Пока мы не найдем любовь.

Выросший в одном из самых шумных районов одного из самых шумных городков страны, фраза «комфортная тишина» всегда была чем-то вроде противоречием в жизни Сынмина. Утешением был постоянный звон посуды и грохот выдвигаемых шкафов на кухне, обычно сопровождаемый криками матери, и утешением были твердые шаги отца, скрипящие половицы, когда он метался из одной комнаты в другую в их двухэтажном доме в поисках чего-то, что могла найти только мать Сынмина. Утешением было бесконечное общение его родителей из одного угла дома в другой, темы, казалось бы, обыденные, но, по-видимому, интересные только им двоим, и утешением было случайное бренчание гитарных струн, вплетающее ритмичную мелодию во весь этот шум, пока его брат репетировал новую песню в своей комнате на чердаке, надеясь добиться расположения кого-то, кого он только мельком видел в продуктовом магазине, и теперь утешение было еще и в бессвязном лепете и хихиканье его сестры, когда она ползала по всему их дому. С другой стороны, долгие периоды молчания казались чистым листом, ожидающим, когда все страхи и неуверенность Сынмина будут запечатлены при малейшем намеке на трещину в его ментальном барьере. Это было причиной, по которой он всегда старался занять себя: писательством, книгами, учебой и репетиторством. Абсолютная тишина — акт ничегонеделания — никогда не была для него «комфортной», будь то в одиночестве или в компании других. До сих пор. Было трудно определить, как долго они лежали на диване, окутанные пузырем мирной тишины, и только слабый стук их сердец эхом отдавался в ушах. Возможно, прошли минуты, а может, и часы. Издалека ничто в их положении не выглядело комфортным. Диван оказался тесноват для двоих, что вынудило Хенджина прижаться всем телом к Сынмину и положить голову ему на плечо. Их ноги переплелись, пальцы ног соприкасались друг с другом в поисках тепла и уверенности, и Сынмин позволил своим пальцам пробежаться по волосам Хвана, царапая ногтями кожу головы Хенджина именно так, как ему нравилось. Лишенная фирменных заигрываний старшего, раздраженных ответов Сынмина и их обычных препирательств и поддразниваний, тишина, окружающая их, была похожа на неизведанную территорию, ожидающую, чтобы ее исследовали и раскрыли, но у Сынмина уже было идеальное слово для этого. Навсегда. Может быть, в этом и заключалась суть навеки, может быть, из-за этого люди теряли рассудок и вели войны. Чтобы в конце дня они могли лежать в чьих-то объятиях и чувствовать все, несмотря на то, что абсолютно ничего не делали. Он мог бы остаться так навсегда. — Я мог бы оставаться так вечно, — тихо прошептал Сынмин, и его губы изогнулись в слабой улыбке, когда он наслаждался плавным переходом своих мыслей в речь, без обычного чувства неловкости, выступающего препятствием. Еще один побочный продукт пребывания в объятиях Хенджина. Ким почувствовал улыбку старшего на своей коже, за которой последовало нежное прикосновение мягких губ к его шее, прежде чем Хенджин приподнялся на локте, чтобы посмотреть на него. Его взгляд все еще был влажным, глаза слегка опухли и были обведены розовыми и красными пятнами, и Сынмин протянул руку, чтобы провести пальцами по щекам Хенджина, спрашивая, — Ты в порядке? — Ага. Полностью, — ответил Хван, осознав правду, стоящую за его мгновенным ответом, только после того, как он произнес это вслух. Несмотря на то, что неожиданная и совершенно нежелательная встреча с отцом выбила его из колеи, он едва мог сдерживать охватившую его ярость, прямо сейчас, когда наклонился, чтобы прижаться губами к слегка припухшим губам Сынмина, он чувствовал себя совершенно нормально. Точно так же, как Ким признался несколько минут назад, он мог бы оставаться так вечно. Ему больше ничего и никто не был нужен. — Я сожалею о… — начал Сынмин, тихо вздохнув, и рассеянно поерзал на диване, чтобы унять легкую боль в спине, прежде чем извиняюще улыбнуться Хенджину. — Нам следовало сразу же приехать в отель, а не… вместо того, чтобы идти туда. — Осторожнее со словами. Я могу неправильно понять, — Хенджин дразнил, и игривости его певучего голоса было достаточно, чтобы кровь прилила к щекам Сынмина, и младший обвил руками шею Хенджина, пробираясь пальцами по мягким прядям, когда Хван наклонился, чтобы уткнуться лицом в плечо Сынмина. — Тебе не за что извиняться, — голос старшего был нежным, но твердым, его слова теплым трепетом омывали обнаженную кожу Сынмина, за ними следовало опьяняющее ощущение его губ, когда они прижимались к нижней части подбородка. — Пицца была чертовски вкусной, — Хенджин продолжил, его большой палец описывал круги по боку Сынмина, и он чмокнул его в уголок рта, прежде чем взглянуть на него с ленивой улыбкой на губах. — И ты тоже. Беззаботный тон голоса Хенджина приобрел слегка хрипловатый оттенок, приправленный тонкими намеками на желание, которое всплыло той ночью в его комнате, и у Сынмина перехватило дыхание, его разум разрывался между тем, поддаться эйфории, пробегающей по его телу с каждым нежным поцелуем и укусом, которыми Хенджин продолжал украшать его кожу, или попытаться вырваться из дымки блаженства, окутывающей все вокруг. Его рациональные суждения прервались, когда тело Хенджина слегка прижалось к его собственному. — Хенджин. Я… — начал Сынмин, но остальные его слова превратились в хриплый вздох, как только он почувствовал, как губы старшего посасывают его шею, зубы задевают уже покрытую синяками кожу в ложбинке на его горле, и Сынмин почти растаял в объятиях Хенджина в ответ на горячие круги, которые вскоре после этого прочертил язык. — Да, детка? — подсказал Хенджин, ухмыляясь про себя, когда Сынмин заерзал в его объятиях, и игриво чмокнул Кима в щеку, прежде чем откинуться назад, чтобы с обожанием посмотреть на румянец, покрывающий все лицо