердце сжималось в груди с такой силой, как будто собиралось рухнуть само по себе. Сынмин почти хотел этого. Это было бы намного лучше, чем чувствовать такую сильную боль — боль, которая выплескивалась из его глаз жирными злыми слезами и разгоралась в голове в виде невыносимой боли. Личное? Было смешно даже слышать это слово от человека, у которого не было понятия о личном пространстве или границах — того, кто сумел пробиться сквозь все стены неуверенности и страхов, чтобы создать дом в своем сердце. Это было похоже на шутку. Все это. Было ясно, что Хенджин не собирался вдаваться в подробности, и Сынмин вздохнул, откидывая мокрую челку с головы. — Ладно, ладно. Это что-то личное. Я понимаю. Послушай, — он потер рукой лоб, прежде чем опустить ее рядом с собой и сделать еще один шаг назад, — Я думаю, нам следует отложить наши учебные занятия на некоторое время. Мне нужно немного времени, чтобы… — Нет, нет, нет, нет, — Хенджин бросился вперед, быстро схватив Сынмина за руки, его глаза расширились от паники. — Нет, пожалуйста. Сынмин-a. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, поверь мне. Это не то, что ты думаешь. Я обещаю. — Ты думаешь, я не хочу тебе доверять? — ответил Сынмин, вырываясь из объятий Хенджина, и попытался сохранить самообладание и не сломаться окончательно посреди дороги. Его губы дрожали, глаза уже предали его, наполнившись ненужными слезами, и теперь у него перехватывало горло, угрожая превратить его слова в прерывистые рыдания. — Ты даже гребаного представления не имеешь, как сильно я хочу доверять тебе прямо сейчас! — продолжил он, его голос стал на ступень выше, когда он впился взглядом в Хенджина. — Но ты не очень-то все упрощаешь. Что ты мне недоговариваешь? Я знаю, что не имею абсолютно никакого права спрашивать тебя о твоих «личных» вещах. Я знаю, что мы не встречаемся, и ты волен держаться за руки, целоваться и трахаться с кем хочешь, но после того дня, после того, как ты сказал все эти вещи, я… я действительно поверил, что ты любишь меня. — Я верю, Сынмин, о, я верю. Я действительно люблю тебя, — Хенджин ответил мгновенно, его сердце упало, когда он увидел опустошение, отразившееся на лице Сынмина — дрожащие губы, красные пятна гнева на его щеках и покрасневшие, стеклянные глаза, снова наполнившиеся слезами. Это было не так, как он хотел это сделать. Это было не так, как Сынмин заслуживал этого. В тускло освещенной комнате должны были быть цветы и свечи, как он изначально планировал, а не мокрая одежда, слезы и гнев посреди дороги кампуса. Но было ясно, что его молчание — его нерешительность — причиняет боль Сынмину. Вздохнув, Хенджин решил просто признаться и сунул руку в карман джинсов, его пальцы немедленно нащупали причину всего этого беспорядка. — Я скажу тебе, это просто… — Это были деньги, не так ли? — сказал Сынмин, его надломленный голос был мягким и едва слышным за непрекращающимся шумом дождя, и Хенджин нахмурился, новая волна замешательства захлестнула его, как только Сынмин поднял на него взгляд. — Ты брал у нее деньги, не так ли? — Зачем мне… — На какую сумму ты поставил, чтобы я влюбился в тебя? — Сынмин процедил сквозь стиснутые зубы, прекрасно понимая, что его разум вступил в область полного безумия. Но это не помешало его гневу возрастать в геометрической прогрессии из-за выражения недоверия и беспокойства, которое проявлял Хенджин. Его голова раскалывалась на части, тело дрожало от холода, гнева и разочарования, а мысли давно потеряли нить рациональности, поэтому он, прежде чем смог остановить себя, сжал кулаки и выплюнул: — Ну, блять, поздравляю тебя, потому что ты заставил меня влюбиться в тебя! С этими словами и тишиной, которая последовала за ними, Сынмин полностью сломался, прижимая куртку Хенджина к груди, когда его чувства давили на него, как бетонная плита, подавляя его до такой степени, что его ноги стали слабыми и шаткими, больше не способными нести вес его собственных беспорядочных мыслей и чувств. Небольшая часть его мозга, не скрытая покровом гнева и ревности, знала, что он был неразумным и слегка психопатом, обвиняя Хенджина в вещах, которых тот, вероятно, не совершал. Но было трудно оставаться рациональным, когда образ Хвана с той девушкой укоренился в его мозгу, особенно когда этот образ сопровождался всеми предыдущими случаями, когда он видел Хенджина с кем-то другим. Он наблюдал, как Хван вел себя как придурок и трахался с разными девушками более двух месяцев, и он грелся в тепле предполагаемой любви старшего, возможно, три недели. Какой Хенджин был перед ним сейчас? Тот, который пригласил его на секс на одну ночь и шантажом вынудил заключить глупую сделку, или тот, который готовил для него и целовал его с таким отчаянием и нежностью? Он знал, что Хенджин не брал денег у девушки. Сынмин знал, что Хван, вероятно, держал эту девушку за руку ради забавы или, как он утверждал, чтобы забрать у нее что-то личное, но именно нехарактерная для Хенджина потребность в секретности причиняла ему боль больше всего. Если так и должно было быть, если именно к этому должны были привести отношения с Хенджином — непродуманная ложь и необъяснимые отлучки — то он этого не хотел. Он не согласился бы на такую любовь. Сынмин хотел все или ничего. Но это все равно больно. Это было намного больнее, в сто тысяч раз больнее, чем в тот день, когда он узнал о Джисоне и Минхо. Сынмин хотел, чтобы Хенджин обнял его, он хотел, чтобы старший бормотал ободрения и любовь, но каждая секунда тишины, которая проходила, прерываемая его собственными прерывистыми рыданиями и раздражающим шумом дождя, только укрепляла его подозрение, что он совершил ошибку. Тем временем Хенджин замолчал и оцепенел, его тело полностью замерзло, пока его разум пытался переварить слова Сынмина, проигрывая их и анализируя снова и снова, пока все ненужное не исчезло и не осталось только одно. Одна вещь, которую он хотел услышать снова. Один вопрос, на который Хенджин снова хотел получить ответ. Прежде чем он смог задать этот вопрос или даже издать какой-либо звук, Сынмин преодолел небольшое расстояние между ними, чтобы схватить его за воротник, выводя из оцепенения. — Как ты смеешь? — Ким кипел, сжимая воротник Хенджина так, что побелели костяшки пальцев. — Как ты смеешь так целовать меня? Как ты смеешь говорить мне эти слова и заставлять меня чувствовать так много вещей? Как смеешь ты заставлять меня влюбляться в тебя? Я… — Сынмин сделал паузу, кусая губы, чтобы они не дрожали так сильно, глядя прямо в глаза Хвана, которые расширились от шока. Теперь он знал, что совершил ошибку, влюбившись в Хенджина, дав реальности шанс, но теперь, когда Сынмин это сделал, он собирался отдать тому все, хотя бы для того, чтобы снять часть груза со своих плеч. — Я… я влюблен в тебя, — сказал Сынмин, его слова смешивались с прорывающимися рыданиями, и он склонил голову на грудь Хенджина, чувствуя себя жалким и беспомощным. Это рассеянно напомнило ему Ёджин, ту девушку, которая так давно цеплялась за рубашку Хвана и просила дать ей второй шанс. Он не чувствовал никакой разницы, хотя и не просил ни о чем. Только отдавал все. — Я влюбился в тебя, я… я влюблен в тебя. Я не смущен, не расстроен, не возбужден, не одинок и не изголодался по прикосновениям, я… я просто люблю тебя, — он отпустил воротник Хенджина, отступая назад, чтобы бесполезно вытереть глаза, прежде чем продолжить мягким, прерывистым шепотом, — Я рассказал тебе все, обо всех своих неуверенностях и страхах, но если для тебя слишком сложно сказать мне простую вещь, тогда я не хочу встречаться с тобой, независимо от того, насколько верной может быть твоя любовь. Я не хочу будущего с тобой, если оно будет таким. Он верил, что у них все получится, несмотря на все их различия, но теперь стало ясно, что это была всего лишь бессмысленная фантазия, которой Сынмин предавался. Все было кончено. Что бы это ни было. Он шмыгнул носом, отказываясь даже взглянуть на Хенджина в последний раз, прежде чем развернуться, готовый убежать обратно в свою комнату и плакать целую вечность, но не успел сделать ни шагу, как Хенджин прыгнул вперед, обнял Сынмина за талию и притянул его к своему телу. Ким даже не вздрогнул, а только разозлился, когда увидел легкую, полную надежды улыбку, тронувшую губы Хенджина, даже когда у него перехватило горло при виде смягченного, любящего взгляда Хенджина, слишком знакомого, но все еще необъяснимого блеска, сияющего в этих темных, слегка расширенных радужках. — Ты думаешь, это весело? — начал Сынмин, но его слова резко оборвались, когда Хенджин поцеловал его в висок, прежде чем они соприкоснулись лбами. — Пожалуйста… — выдохнул Хван, прижимаясь губами ко лбу и виску Сынмина и глубоко вдыхая, чтобы успокоиться в аромате младшего, который все еще был различим под всепоглощающим запахом мокрой земли. Он знал, что Сынмин зол на него, Хенджин знал, что ему нужно объясниться, знал, что ему нужно вымолить у Сынмина прощение за то, что причинил ему такую боль, но прямо сейчас, по крайней мере, на несколько мгновений, все, казалось, исчезло, пока не осталось только эхо слов Сынмина и ощущение Кима в его объятиях. Хенджин и раньше получал признания, их было так много, что теперь было трудно отделить одно от другого, но ни одно из них не вызывало у него таких чувств. Никому из них не хотелось возвращаться домой. Он был готов построить себя заново, стать кем-то, достойным любви Сынмина, и все еще было трудно поверить, что Ким нашел его — со всеми его слабостями и недостатками — привлекательным. Хван где-то давным-давно слышал, что любить и быть любимым в ответ — все равно что ощущать солнце с обеих сторон, и прямо сейчас, даже под проливным дождем, он чувствовал себя теплым и пушистым, как будто свернулся калачиком под одним из своих любимых одеял. Вздохнув, Хенджин, наконец, откинулся назад, чтобы посмотреть на сердитый блеск в глазах Сынмина. — Пожалуйста, ты не мог бы сказать это еще раз? — Хван умолял, обводя взглядом лицо Сынмина, как будто он смотрел на него впервые. — Отпусти меня. Я не хочу говорить с тобой прямо сейчас, — сказал Сынмин, все больше раздражаясь, когда ненужная теплота поднялась внутри него в ответ на явную потребность в мольбе Хенджина и в его глазах. Его мозг всегда превращался в кашу, когда Хван держал его вот так, и прямо сейчас ему требовалось огромное количество сил, чтобы не сдаться и не свернуться своим дрожащим телом в объятиях Хенджина. Но он не собирался позволять себе такую роскошь, пока старший не признался во всем, что он делал с той девушкой. Хенджин улыбнулся, полностью осознавая, что подливает масла в огонь Сынмина, и крепче обхватил младшего за талию, прежде чем протянуть руку, чтобы убрать мокрые пряди с лица Кима. — Сынмин-а, — прошептал он, его голос был хриплым шепотом, когда он сорвался с губ, в то время как другая его рука скользнула в волосы Кима, поглаживая их со всей любовью, переполнявшей его тело. — Сынмин-а, — повторил он, сопротивляясь желанию прижаться губами к парню, и откинулся назад, убирая руку от волос Кима, чтобы провести ладонью вверх в пространстве между ними. — Сынмин, ты будешь доверять мне следующие десять минут? Я обещаю, что все объясню, и после этого, если ты захочешь уйти, я обещаю, что отпущу тебя. Ты возьмешь меня за руку и пойдешь со мной? Сынмин поджал губы, опустив взгляд на руку Хенджина, пока его разум боролся сам с собой. Стоило ли это того? Стоило ли это возможности счастливого будущего с Хенджином? Он знал, что это так, и поэтому положил свою руку на руку старшего, чтобы дать ему еще один шанс. Чтобы дать реальности еще один шанс.