младшего, придающий ему почти потусторонний блеск. — Я просто… я хочу кое-что сказать… сначала, — Сынмин ответил тихим голосом, чувствуя себя немного виноватым из-за того, что подтолкнул Хенджина к его предыдущему заявлению, несмотря на то, что не обладал даже каплей мужества и уверенности, необходимых для того, чтобы пройти через это. После всего, что произошло — их внезапный отъезд из пиццерии, болезненная конфронтация с отцом Хенджина, Хван, слабеющий в его объятиях — он почти забыл обо всей этой истории с отелем. Теперь, когда они на самом деле были в гостиничном номере, или, скорее, в очень роскошных апартаментах, и он лежал на диване, а Хенджин нависал над ним, Сынмин почувствовал, как в плотине, сдерживающей поток паники и нервозности, угрожающий завладеть всеми его мыслями, образуются трещины. Небольшая часть этого была его обычным, вездесущим беспокойством; в конце концов, он остро осознавал собственную неопытность и неуклюжие навыки в области доставления или получения удовольствия, но большая, подавляющая часть его беспокойства была из-за Хенджина. Нет — о Хенджине. Понятно, что брови Хвана изогнулись в немом вопросе в ответ на этот двусмысленный ответ, и после нескольких секунд молчания, в течение которых Хенджин ждал, что Сынмин уточнит, а Ким пытался собрать свои беспорядочные мысли в одно связное предложение, Хенджин смиренно выдохнул, прежде чем осторожно поднять младшего на руки. Он подвинулся на диване так, что его спина упиралась в подголовник, а Сынмин надежно устроился у него на коленях, свесив ноги с одной стороны. — А теперь скажи мне. О чем ты хочешь поговорить? — спросил Хенджин, теплая улыбка растянулась на его губах, когда рука скользнула по обтянутому джинсами бедру Сынмина, движения успокаивающие и наполненные уверенностью. — Пожалуйста? Искренняя просьба в словах Хенджина заставила Сынмина тяжело сглотнуть, и он прикусил губу в нерешительности на секунду или две дольше, пока его пальцы теребили узел галстука Хенджина. После того, как он убедился, что установил мировой рекорд по самому долгому времени отклика среди всех существующих людей, Сынмин прочистил горло, прежде чем выпалить в спешке: — Я хочу, чтобы наш первый раз вместе стал хорошим опытом для нас обоих, — ошеломленная тишина встретила его слова, заставив его густо покраснеть, как будто он только что выкрикнул эти слова по национальному телевидению перед миллионами людей, вместо того, чтобы попытаться вести совершенно нормальный, зрелый разговор со своим совершенно серьезным, понимающим парнем, который наверняка подошел бы к этой теме со всем спокойствием и торжественностью, которых это заслуживало. Прежде чем Сынмин смог даже мельком взглянуть на лицо Хенджина и оценить ситуацию, удивленный взрыв смеха раздался у него в ушах, разрушив все его молитвы о нормальности. — Только в первый раз? — Хван ухмыльнулся, пошевелив бровями, и череда мягких смешков снова сорвалась с его губ в ответ на обиженную гримасу на лице Сынмина. Наклонив лицо, он запечатлел быстрый поцелуй, чтобы разгладить складку на этих мягких губах, прежде чем отстраниться и прошептать, — Боже, ты самый милый. — Я знал, что ты не воспримешь это всерьез… — Почему ты думаешь, что это не будет хорошим опытом для нас обоих? — спросил Хенджин, его расслабленный тон отошел на второй план, уступив место оттенку серьезности, на который, он знал, надеялся Сынмин. Хван нежно сжал талию Кима, побуждая его оторвать взгляд от узла своего галстука, прежде чем продолжить нежным шепотом, — Поговори со мной, детка. Расскажи мне, что происходит в твоей голове. Нерешительное хмурое выражение появилось на лице Сынмина еще на несколько секунд, но оно сменилось нежной улыбкой, когда Хенджин протянул руку, чтобы разгладить морщинку между его бровями, без сомнения пытаясь снять напряжение с его разума. Черпая немного силы в постоянном давлении руки Хенджина на его талию, Сынмин глубоко вздохнул и, наконец, ответил: — Я… я не хочу, чтобы ты заставлял себя делать что-то, чтобы мне было хорошо, только из-за той глупости, которую я сказал ранее. После всего, что произошло сегодня, я бы предпочел, чтобы ты потратил это время на отдых. Я имею в виду… это не значит, что я не хочу заниматься этим с тобой, но… — Сынмин сделал паузу, на мгновение сжав губы, когда жар пробежал по его затылку от его собственных слов, прежде чем тихо прошептать, — Я хочу, чтобы ты поставил свое счастье и комфорт на первое место, вот и все. Эти слова заставили Хенджина замолчать, как раз когда что-то влажное начало покалывать в уголках его горящих глаз, и он выдохнул, быстро моргая, чтобы сдержать внезапный, нежеланный поток слез, собравшийся на его нижних веках. Боже, он вел себя сейчас так некрасиво. Он должен был флиртовать и успокаивать Сынмина, но вместо этого, он, сдерживал свои слезы, как сентиментальный идиот. Снова. Но этих слов — этих простых слов — было достаточно, чтобы его сердце стало в несколько раз больше, чем было всего несколько секунд назад. В конце концов, он так привык доставлять удовольствие и получать взамен пустые обрывки любви, что никогда не задумывался о том, что во всех его предыдущих отношениях никто никогда не спрашивал его, хотел ли Хенджин этого. Хван делал это, ему нравилось, но было несколько случаев, когда, если бы ему дали шанс, он бы этого не сделал. В этом также не было вины его партнеров; Хенджин мог бы легко отказаться, но это было его дело, это было то, в чем он был хорош, и большая часть его всегда боялась быть брошенным из-за чего-то, что было полностью под его контролем. Когда о тебе так думали, когда тебя любили так безоговорочно, это казалось нереальным. Ужасающим. Прекрасным. По тому, как тревожно дрожали его губы, Хенджин знал, что все слова благодарности, всплывающие в его мозге, вероятно, станут