***

В любой другой день это разозлило бы Хенджина. Мокрая одежда, прилипшая к его коже, промокшие кроссовки, которые скрипели при каждом шаге, и даже толпа людей в вестибюле, укрывавшихся от дождя. Но прямо сейчас, когда он пробирался сквозь толпу с сердитым, дрожащим Сынмином, прижатым к нему, он чувствовал, что ничто и никогда не сможет вывести его из состояния эйфории, охватившей его тело. Ему хотелось визжать, дрыгать ногами, звать маму и хвастаться перед всеми кошками Минхо. Но больше всего ему хотелось прижать Сынмина к себе и упасть перед ним на колени с благодарностью и любовью. Он все равно скоро займется этим. Хван услышал, как кто-то зовет его по имени, кто-то еще машет ему из конца коридора, но он не обратил на это внимания и только притянул Сынмина ближе к себе, торопя их в свою комнату. Хенджин издал небольшой вздох облегчения, когда обнаружил, что в его комнате темно и пусто, без каких-либо мяуканий и рычания, которыми обычно приветствовалось его появление. Тогда Минхо услышал его. Он даже не потрудился включить свет, прежде чем развернуться и прижать Сынмина к двери, как только она захлопнулась. — Не мог бы ты, пожалуйста, повторить это еще раз? — спросил Хенджин, его голос снова стал умоляющим и отчаянным, когда его рука скользнула по щеке Сынмина, приподнимая ее, чтобы удержать его взгляд, и улыбка стала еще шире, когда он почувствовал, как влажная кожа младшего нагревается под его прикосновением. — У тебя осталось всего четыре минуты, — Сынмин полностью проигнорировал искреннюю просьбу Хенджина и скрестил руки на груди, постукивая ногой по земле, чтобы показать свое нетерпение. Если Хенджин думал, что ему удастся сменить тему, используя свой низкий голос и нежные прикосновения, то он ошибался. Потребовалось бы гораздо больше, чтобы заставить Сынмина сдвинуться с места, и прямо сейчас он хотел ответов, а не любящих взглядов и искренних слов. — Объясни прямо сейчас, — продолжил Ким, убирая руку Хенджина со своей талии. — Я люблю тебя, но это не значит, что ты не можешь мне не нравиться. Хван сжал губы, улыбка исчезла в ответ. Несмотря на то, что слова Сынмина вызвали трепет, пробежавший по каждой клеточке тела Хенджина, в них была неоспоримая правда, которая заставила Хвана задуматься, вернув его разум на землю из того неба, в котором он парил. Хенджин хотел, чтобы Сынмин любил его и нравился ему, все в нем, и поэтому он справился со своим волнением и слегка кивнул младшему. — Хорошо, хорошо, я объясню, — сказал Хенджин, взяв руку Сынмина в свою и запечатлев поцелуй на белом браслете, обвивающем запястье младшего, прежде чем медленно опуститься на одно колено перед ним в маленьком фойе, рядом с полкой для обуви и подставкой для зонтиков. Он мельком взглянул на лицо Сынмина, и явное замешательство, которое обнаружил на нем, не помогло его нервам, которые решили сработать как попало, как только его колено коснулось земли. Как он и говорил, вселенная, а теперь и его собственное тело, были против него. Хенджин снова переключил свое внимание на руку Сынмина, слегка сжимая ее, в то время как другую руку сунул в карман, чтобы вытащить причину всего этого беспорядка. Он услышал, как короткий вздох сорвался с губ Сынмина, но не сводил взгляда с пальцев парня, медленно потирая костяшки, чтобы собраться с силами и заговорить. — Сынмин-а, я… я сожалею о сегодняшнем дне, о том, что вел себя так подозрительно, что разозлил тебя и заставил плакать. За то, что причинил тебе такую боль. Поверь мне, когда я говорю, что это не входило в мои намерения. Все как-то пошло не так. Я планировал привести тебя сюда во время нашей сессии, и там должны были быть цветы, свечи и приятный, романтический свет, но цветы отменили, свечи отменили, и это… — он поднял кольцо в руках, слегка вздохнув, когда осмотрел неполированную поверхность, — Я хотел подарить тебе что-то гораздо лучшее, гораздо более красивое, чем это, но это кольцо… я хочу подарить тебе это кольцо как обещание, что я буду становиться лучше. Обещание, что ты для меня единственный, кого я когда-либо буду так сильно любить, и я надеялся, что если ты когда-нибудь почувствуешь сомнение во мне или неуверенность, ты посмотришь на это и запомнишь. Помни, что я люблю тебя. Помни, что мне тебя достаточно, — он закончил, его горло пересохло из-за нервной болтовни, и Хван почти забыл дышать, ожидая, когда Сынмин заговорит. Тишина, которую он получил в ответ, была громкой. И тяжелой. Такой тяжелой, что Хенджину показалось, что он попал в вакуум, где даже не мог слышать звук собственного учащенного сердцебиения. Секунды прошли в тишине, или, может быть, это были минуты, и как раз перед тем, как Хенджин почувствовал, что вот-вот упадет в обморок от нервозности, пальцы Сынмина, которые он держал, сжались в кулак. — Ты гребаный идиот. Хенджин вздрогнул от ярости, прозвучавшей в голосе Сынмина, но прежде чем он смог поднять взгляд, чтобы оценить выражение лица Сынмина, тот схватил его обеими руками за воротник, поднял