искаженными и бессвязными, как только они слетят с его губ, поэтому он ответил единственно возможным способом. Протянув руку, Хван нежно потянул Сынмина за шею, чтобы захватить его губы своими, а другую руку положил на спину парня, пытаясь уменьшить и без того несуществующее пространство между их телами. Озабоченное выражение на лице Сынмина исчезло, когда он улыбнулся в ответ на поцелуй, понимая все, что пытался донести Хенджин, и его руки спустились с плеч Хвана, чтобы схватиться за лацканы его куртки, в то время как пальцы старшего скользнули в каштановые волосы Сынмина, накручивая и играя мягкими волнистыми прядями. Взрыв блаженства и эйфории, за которым теперь следует чувство мира и умиротворения, и который охватывал его тело каждый раз, когда он целовал или прикасался к Сынмину, был невероятным явлением, вероятно, за пределами известных научных знаний, и в такие моменты, как этот, когда Ким прижимался ближе, проводя нежными пальцами по изгибу уха старшего, Хенджин чувствовал, что, может быть, просто возможно — вселенная, в конце концов, не слишком его ненавидела. — Ты снова плачешь, — Сынмин вздохнул, как только они отстранились, и протянул руку, чтобы вытереть случайную слезинку, которая умудрилась скатиться по щеке Хенджина. — Обычно я не так эмоционален во время поцелуев, поверь мне, — Хенджин издал полушутливый смешок и поспешно вытер глаза, тыльной стороной ладони пытаясь затолкать остатки дождя внутрь. На лице Сынмина снова появилось хмурое выражение — на этот раз по совершенно другой причине — и Хенджин быстро ободряюще улыбнулся ему, прежде чем поспешить объяснить, — Это слезы счастья. Я просто очень, очень счастлив прямо сейчас. — Правда? Хенджин кивнул, взяв обе руки Сынмина в свои, и потер большим пальцем бусинки белого браслета, одновременно поглядывая на черный, обвивающий его собственное запястье. Черное и белое. Инь и Янь. Свет и тьма. Символ совершенной гармонии. — Я так счастлив с тобой прямо сейчас, и ты просто идеален для меня, — вздохнул Хенджин, его взгляд смягчился, когда он встретился со взглядом Сынмина, прежде чем скользнуть обратно к браслетам. — Я действительно хочу, чтобы тебе было хорошо, но я обещаю, что никогда не буду заставлять себя делать это. Не с тобой. Никогда с тобой, — направляя руки Сынмина обратно на свои плечи, Хенджин ухмыльнулся и продолжил, — Ты, любовь моя, заслуживаешь того, чтобы тебя лелеяли и любили всем сердцем, и я планирую сделать именно это. Я сказал тебе, что наедине ты весь мой. Глаза Сынмина немного расширились, его разум уже начал ломать голову над подтекстом, стоящим за словами Хенджина, и он громко сглотнул, отводя взгляд, чтобы дать себе минутку передышки от силы заразительной улыбки, осветившей лицо Хвана, но Хенджин воспользовался этим как возможностью наклониться вперед и прошептать на ухо Сынмину: — Но это не обязательно должен быть секс, понимаешь? Сынмин откинулся назад, облизывая сухие губы, прежде чем неуверенно спросить: — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду… — Хенджин растянул это слово, наслаждаясь моментом, поднимаясь с дивана с Сынмином на руках и осторожно опуская его на пол, прежде чем продолжить, — …совместное времяпрепровождение не всегда должно включать секс, верно? В конце концов, это только наше первое свидание, и у нас есть такое огромное пространство для самих себя на всю ночь, — объяснил Хенджин, указывая на обширное, ярко освещенное помещение, и в его карих глазах заплясал огонек возбуждения, когда он взял Сынмина за руку и потащил его вверх по коротким ступенькам в конце гостиной в сторону кухни, расположенной через короткий коридор. — Если хочешь, я могу приготовить для тебя что-нибудь необычное, и ты сможешь провести следующие несколько часов, с подозрением разглядывая мою вполне съедобную еду. Сынмин раздраженно рассмеялся, его глаза немного расширились, когда он последовал за Хенджином, рассматривая полированные гранитные столешницы и блестящие приборы, занимающие всю длину комнаты. Приготовление пищи никогда не было его хобби — для него это было занятием, вызванным скорее необходимостью, чем страстью, — но когда его взгляд скользнул по обширному пространству, Ким не мог не почувствовать головокружения от всех кулинарных возможностей, ожидающих его. Может быть, он научился бы правильно готовить во время семестровых каникул, и, может быть, когда у него появится собственное приличное помещение, Сынмин приготовил бы что-нибудь вкусненькое для Хенджина на кухне — не такой роскошной, конечно, и, возможно, немного более домашней — и они могли бы дополнить это хорошим дорогим вином по выходным и мороженым по будням. Это было бы не так уж плохо, не так ли? Сынмин украдкой взглянул на Хенджина, позволяя себе погреться в лучах такого возможного будущего, прежде чем решительно покачать головой. Он забегал вперед. — Кухня хорошая, — наконец сказал он, получив в ответ легкую недоверчивую усмешку, которая ясно сказала ему, что его простое замечание было неудачной попыткой скрыть откровенное изучение, которым он занимался всего несколько минут назад. — Конечно, кухня хорошая. Я знаю, твои лазерные глаза видят, что в холодильнике полно мороженого. — Здесь есть мороженое? — спросил Сынмин, уже направляясь к внушительному холодильнику из нержавеющей стали, расположенному в углу кухни и идеально гармонирующему с экзотической мебелью вокруг него. Но его поиски мороженого закончились, даже не начавшись, поскольку Хенджин неодобрительно прищелкнул языком, вытаскивая его из кухни обратно в коридор. — Мороженое у нас будет позже. Позволь мне сначала закончить экскурсию по пентхаусу. Сынмин вопросительно выгнул бровь, неохотно пристраиваясь рядом с Хенджином. — Ты, случайно, не бренд-амбассадор этой гостиничной компании? Почему ты так серьезно относишься