и прижал к стене одним быстрым движением, от которого у Хенджина закружилась голова. Его пальцы рефлекторно сжались на кольце в его руках, в то время как глаза расширились от нервного ожидания, пытаясь заглянуть за пелену гнева, покрывающую лицо Сынмина. — Ты… ты такой идиот, — сердито прошептал Ким, его пальцы сжались на воротнике Хенджина, как будто ища якорь для своих рассеянных мыслей, в то время как его разум онемел, подавленный волной эмоций, требующих его внимания. Не прошло и получаса с тех пор, как он бросился на поиски Хенджина, и Сынмин чувствовал, что получает душевный удар от всего, что произошло с тех пор. Он был выброшен из сна в кошмар, а затем снова перенесен в сон, и все это казалось таким нереальным, каждая секунда этого. — Ты не мог сказать мне об этом раньше? — он продолжил, губы начали дрожать, когда тяжесть того, что он сделал, легла на его плечи. — Я спрашивал тебя, я просил тебя объяснить, а ты просто… — Это должно было стать сюрпризом, — Хенджин ответил тихим голосом, его слова были слабой попыткой поддержать свою позицию. — Я… я собирался сказать тебе, но потом ты сказал, что ты… и я просто… Сынмин собирался выброситься с балкона. Но перед этим он собирался сначала сбросить с балкона Хенджина. — Я собираюсь убить тебя, — он прошептал со всей серьезностью, даже когда из его глаз потекли слезы, единственный выход для всех эмоций, бушующих внутри него. И в течение следующих двух секунд, прежде чем Сынмин смог даже остановить себя, он снова сломался. Дважды за полчаса. Все из-за Хенджина. Все потому, что Хенджин свел его с ума. Совершенно сумасшедший. — Ты такой идиот, — Ким задохнулся, едва способный произносить слова, когда на него нахлынули стыд и смущение, на которые он никогда не думал, что способен испытывать, и Сынмин склонил голову на грудь Хенджина, когда слезы потекли по его щекам бесконечным ливнем, как погода на улице. Он был идиотом. Сынмин был гребаным идиотом, который не заслуживал той безусловной любви, которую Хенджин продолжал изливать на него, он занимался самобичеванием, был совершенно безумным и явно не подходил для отношений, как нормальный человек. Потому что Ким явно не был нормальным. Он почувствовал, как руки Хенджина обвились вокруг его спины, сначала немного нерешительно, прежде чем они сжались сильнее, окутывая его дрожащее тело теплым коконом. Но от этого действа его щеки только сильнее запылали от стыда, когда воспоминания о последних получасе вспыхнули в его мозгу, с основными моментами и комментариями к моментам крайнего безумия. То, как Сынмин вытащил Хенджина из закусочной, то, как он заставил Хвана стоять под дождем и требовал ответов, то, как Ким обвинил старшего в безумных поступках. Ему было стыдно за все это. Ему было стыдно за то, что он когда-либо подозревал Хенджина в любви к нему. — Я серьезно собираюсь убить тебя. Ты такой идиот, — сказал Сынмин, всхлипывая и поскуливая, как раненый пес, в объятиях Хенджина, и новая волна слез навернулась на его веки, когда он почувствовал, как руки Хвана скользят по его спине, прикосновение успокаивающее и сильное. — Мне жаль. Я знаю, мне жаль, — Хенджин ответил, повторяя слова снова и снова, пока его губы касались виска Сынмина, его волос, его лба, везде, где только могли. Ким прикусил губы, пытаясь унять дрожь, когда тихие слезы снова потекли из его глаз. Ему было так стыдно и пристыженно, что он знал, что никогда больше не сможет встретиться взглядом с Хенджином. Сынмин был так зол и разочарован собственным разумом, что ему захотелось стукнуть им о какую-нибудь твердую поверхность и навсегда сделать его бесполезным. В конце концов, какой смысл быть таким «умным» и «рациональным», если он собирался продолжать вести себя неуверенно и ставить под угрозу все хорошее в своей жизни? Но больше всего Сынмин чувствовал такое облегчение и такое счастье, такое счастье, что ему казалось, что он рухнет на землю и никогда не встанет, если отпустит воротник Хенджина. Было ли вообще возможно быть таким счастливым в реальной жизни? Было ли вообще возможно быть таким счастливым с кем-то? Ему казалось, что Ким во сне, в причудливой фантазии, которая исчезнет, как только он откроет глаза. Но Сынмин знал, что все это было по-настоящему. Потому что Хенджин был твердым и сильным в его руках. Потому что Хван никуда не собирался уходить. Потому что Хенджин любил его, и он отвечал ему взаимностью. — Прости, мне так жаль, я… — Сынмин начал снова, шмыгая носом и пытаясь сморгнуть выступившие на глазах слезы, не отрывая взгляда от мокрых пятен на темной толстовке Хенджина. — Мне так жаль, я сошел с ума, и я… я просто сожалею. Ты должен просто оставить меня и… Рука Хенджина на его талии напряглась, немедленно заставив его замолчать, и в следующее мгновение Сынмин обнаружил, что прижат к стене, прижавшись щекой к руке Хенджина, заставляя его встретиться с ним взглядом. — Скажи это снова, малыш, — сказал Хенджин, морщинки в его глазах стали жестче, как будто вызывая Сынмина