к этому? — Нет, — Хенджин усмехнулся, закатывая глаза. — Но это пентхаус, и я хочу произвести на тебя впечатление. — Упоминание о холодильнике, набитом мороженым, было достаточно впечатляющим. — Именно поэтому экскурсия необходима, — ответил Хенджин, размахивая их рукой взад-вперед, пока они шли по короткому коридору. — Как только мы закончим весь тур, ты навсегда забудешь об этом дурацком мороженом. В словах Хенджина был намек на возмущение, что заставило брови Сынмина приподняться в изумлении. — Только не говори мне… — начал он, подходя ближе, чтобы заглянуть в лицо Хенджина, — …теперь ты ревнуешь меня к мороженому? — Ta-да! — воскликнул Хенджин, полностью игнорируя вопрос Сынмина, распахивая дверь главной спальни, открывая роскошный интерьер со всем колоритом, которого он требовал. Сынмин вынул ноги из комнатных тапочек, позволив пальцам ног зарыться в мягкий плюшевый ковер, который приветствовал каждый его шаг, и неожиданный жар пробежал по его лицу, когда его взгляд остановился на кровати королевских размеров с одной стороны комнаты, столбики кровати из черного дерева с выгравированными виноградными лозами, а в центре ее лежало мягкое постельное белье, пухлые подушки и роскошное пуховое одеяло, из-за которого для него было почти невозможно стоять на месте и не подбежать к кровати поперек, чтобы перепрыгнуть через все это. — Если ты хочешь, — начал Хенджин, выводя Сынмина из оцепенения, и, взяв его за плечи, повел дальше в комнату, — мы можем остаться здесь на всю ночь, разговаривая, или обнимаясь, или смотря фильмы, или украдкой поглядывая друг на друга. Или проделать все вышеперечисленное, — Хенджин круговыми движениями надавил большими пальцами на плечи Сынмина, давая ему время окунуться в приглушенное величие комнаты, прежде чем понизить голос до заговорщического шепота, — Здесь также есть прекрасная ванная комната. Если хочешь, мы также можем спланировать сложное ограбление и забрать все банные полотенца и шампуни. Их халаты особенно божественны. Сынмин нахмурился, взглянув на Хенджина сузившимися глазами. — Ты предлагаешь нам украсть вещи? Это так грубо. И неприлично. Хенджин пожал плечами. — Им не следовало использовать такую мягкую ткань для своих полотенец и прочего, если они не хотели, чтобы люди все это крали. Не моя вина. — Ты… крал вещи раньше? — Все мои банные полотенца и халаты привезены из отелей. Сынмин прижал руку ко рту, немного подавленный признанием Хенджина и еще больше гордостью, с которой Хван заявил о своем преступлении. — Мой парень — вор? — пробормотал Сынмин, отступая от Хенджина на шаг в полном шоке, прежде чем, наконец, спросить, — Разве ты не должен быть очень богатым? Почему ты крадешь вещи из отелей? — Я не очень богат, моя мать очень богата, — ответил Хенджин, сдерживая улыбку при виде потрясенного выражения на лице Сынмина, фальшивое притворство, легко различимое по искорке веселья, танцующей за шоком в его глазах. — Так твоя мама заказала это — для нас? — спросил Сынмин, и жар пробежал по всему его телу, когда Хенджин кивнул в ответ, не оставив ему выбора, кроме как спрятать лицо в ладонях. Мать Хенджина, которую он целых два месяца принимал за его сестру, не только знала об их отношениях, но даже забронировала для них отель на ночь. Боже, он был так смущен, что, вероятно, в любую секунду растаял бы горячей лужицей. — Почему ты так смущен? — Хенджин рассмеялся, отводя руки Сынмина от своего лица. — Моя мама любит тебя, может быть, даже больше, чем меня, и она провела лучшее в своей жизни время, поддразнивая меня по поводу бронирования отеля. Лишение меня всех карманных денег за следующий семестр, должно быть, сыграло огромную роль в том, что она получила удовольствие, — он добавил запоздало, и, словно по сигналу, румянец унижения медленно сошел с лица Сынмина, сменившись знакомой тенью вины. — Тебе не нужно было так много тратить на меня, — сказал Ким, рассматривая роскошь спальни с совершенно новой точки зрения. — Чем ты собираешься заниматься в следующем семестре? — Я собираюсь слоняться без дела, — гордо заявил Хенджин, вызвав удивленный смех Сынмина. — Что? — Ага. В следующем семестре, ты должен позаботиться обо мне, — заявил Хенджин, обнимая Сынмина за талию, чтобы притянуть его ближе. — Я собираюсь использовать твое моющее средство, твою зубную пасту, твои духи и все продукты, входящие в твою интенсивную программу ухода за кожей. — У меня нет «интенсивной программы ухода за кожей», — Сынмин процитировал эти слова, но Хёнджин лишь помахал пальцем перед его лицом, покачав головой в знак отрицания. — Сейчас ты можешь лгать сколько угодно, но все твои секреты будут раскрыты в следующем семестре, — Хенджин кивнул сам себе, абсолютно уверенный, что он обнаружит происхождение притягательного запаха и нежной кожи Сынмина, несмотря на замешательство, исказившее лицо младшего. — В обмен, — добавил Хван, убирая руки с талии Сынмина, чтобы снова потянуть за его пальцы, — Я компенсирую тебе свою превосходную стряпню. — По-моему, звучит заманчиво, — Сынмин напевал, издавая восхищенный звук в глубине горла, и позволял Хенджину тащить его куда он хочет, как бы тот ни хотел. — Значит, больше никаких свиданий в пентхаусе? — Больше никаких свиданий в пентхаусе, — подтвердил Хенджин, разочарованно вздыхая и пытаясь сдержать широкую ухмылку, угрожающую сменить его серьезный вид. — Нам придется довольствоваться свиданиями в дешевых закусочных и в комнате общежития. — Мне это нравится, — Сынмин ответил немедленно, в его голове уже возникали фантазии о том, как он спит с Хенджином по выходным и гуляет по кампусу, съев слишком много сыра и специй. — Я имею в виду, мне просто нравится быть с тобой. Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю, — Хван ухмыльнулся, заставляя Сынмина немного неловко покружиться на мягком ковре, прежде чем снова заключить его в объятия. — Итак, теперь скажи мне. Чем ты планируешь заняться этой дикой и драгоценной ночью? Если хочешь, мы также можем вернуться в кампус и просто отдохнуть вместе. Я снова выгоню Минхо-хена. Сынмин прикусил губу, его пальцы играли с пиджаком Хенджина и узлом его галстука, в то время как его мозг перебирал все бесконечные возможности, открывшиеся перед ним. Он знал, что Хенджин согласится с любым его решением, и ему тоже нравилось это делать, но они были наедине и… — Наедине, я весь твой, не так ли? Что ты хочешь сделать? — Любить тебя, — ответил Хенджин, просто пожав плечами, прежде чем наклониться вперед, чтобы прижаться губами к щеке Сынмина. — Выбирай метод, а я сделаю дело. — Это несправедливо. Хенджин усмехнулся раздражению в голосе Сынмина, его тон был таким знакомым, а выражение таким милым, что он почти потерялся в нем, задаваясь вопросом, как, черт возьми, он вообще мог находить эту легкую складку между бровями Сынмина чем-то иным, кроме очарования. — Это совершенно справедливо. Теперь скажи мне, что ты хочешь сделать, — игривый скулеж в его словах вызвал раздраженное закатывание глаз у Сынмина, и Хенджин наклонился вперед, расположив свои губы чуть выше губ Кима, прежде чем прошептать, — Скажи мне, или я найду твоему хорошенькому ротику лучшее применение, — он позволил своим губам коснуться мягкости нижней губы Сынмина и слегка прикусил ее зубами, силы и возникшего в результате ощущения было достаточно, чтобы подчеркнуть это — и вырвать тихий стон из горла младшего. Хенджин почувствовал жар прерывистого дыхания Сынмина, мягко коснувшегося его рта, хватка на его плечах немного усилилась, но прежде чем Ким смог притянуть его ближе, чтобы углубить поцелуй, он отстранился, в его глазах засиял озорной блеск, сопровождаемый его фирменной приводящей в бешенство ухмылкой. Сынмин сглотнул, приятное жжение, оставленное зубами Хенджина, все еще покалывало его и без того припухшие, чувствительные губы, и он отвел взгляд, рассеянно взглянув в сторону окон, чтобы найти какое-то подобие спокойствия в мерцающей панораме снаружи. Зрелище, представшее перед ним, только заставило его открыть рот, который сначала сузился от неверия и замешательства, а затем расширился от удивления. — Снег! Идет снег! — воскликнул Сынмин, смесь визга и вздоха сорвалась с его губ, когда он бросился к окнам, таща за собой не менее удивленного Хенджина. Прижав ладонь к сияющему стеклу, Сынмин вздохнул с благоговением, и на мгновение время остановилось, когда маленькие белые снежинки — немногочисленные, но не менее красивые — лениво опустились с темного неба цвета индиго на мерцающий фон города, наполненного дикой энергией. Неуверенное падение мягких хлопьев резко контрастировало с оживленной суетой многолюдного города, но вместе они нарисовали картину гораздо прекраснее всего остального. — Идет снег. Это так красиво, — Сынмин повторил, на этот раз благоговейным шепотом, и перевел взгляд с одного чудесного зрелища на другое, только чтобы обнаружить, что Хенджин уже наблюдает за ним со снисходительной улыбкой на полных губах. — Очевидно, не такие красивые, как ты, — Хенджин напевал, его рука естественным образом обнимала Сынмина за талию, пока они наблюдали за тихим падением снежинок. — Мне следовало забронировать пентхаус с красивым открытым балконом или что-то в этом роде. На это зрелище было бы гораздо чудеснее смотреть, — он задумался, и его взгляд стал задумчивым, когда Хван посмотрел на Сынмина. — Если хочешь, мы все еще можем выйти на улицу и поймать несколько снежинок. Сынмин покачал головой. — Это… идеально. Абсолютно идеально. На их первом свидании не все шло по плану, но прямо сейчас, находясь в объятиях друг друга и наблюдая за первым снегом в этом году, казалось, что это более чем достаточная компенсация за все уродство и беспорядок, которые предшествовали этому моменту. — Знаешь, люди говорят, что если загадать желание на первой снежинке, оно обязательно сбудется, — заявил Сынмин, уже приготовившись к недоверчивой усмешке в ответ, но вопреки его ожиданиям, рука на его талии в ответ только сжалась. — Чего бы ты пожелал? — спросил Хенджин, прижимаясь губами к виску и щекам младшего, прежде чем положить голову ему на плечи. Для Сынмина это был несложный вопрос. — Я бы хотел, чтобы мои родители всегда оставались счастливыми и здоровыми вместе. Я бы пожелал, чтобы мой брат осуществил все свои мечты, а моя сестра выросла здоровой. Я бы хотел, чтобы Джисон нашел в себе силы снова цепляться за свое счастье, а Минхо-хен… ну… чтобы Минхо-хен никогда не менялся и всегда был таким же неуклюжим, любящим. Хенджин промурлыкал, замолчав на несколько секунд, как будто ожидая продолжения, но когда он понял, что Сынмин закончил, его губы сжались в тонкую линию, и он протянул руку, чтобы накрыть руку Кима своей поверх стеклянной панели. — У тебя нет желаний для меня? Сынмин не отрывал взгляда от их переплетенных пальцев. — Я действительно хочу пожелать тебе всегда быть счастливым, но… но это не то, что я хочу доверить в руки кого-то другого, — он ответил, поворачиваясь к Хенджину с застенчивым выражением лица, и рассеянно почесал нос, прежде чем продолжить шепотом, — Я останусь рядом с тобой и сам позабочусь о твоем счастье. Хенджин немного отстранился, медленно моргая глазами от удивления, пока его мозг обрабатывал слова в своей обычной вялой манере, и, в конце концов, полу-смешок сорвался с его губ, когда он уронил голову на плечо Сынмина, его тело вибрировало от огромной силы радости, которую даровали ему эти слова. — Боже, ты просто такой… — Дурашливый? Хенджин усмехнулся, его руки нежно впились в бока Сынмина, когда он ответил: — Замечательный. Идеальный. Невероятный, — его губы прижимались к коже Кима с каждым словом, вызывая