произнести эти слова снова. Ким сглотнул, отводя свой водянистый взгляд от расширенных и темных радужек Хенджина, в то время как его сердце быстро колотилось в груди, без сомнения, слышное старшему. — Я… я просто… — начал Сынмин, не сводя глаз с пары кроссовок у двери. — Ты видел меня, я сумасшедший, чрезмерно ревнивый и такой неуверенный в себе, я… я не заслуживаю твоей… Прежде чем он смог завершить эту пессимистичную самооценку, пальцы Хенджина переместились к его затылку, и в следующее мгновение старший притянул его к себе для поцелуя, такого глубокого и обжигающего, что все его слова, все его мысли и все его чувства неуверенности в себе и ненависти к себе улетучились в небытие. На этот раз поцелуй не был нежным. Вряд ли. Но вопреки ожиданиям Сынмина, в нем не было ни гнева, ни раздражения, которые Хенджин должен испытывать после того, как стал свидетелем безумия Кима. С каждым нажатием и скольжением влажных, мягких губ Хенджина по его собственным, Сынмин чувствовал только любовь и облегчение, и когда язык Хвана провел по его нижней губе, приоткрывая рот, прежде чем скользнуть внутрь, Сынмин мог почувствовать весь голод и желание, которые Хенджин испытывал к нему. Только к нему. Действия Хвана были безудержными, лишенными всякого внимания и заботливости, которые он обычно проявлял, когда тот крепче обнял Сынмина за талию, в то время как другая его рука запуталась во влажных волосах Кима, чтобы притянуть его ближе. Чувство того, что тебя так сильно хотят — чувство того, что тебя так сильно любят — было ошеломляющим, завладевая всеми ощущениями Сынмина, и он поддался этому чувству, позволив Хенджину поглощать его и любить так сильно, как он хотел. Однако, с более практической точки зрения, Сынмину быстро стало ясно, что он потеряет сознание от недостатка кислорода, если Хенджин продолжит целовать его таким образом, и когда Ким задержал дыхание настолько долго, насколько это в человеческих силах, он слегка толкнул Хенджина в плечи, давая ему знак остановиться. Хван немедленно прервал поцелуй, и Сынмин ахнул, глубоко и быстро вдыхая, чтобы впитать весь кислород, которого так не хватало его организму. Его ноги были как желе, неспособные удерживать его в вертикальном положении, но Хенджин поддержал его, прежде чем он смог споткнуться, обхватив его обеими руками, прежде чем они соприкоснулись лбами. — Это не те слова, которые я хочу услышать от тебя. Не сейчас. Никогда, — Хенджин прошептал, тяжело дыша, когда оторвал взгляд от приоткрытых губ Сынмина, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. — Пожалуйста, пожалуйста, скажешь это еще раз? Что ты сказал ранее? Сынмин сглотнул, снова покраснев от стыда, когда вспомнил, как он признался Хенджину. Он не так хотел это делать. Хенджин не заслуживал такого признания. У Кима была написана речь, наполненная искренними словами и эмоциями, которая до сих пор хранилась под одним из его блокнотов. Он должен был выглядеть симпатичным и любящим, когда, наконец, расскажет Хенджину все, как сильно он любил его и как много Хенджин значил для него сейчас. Вместо этого он дрожал, как утонувший щенок, посреди дороги, плача и крича на Хенджина, его слова признания переплетались с обвинениями и подозрениями, как хаотический шторм. Тем не менее, он провел пальцами по щекам старшего, обхватил его подбородок своими руками и, наконец, посмотрел на него. Посмотрел на обнадеживающую улыбку, тронувшую уголок рта Хенджина, пока он ждал ответа. Посмотрел на влажные щеки, покрытые розовым и красным, которые разгорались от его прикосновений. Посмотрел в темные, смягченные глаза, которые светились теплом и любовью. И когда Сынмин, наконец, произнес эти слова мягким, неуверенным шепотом, он испытал исключительное удовольствие, наблюдая, как каждая из этих черт загорается, как карусель в парке развлечений, отражая переполняющую его радость. — Пожалуйста, скажи это еще раз, — попросил Хенджин, облегчение и счастье, нахлынувшие на него, были очевидны в его широкой улыбке и мерцающем блеске глаз. Он сглотнул, поднял руку, чтобы откинуть волосы Сынмина назад, прежде чем провести пальцами по изгибу уха младшего, вниз по линии подбородка, по раскрасневшимся щекам, повсюду. Спустя столько времени, после того, как он тосковал по Сынмину и был полностью уверен, что будет заниматься этим вечно, Хенджин наконец-то мог смотреть на Сынмина столько, сколько хотел. Наконец-то он мог прикасаться к Сынмину, сколько хотел. Наконец-то он мог любить Сынмина, сколько хотел. Хенджин наконец нашел это. Свою любовь. И он не собирался отпускать ее. Никогда. — Я люблю тебя, — Сынмин повторил, его голос был немного громче, чем в прошлый раз, но все еще мягкий, все еще нерешительный, и он крепче сжал плечи Хенджина, прежде чем продолжить, — Я так сильно люблю тебя, я люблю тебя, и прости, что так поступил… — Я тоже люблю тебя, Сынмин-а, — Хенджин улыбнулся, прежде чем вздохнуть с облегчением и прижаться губами к мягкой, влажной коже под глазами Сынмина. — Прости, что заставил тебя так много плакать и причинил тебе такую боль. Прости. Я люблю тебя… я люблю тебя и клянусь, что больше никогда тебя не подведу. Никогда. Сынмин покачал головой, слеза выкатилась из его глаза, даже когда Хенджин поцеловал его в кончик носа. — Ты никогда не подведешь меня, Хенджин. Ты просто такой идеальный и так добр ко мне, и… — он сделал паузу, слегка шмыгнув носом, …а я сумасшедший. Я позволю нам обоим разрушить… Хенджин прижался губами ко рту Сынмина, заставляя его замолчать еще раз, прежде чем откинуться назад через несколько секунд, демонстрируя широкую, невыносимую ухмылку. — Ты не дашь мне сказать? — спросил Сынмин, поджимая губы и смаргивая слезы с глаз, чтобы посмотреть на Хенджина как следует. — Нет, — Хенджин покачал головой. — Если то, что ты хочешь сказать, состоит не из трех слов, не начинается на «Я», не заканчивается на «тебя» и между ними нет слова «любовь», я не хочу это слышать. — Но… — начал Сынмин, но рот Хенджина снова накрыл его рот, заглушая поток протестов, которые были готовы сорваться с его языка. — Не то, что я хочу услышать, — прошептал Хенджин прямо в рот Сынмину, его тон был немного упрекающим и намного более высокомерным, как будто знание того, что Ким любит его в ответ, сделало его непобедимым, способным на невероятные подвиги. Возможно, так и было. — Ты действительно не… — начал Сынмин, почти закатив глаза, когда губы Хенджина снова прижались к его губам. Язык Хвана немедленно скользнул по его приоткрытым губам, лениво двигаясь во рту так, что дрожь и искры пробежали по каждому дюйму тела Сынмина и сделали его неспособным соответствовать нежному, но неумолимому темпу поцелуев Хенджина. Через некоторое время старший отстранился, широко улыбаясь, как будто это не он только что превратил Сынмина в бездыханное месиво, и потеря его рта отозвалась физической болью внутри Сынмина, настолько сильной, что он почти начал говорить что-то снова, просто чтобы Хенджин снова заставил его замолчать. — Я люблю тебя, Сынмин-а. К этому моменту Хенджин знал Сынмина достаточно, чтобы понять, что тот пытался сказать, но Хенджин не хотел больше слышать никаких извинений или слов самоуничижения от Кима. Прямо сейчас и навсегда он хотел, чтобы они двое были счастливы — счастливы и довольны друг другом — и перестали беспокоиться обо всем, что могло пойти не так, или обо всем, что пошло не так между ними. Ему было все равно. И он хотел, чтобы Сынмина это тоже не волновало. — Я не сержусь на тебя, — Хенджин ответил на незаданный вопрос Сынмина, наклонившись вперед, чтобы потереться их носами друг о друга, прежде чем убрать одну руку Кима со своего плеча, чтобы поцеловать костяшки пальцев. — И я надеюсь, что ты тоже на меня не сердишься. Я имею в виду, все в порядке, даже если ты сердишься. Тебе полностью позволено злиться на меня после всего этого. Но ты знаешь, я сейчас самый счастливый человек в мире. И ты — причина этого счастья. Ты решил дать мне шанс, и я обещаю, что стану тем, кем ты будешь гордиться, выставляя себя напоказ в качестве своего парня… — Хенджин сделал паузу, немного удивленный, когда почувствовал, что его голос прерывается, и он прочистил горло, надеясь закончить, прежде чем сломается, — …и я люблю, люблю, так сильно люблю тебя, Сынмин. Его глаза были водянистыми, когда они изогнулись в улыбке, его взгляд был немного удивленным. Медленно расплываясь от непрошеных слез, он еще раз поцеловал руку Сынмина, прежде чем посмотреть прямо в стеклянные глаза Кима. — А теперь, пожалуйста, поцелуешь меня, пока я не начал плакать? Должен предупредить тебя, я очень некрасивый плакса. И затем, подобно первым лучам солнца после зимнего утра, улыбка, наконец, растянулась на губах Сынмина, и он протянул руку, взяв лицо Хенджина в ладони и нежно проведя подушечками больших пальцев по влажным уголкам под глазами Хвана. У прошлого Сынмина, вероятно, случился бы инсульт, если бы он узнал, что три месяца спустя он будет вот так обнимать Хенджина после того, как влюбился в него. После того, как он сделал то, от идеи чего его всегда тошнило. Нынешнему Сынмину было все равно. Настоящий Сынмин только приблизил лицо Хенджина ближе и прошептал: — Прости. — Мне тоже жаль, — ответил Хван, дыша в рот Сынмина, когда их носы потерлись друг о друга. Сынмин сделал несколько глубоких вдохов, избавляясь от всей своей неуверенности и нервозности, по крайней мере, на некоторое время, прежде чем, наконец, прижаться губами к губам Хенджина. Прямо как в первый раз. Но, как и в первый раз, он не паниковал и не беспокоился о реакции Хенджина. Потому что он знал, что Хван поймает его. Сынмин почувствовал, что Хенджин улыбается в ответ на поцелуй, его руки сжались вокруг талии младшего, что заставило его улыбнуться шире и рот Хенджина тоже. Понятно, что все эти улыбки и хихиканье привели к очень неуклюжему поцелую, сопровождавшемуся немалым соприкосновением носов и стуком зубов, но оно того стоило. Это всегда стоило бы того.

***

Часом ранее.