тихое хихиканье и удивленные извивания в ответ, и его рот вернулся к губам Сынмина, остановившись всего в нескольких дюймах от них. — Ты никогда не перестаешь сводить меня с ума, черт возьми, ты знаешь? Сынмин прикусил губу, румянец гордости и возбуждения разлился по его щекам под пристальным любящим взглядом Хенджина, и прежде чем он смог остановиться, чтобы осознать собственные слова, Ким обнаружил, что говорит: — Я хочу поцеловать тебя. — Итак, это твой окончательный выбор, — улыбка растянулась на губах Хенджина, широкая и заразительная, не похожая ни на что, и он прижал Сынмина к окну, прежде чем понизить голос до низкого и, надеясь, соблазнительного шепота. — Хороший выбор. Давай, поцелуй меня. Намек на вызов в голосе Хенджина, совсем как в тот раз в темном переулке, только подстегнул Сынмина еще больше, дав ему последний толчок, который был нужен, чтобы перелезть через уже рушащиеся стены нервозности, и он, не теряя времени, намотал галстук Хенджина на руку и, наклонив голову, прижался губами к ухмылке старшего. Несмотря на то, что кровь все еще стучала в ушах, а сердце все еще угрожало разорваться в груди подобно фейерверку, целовать Хенджина было гораздо естественнее, чем несколько недель назад. Его первый поцелуй с ним во время экскурсии был неуклюжим и неловким, наполненным такой паникой, что все его тело дрожало в объятиях Хенджина, но теперь его движения стали заметно более плавными, дыхание стало намного легче, и когда его руки скользнули по плечам Хвана и запутались в мягких прядях его волос, Сынмин почувствовал, что постепенно он успокаивается. Отбрасывает кусочки своего старого «я» и становится кем-то новым. Кем-то получше. Ему нравилось чувствовать себя так — полностью опьяненным чувством любви к кому-то. Улыбнувшись в ответ на поцелуй, он прикусил пухлую нижнюю губу Хенджина своими зубами, получив в ответ удивленный стон и крепкое сжатие на талии, и его руки скользнули под верхнюю куртку Хвана, пытаясь стащить ее с его плеч и опустить на пол. Намерение, стоящее за его стремительными движениями, сразу стало ясно Хенджину, и он на мгновение отпустил талию Сынмина, чтобы быстро стряхнуть куртку с его рук, бросив ее куда-то рядом с собой, прежде чем снова схватить Сынмина. Он немного отклонился назад, неохотно прерывая поцелуй, чтобы насладиться видом розового и красного, расцветающего на щеках Сынмина, его ушах и даже расползающегося по видимой части шеи и плеч. Желание проследить путь этого румянца, предпочтительно губами, захлестнуло его ошеломленный разум, и теперь, когда Сынмин был его парнем, теперь, когда Сынмин смотрел на него широко раскрытыми карими глазами, полными той же любви и желания, которые переполняли его собственный мозг, идея не казалась такой безумной, как раньше. — Что ты делаешь? — тем не менее, он спросил, его взгляд блуждал по лицу Сынмина в поисках признаков и намеков на беспокойство, пока его руки потирали бока Кима, мышцы на руках напрягались от усилий удержать пальцы от скольжения под этот красивый свитер. Шерстяная ткань была мягкой, но прочной, вероятно, не из тех, которые легко порвутся. Не то чтобы Хенджин представлял, как срывает ее с тела Сынмина. Это было просто наблюдение. — Мне нравится целовать тебя, — признался Сынмин, его дыхание было тяжелым и немного поверхностным, на губах играла гордая улыбка, и он сглотнул, прежде чем продолжить, — Я хочу… я хочу продолжать обнимать тебя и целовать. — Чем еще ты хочешь заняться? — спросил Хенджин, улыбаясь невинным словам Сынмина, одновременно упрекая свой собственный мозг за то, что он забегает вперед, и Хван уткнулся лицом в плечо Кима, оставляя долгие поцелуи на теплой коже, глубоко вдыхая притягательный цветочный аромат, который всегда успокаивал его. Вопреки его ожиданиям и безмолвным молитвам, на этот раз аромату не удалось проявить свое очарование. Если уж на то пошло, это только добавило еще один слой в завесу похоти, уже затуманивающую его мозг, делающую его неспособным сосредоточиться на чем-либо, кроме мягкости кожи Сынмина под его губами и тепла тела в его руках, и Хван был совершенно уверен, что совершит что-нибудь безумное, если Ким его в ближайшее время не остановит. Сынмин не остановил его. Но его следующие слова, тем не менее, успокоили Хенджина. По крайней мере, на некоторое время. — Я хочу съесть мороженое. В голосе Сынмина послышался легкий писк паники, без сомнения, запоздалая реакция на его собственные чрезмерно усердные действия, и Хенджин улыбнулся, быстро наклоняясь, чтобы просунуть руки под колени Сынмина. — Встаем, встаем, — скомандовал он, поднимая младшего быстрым, без усилий рывком, который побудил его крепко обхватить ногами талию Хенджина с удивленным вскриком. Он вцепился в шею Хенджина, так же боясь упасть, как и в первый раз, но прежде чем Ким успел запротестовать и указать, что у него самого две прекрасно работающие ноги, Сынмин почувствовал прикосновение губ Хенджина к изгибу своей шеи, нежное и теплое, за которым последовали жжение от укуса и жар языка, от которого все его протесты улетучились в небытие. Кухня находилась сразу в конце широкого коридора, но им потребовалось гораздо больше времени, чем было в человеческих силах, чтобы достать ведерко с шоколадным мороженым из морозилки и взять ложку из набора столовых приборов в первом шкафчике. Их медлительность — и понятная неэлегантность — в выполнении этих простых заданий может быть полностью объяснена тем фактом, что Хенджину было трудно удержать свой рот подальше от кожи и губ Сынмина, а разуму младшего было не менее трудно удержаться за миссию по поеданию мороженого, не теряясь в ощущениях блаженства и удовольствия, окутывающих его. Не помогло и то, что Хенджин время от времени останавливался, чтобы прижать Сынмина к стене или полированной столешнице для глубоких, затяжных поцелуев — мало нежных, большинство отчаянных, — от которых они оба задыхались и краснели от возбуждения. К тому времени, как они вернулись в главную спальню, оба хихикали и запыхались, как будто опьяненные смесью самых крепких напитков, и Хенджин плюхнулся на край кровати, откинувшись на ладони и хихикая, когда Сынмин попытался снова поцеловать его, удерживая в руках охлажденную миску с мороженым. — Ты выглядишь сногсшибательно, — подразнил Хенджин, протягивая руку, чтобы поправить волнистые волосы Сынмина, прежде чем проследить за россыпью красных и розовых пятен, расцветших на шее Кима, остатками последних нескольких минут. Он действительно выглядел сногсшибательно, неотразимо. — Ты и сам неплохо выглядишь, — Сынмин огрызнулся, бросив быстрый, многозначительный взгляд на растрепанные волосы и припухшие, влажные губы Хенджина, прежде чем повернуться к миске с мороженым, которую держал в своих руках, надеясь остудить хотя бы часть жидкого жара, бегущего по его венам. Последние пару минут казались лихорадочным сном, что бывает только в кино, и хотя мысль о том, чтобы целоваться на кухне — за стойками, предназначенными для еды и готовки, — должна была вызывать отвращение, ему хотелось только визжать и дрыгать ногами всю вечность. — Я тоже хочу есть мороженое, — потребовал Хенджин, немного поскуливая, подвигаясь вперед, чтобы приблизить лицо к рукам Сынмина. — Накорми меня. Сынмин вопросительно выгнул бровь. — Что у тебя с руками? — Мои руки заняты. — Что именно они делают? — Обнимают тебя в точности, — ответил Хенджин, изобразив на лице «согласие», в то время как его пальцы сжали бедра Сынмина, заставив его взвизгнуть и немедленно подчиниться. В любом случае, пребывание в объятиях Хенджина казалось справедливой компенсацией за то, что он кормил его мороженым, и Сынмин знал, что эта просьба была выдвинута с единственной целью подразнить его. Следующие несколько минут они ели в уютной тишине, прерываемой только тихим позвякиванием ложки о стакан и довольным гудением или вздохом одного из них или обоих, когда они пытались отвлечься от постоянного гула удовольствия, которому предавались несколько минут назад. Что ж, по крайней мере, Сынмин пытался успокоить свое бешено колотящееся сердце. В отличие от Хенджина, который играл с подолом свитера Сынмина, вертя мягкую ткань между пальцами и проверяя шаткие основы своей собственной колеблющейся решимости, пока Ким отправлял в рот ложки бархатистой сладости. Он чувствовал себя избалованным, и расслабленное, самодовольное выражение его лица было явным доказательством того, что Сынмин наслаждался каждой секундой этого. — Ты хорошо себя чувствуешь? — тихо спросил Сынмин через некоторое время, его брови сосредоточенно нахмурились, когда он пытался зачерпнуть шоколадную крошку, скопившуюся у края, в уже полную ложку. — Ага, — ответил Хенджин, игривый блеск заплясал в его глазах, когда он наклонился вперед, чтобы принять кусочек, который протянул ему Сынмин. — Ты снова беспокоишься обо мне? — Нет, я просто… я имею в виду, да, конечно. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя более непринужденно, но, к сожалению, — Сынмин пожал плечами, кивая на миску в своей руке, — мороженое — единственное лекарство, которое я знаю. — Похоже, у тебя большой опыт в испытании целебной силы мороженого. — Да, — Сынмин снова пожал плечами, слегка отводя взгляд, прежде чем признать застенчивым голосом, — Это то, к чему мы с Джисоном всегда обращаемся, когда у нас много забот на уме или когда случаются вещи, которые заставляют нас грустить или злиться. Хенджин протянул руку, убирая волнистую челку, падающую на лоб младшего, прежде чем спросить нерешительным шепотом: — Я был большой частью тех вещей, которые заставляли тебя грустить или злиться, не так ли? Сынмин сделал паузу, ложка остановилась с серебристым звоном, и он нахмурился, обдумывая подходящий ответ. Чаша весов склонилась в пользу выбора удобной лжи вместо суровой правды, но быстрого взгляда на выжидающий взгляд Хенджина было достаточно, чтобы заставить его выбрать последнее. Со вздохом Сынмин продолжил ковырять ложечкой мороженое, наконец признавшись: — Давай просто скажем, что некоторые из твоих слов и действий, я думаю, не сотворили никаких чудес с моей неуверенностью. — Мне жаль, — ответил Хенджин, его голос был полон странной грусти, а губы изогнулись в извиняющейся улыбке, когда он провел пальцами по волосам Сынмина. — Не стоит, — Ким рассмеялся, качая головой. — В любом случае, это все в прошлом. Тогда я был так же груб с тобой. — Боже, это напоминает мне ту хрень про «пробную версию», которую ты сказал, — Хенджин застонал, закрыв лицо руками, прежде чем продолжить приглушенным голосом, — Эти слова звенели у меня в ушах несколько дней! — Ну, тогда я не знал ничего лучшего! — воскликнул Сынмин, поднося ко рту Хенджина ложку мороженого в знак извинения, прежде чем добавить, — Неудивительно, что ты так много выпил той ночью. Хенджин проглотил кусок, позволив холодку пробежать по горлу, прежде чем склонил голову набок. — Я кое-что сделал той ночью, не так ли? Во время вечеринки на террасе? — Нет. — Твое покрасневшее лицо говорит об обратном, — заявил Хенджин, вглядываясь в отведенный взгляд Сынмина прищуренными глазами, прежде чем снова откинуться назад. — Я тебя не целовал или что-то в этом роде, не так ли? — Конечно, нет! — ответил Сынмин, немного обиженный явным отвращением на лице Хенджина, и спросил тихим голосом, — Неужели все было так плохо? Если бы ты действительно поцеловал меня? Он знал, что вел себя нелепо; в конце концов, Ким уже начал планировать изощренные способы убийства Хенджина в тот момент, когда Хван вторгся в его личное пространство во время вечеринки, но по какой-то причине он почувствовал себя немного