Вопреки твердому убеждению мистера Пака, профессора искусств, что Джисон страдал хроническим и постоянным случаем неадаптивных мечтаний наяву, были редкие случаи, когда Хан демонстрировал полную сосредоточенность, его внимание было сосредоточено исключительно на стоящей перед ним задаче. Например, были времена, когда он был настолько погружен в исправление определенного аспекта своих эскизов или картин, что, казалось, ничто другое не имело значения, кроме графитовых линий и красочных оттенков. Времена, когда он был поглощен тем, что набивал себе лицо чем-то настолько вкусным, что, казалось, ничто не имело значения, кроме вкуса клейкого сыра или сладости острого соуса. Сейчас были не те времена. Он даже не знал, как долго сидел здесь, задумчиво водя карандашом по учебнику истории искусств, и чуть не вскочил со стула от удивления, когда кто-то похлопал его по плечу. — Эй… — начал Феликс, слегка нахмурившись, когда увидел капельки пота, блестящие на лбу Джисона, — …ты в порядке? — Да, да, я в порядке, — ответил Хан, быстро протягивая руку, чтобы достать пару салфеток из коробки, которая лежала у его мольберта, прежде чем вытереть лицо. В последнее время это происходило часто, больше, чем когда-либо прежде. Его мозг останавливался в разное время дня, полностью замораживая его тело, как двигатель, в котором кончилось топливо, а когда, наконец, приходил в себя, Хан часто чувствовал, как по коже стекает холодный пот, особенно если кто-то пугал его прикосновением. Его кошмары поглощали реальность, и он не знал, как их остановить. Джисон даже не знал, хотел ли он их остановливать. — Хотя ты неважно выглядишь, — ответил Феликс, придвигая ближайший табурет, чтобы сесть рядом с Джисоном. — Разве тебе не следует вернуться в свою комнату и немного отдохнуть? — Я действительно в порядке, Феликс. Это просто стресс от сессии. — У нас есть только одна сессия, — указал Феликс, явно не купившись на слабое оправдание Джисона. — Ты беспокоишься об истории искусств? — Да, — Хан пожал плечами, скатывая салфетку в руках, прежде чем выбросить ее в корзину для бумаг рядом с собой. — В любом случае, что привело тебя сюда? Я не хочу сплетничать прямо сейчас. Феликс был печально известен на художественном факультете своей замечательной способностью собирать новости со всего университета, и по какой-то причине Джисон всегда оказывался втянутым в одну из его диких историй. Это раздражало настолько же, насколько и увлекало. — Я здесь не для того, чтобы сплетничать, — Феликс усмехнулся, прежде чем наклониться вперед на своем стуле, ухмылка расплылась по его лицу, когда он прошептал, — Кстати, когда вы стали так близки с Минхо-хеном? — Что? — спросил Джисон, его брови нахмурились в замешательстве, даже когда небольшая дрожь пробежала по его телу при упоминании Минхо. Прошло всего два дня с момента их похода в парк развлечений, но Джисон уже снова начал вытягивать шею и корректировать маршруты, надеясь где-нибудь мельком увидеть Минхо. В этот момент Джисону пришлось признать, что он влюблен, или, точнее, нездорово одержим — и Хан обнаруживал, что все глубже погружается в это чувство каждый раз, когда Минхо улыбался ему, махал рукой или даже смотрел в его сторону. Они оба были заняты — Минхо нужно было наверстывать упущенную неделю дисквалификации, а Джисону нужно было мечтать и учиться, — но Хан хотел проводить больше времени с Ли, чтобы Минхо был один на один в течение длительного периода времени, такого как их поездка в парк развлечений. Это был один из тех редких случаев, когда Джисон был полностью сосредоточен на том, что было прямо перед ним. Минхо. — Я имею в виду, — начал Феликс, казалось, не замечая тревожного оттенка красного, залившего уши Джисона, — вы, должно быть, близки, раз он стоит возле студии с пакетом закусок и спрашивает о тебе. Несколько часов или дней спустя Джисон, вероятно, съежился бы от смущения из-за скорости, с которой он вскочил со своего места, чуть не опрокинув при этом табурет, и он крепче сжал книгу в руках, пытаясь подавить волны предвкушения, захлестывающие его. — Он здесь? Сейчас? — Хан пытался говорить ровным голосом, но его вопрос не имел никакой реальной цели, поскольку его ноги уже двигались к двери, совершенно самостоятельно, в то время как он проклинал себя за то, что выбрал место так далеко от стеклянной двери. — Да, он спрашивал о тебе, но ты же знаешь, какой мистер Пак, — Феликс закатил глаза, на его губах появилась широкая понимающая улыбка, когда он последовал за Джисоном к двери. — Поэтому я сказал ему, что вытащу тебя… — Феликс порылся в карманах, прежде чем вытащить шоколадный батончик и помахать им перед лицом Джисона, — …и он дал мне это в знак благодарности. Джисон не слышал ни слова из того, что сказал Феликс, и не заметил ничего из того, что друг ему показывал. Если бы он это сделал, Хан, вероятно, немного приревновал бы Феликса, но опять же, было трудно чувствовать что-либо, кроме тепла и легкого головокружения, когда улыбка осветила лицо Минхо, как только он увидел Джисона. — Минхо-хен. Привет, — сказал Джисон, его рот сам по себе изогнулся в легкой улыбке, и он почувствовал, что немного запыхался, хотя прошел всего шагов десять, чтобы добраться до входной двери. — Привет, эм… Прости. Ты долго ждал? Кто… что привело тебя сюда? — Джисон-а. Привет. Я просто… — начал Минхо, рассеянно облизывая губы, которые внезапно стали сухими, прежде чем поднять пластиковый пакет, который держал в руках, с застенчивым выражением лица. — Я просто возвращался в свою комнату, и у меня в студии остались все эти закуски, так что я просто подумал, может быть, ты захочешь немного? Я тебя не потревожил или что-то в этом роде, не так ли? — Конечно, нет. Я… я рад тебя видеть, — сказал Джисон, его щеки мгновенно вспыхнули от тепла, и он оторвал взгляд от лица Минхо, чтобы взглянуть на сумку в своих руках. Он чувствовал себя немного голодным с тех пор, как отказался от обеда ранее, и теперь при виде всех этих рыбных пирогов, пирожных и закусок из соленых водорослей в животе у него урчало так, что это становилось трудно скрыть. — Вам разрешено хранить все эти закуски в вашей студии? У мистера Пака случается легкий инсульт каждый раз, когда он видит, как мы здесь что-то едим. — Да, нам разрешено всегда иметь при себе что-нибудь съедобное. Студенты-архитекторы, как правило, часто бывают голодны, — Минхо нервно хихикнул, молча молясь, чтобы Джисон не смог обнаружить ложь, которую он только что произнес. Ему не нравилось лгать Джисону о таких мелочах, но он знал, что Хану определенно было бы неловко, если бы он узнал, что Минхо помчался в круглосуточный магазин на другой стороне кампуса, чтобы купить все это. Он откашлялся, протягивая пакет Джисону. — Ты можешь взять все, что захочешь, или даже все это. — Могу я что-нибудь взять? — спросил Феликс, пододвигая пакет к себе, и пожал плечами, когда Джисон посмотрел на него со странным выражением. — Что? Я голоден. — Да, конечно. Угощайся, — ответил Минхо, снова переводя взгляд на лицо Джисона, пока Феликс рылся в пакете в поисках своих любимых закусок. Хан все еще выглядел таким же красивым, как всегда, но едва заметного намека на темные тени под его глазами было достаточно, чтобы заставить Минхо немного поволноваться. Ладно, много. — Джисон-а, ты… ты в порядке? — Это то, о чем я продолжаю его спрашивать, — ответил Феликс, доставая пачку картофельных чипсов вместе с булочкой. — В последнее время он все время отстраняется, а потом начинает потеть, стоит тебе только прикоснуться к нему. Непреодолимое желание ударить Феликса охватило Джисона, особенно когда морщины беспокойства на лице Минхо стали еще глубже, но за этим желанием быстро последовала волна смущения, когда Джисон махнул обеими руками в пренебрежительном жесте. — Ничего страшного, Минхо-хен. Это просто экзаменационный стресс, ничего больше. Я просто переживаю из-за экзаменов, — судя по хмурому выражению лица Минхо, он знал, что Ли не купился на его ложь, но прежде чем Минхо успел ответить, Джисон сменил тему. — Итак, ты сейчас возвращаешься в свою комнату? Я думал, ты каждый день засиживаешься допоздна. Озабоченное выражение на лице Минхо не исчезло, он кусал губы, в сотый раз желая, чтобы был какой-нибудь способ помочь Джисону преодолеть все это. Он хотел забрать Джисона и убежать — куда-нибудь далеко-далеко, — где призраки прошлого Хана не смогли бы до него добраться. Джисон явно не хотел рассказывать ему об этом, и он не хотел давить на это, поэтому Минхо вздохнул, единственное, что он мог сделать, и улыбнулся Феликсу, когда тот ушел с кучей закусок, прежде чем ответить Джисону: — Да, я обычно возвращаюсь поздно, но Хенджин сказал мне — на самом деле спросил меня — могу ли я оставить комнату пустой на вечер, так что я просто собираюсь вернуться и забрать своих кошек и поискать место для ночлега. Он не говорил мне об этом, но он планирует кое-что для Сынмина. — Правда? — ответил Джисон, легкое замешательство на мгновение промелькнуло на его лице, прежде чем понимающая ухмылка тронула его губы. — Конечно, — тихий смешок слетел с его губ, когда он покачал головой, чувствуя легкое головокружение от имени Сынмина. Было так трудно снять вечный покров нервозности, свисающий с плеч Сынмина, и убедить его, что он поступил правильно, признавшись наконец в своих чувствах к Хенджину, даже если это было не в заранее написанной речи. Справедливости ради, Ким признал, что его мозг не работал, когда он был рядом с Хенджином, и у Джисона не было выбора, кроме как согласиться отредактировать речь, поскольку он также оказался в аналогичном затруднительном положении перед Минхо. Нравится сейчас. — Итак, эм… где ты собираешься переночевать сегодня вечером? — спросил Джисон, прочищая горло, чтобы казаться беспечным, как будто он не только что задал немного навязчивый вопрос. Минхо пожал плечами, теребя пластиковый пакет. — Наверное, с моим одноклассником Чону. Его соседа по комнате сегодня вечером нет в городе, поэтому он предложил мне свободную кровать. В любом случае, это всего на одну ночь. — Да, да. В любом случае, это только на одну ночь, — повторил Джисон, чувствуя себя немного странно из-за того, что Минхо спит с одноклассником. Он разговаривал с Чону, возможно, однажды, когда посещал Архитектурную студию, и тот показался ему милым парнем, постоянно ухмыляющимся, как Феликс, но по какой-то причине Джисону не понравился образ Минхо, спящего в чужой комнате. Знал ли Чону, что Минхо мучают кошмары? Знал ли Чону, что, держа Минхо за руку, он успокоится? Знал ли Чону, что Минхо удовлетворенно вздохнет, если он проведет пальцами по волосам Минхо? Вероятно, нет. И Джисон не хотел, чтобы кто-нибудь знал об этих вещах. Возможно, именно поэтому он сделал то, что сделал дальше. Из яростного желания защитить. Из нездорового собственничества. Из отчаянной нужды. — Минхо-хен, — сказал Джисон, протягивая руку, чтобы нежно провести пальцами по руке Ли, глядя на него блестящими глазами. — Поспи со мной сегодня вечером. Пожалуйста?