задетым хмурым выражением лица Хенджина сейчас. — Это было бы не плохо, — ответил Хенджин, забирая миску из пальцев Сынмина. — Это было бы слишком хорошо — намного лучше того, чего заслуживало мое пьяное «я». Я рад, что не поцеловал тебя, когда был пьян. Это был бы ужасный первый поцелуй. Это был бы действительно ужасный первый поцелуй, тем более что Хенджин, вероятно, оказался бы в больнице, а Сынмин — за решеткой за жестокое физическое насилие. Ким прикусил губу, улыбаясь про себя, вспоминая все случаи, когда он врывался в свою комнату, кипя от злости и раздавливая чашку кофе в руках, прежде чем подвергнуть Джисона длинной тираде о чем-то, что сделал или сказал Хенджин, что разозлило его и испортило весь его день. Теперь, когда он сидел на коленях у Хвана и кормил его мороженым, которое раньше Сынмин скорее сунул бы ему в лицо просто из чистой злости, он не смог сдержать недоверчивый смешок, слетевший с его губ. Как им удалось так быстро влюбиться? Как им удавалось так долго не влюбляться? Тихий звон металла о стекло вернул его из ностальгических мечтаний, и Сынмин с улыбкой наблюдал, как Хенджин соскребает ложкой остатки мороженого. — Пусть этот следующий кусочек мороженого ознаменует новое начало наших отношений, — сказал Хенджин, движения его руки были уверенными и полными решимости, но улыбка медленно сползла с губ Сынмина, выражение облегчения на его лице сменилось растущей тревогой, когда он увидел огромную горку мороженого, ненадежно покачивающуюся на маленькой поверхности ложки. — Не бери так много! Оно упадет! — Сынмин предупредил, его руки рефлекторно взметнулись, чтобы избежать потенциальной катастрофы, и он быстро наклонился вперед, чтобы принять большой кусок, который поднесли к его рту, прежде чем все это закапало на одежду Хенджина. В своих отчаянных попытках спасти наряд старшего, он не смог уберечь свой собственный, и как раз в тот момент, когда его губы сомкнулись вокруг ложки в последнюю секунду, его рот оказался слишком мал, чтобы вместить все это целиком, Сынмин почувствовал характерный признак липкой жидкости, стекающей по его пальцам на джинсы, в то время как часть ее умудрилась стекать по подбородку, оставляя за собой след сладкого хаоса. — Я говорил тебе, что это упадет, — он застонал, с небольшим трудом проглотив кусок, и повернулся в поисках салфетки, чтобы убрать беспорядок. Рука метнулась, чтобы схватить его за талию, останавливая его попытки слезть с колен Хенджина, и Хван потянулся, чтобы поставить миску на комод рядом с кроватью, прежде чем обхватить пальцами запястье Сынмина, заставляя его встревоженный взгляд встретиться с его собственным. — Куда ты идешь? — спросил Хенджин, в его голосе было гораздо больше сладости, чем во всех десертах мира, но его вопрос только заставил Сынмина отодвинуться в удивлении и подозрении, его предательское сердце уже билось немного быстрее в ожидании. — Я… Привести себя в порядок? — ответил Сынмин, его взгляд метнулся к толстой капле мороженого, свисающей с края его мизинца, готовой в любую секунду упасть на сшитые на заказ брюки Хенджина. — Позволь мне помочь тебе, — прошептал Хенджин, притягивая руку Сынмина ближе, в то время как его глаза блуждали по всему лицу Кима, напряженность в его темных, слегка расширенных радужках оставляла теплый след над каждым местом, на котором они останавливались. — В конце концов, это я заварил беспорядок. Это «правильно», что я убираю за тобой, не так ли? Нехарактерная, но не совсем нежелательная серьезность в голосе Хенджина заставила Сынмина следующие несколько вдохов сделать комок в горле, позволив издать только писк удивления, и он был уверен, что его лицо действительно вспыхнуло бы, если бы горело еще жарче. Прежде чем Ким смог осмыслить слова Хенджина или выразить какой-то слабый протест против них, губы и язык старшего оказались на его пальцах, облизывая и высасывая каждую каплю этого дурацкого мороженого. По сравнению с этим время в кинотеатре казалось скучным, как двусмысленный тизер «скоро будет», длящийся всего десять секунд, в то время как это — это был целый фильм, каждая секунда которого была создана для того, чтобы превратить его в извивающееся месиво на коленях Хенджина, разгоряченного, душного и желающего большего. Он даже не мог вцепиться в плечо Хвана и спрятаться там в смущении, если не хотел сохранить девственно чистую одежду Хенджина, и когда взгляд старшего метнулся к нему, зрачки расширились от желания, у Сынмина не было выбора, кроме как признать жар, разливающийся внутри его собственного тела, и мурашки, бегающие по его коже, как будто каждый раз, когда язык Хенджина касался его пальцев от этого по его венам пробежал электрический разряд. Возможно, так оно и было на самом деле. «Убрав» все мороженое, стекавшее по обеим рукам Сынмина, Хенджин положил их себе на шею, чтобы дать Сынмину какую-то поддержку, в которой он так отчаянно нуждался, прежде чем обхватить челюсть младшего одной рукой, откинув ее назад, чтобы провести изучающим взглядом по единственной струйке жидкости, стекающей по его подбородку и направляющейся к впадинке на горле. — Ты же не хочешь, чтобы твой свитер сейчас испортился? — Хенджин цокнул языком, и если бы не лихорадочный блеск в его глазах, ровный тон его голоса можно было легко принять за спокойствие. Прямо сейчас Хенджин чувствовал что угодно, только не спокойствие, кровь стучала в ушах, а сердце билось быстрее всех остальных чувств. Его большой палец надавил на центр губ Сынмина, растирая и размазывая там мазок крема, прежде чем раздвинуть уголки рта Кима и слегка надавить на его горячий язык, достаточно, чтобы прерывистое дыхание Сынмина превратилось в прерывистые всхлипы. Хенджин снова вытащил большой палец, ухмыляясь разочарованию, промелькнувшему на лице младшего, и опустил его в уголок рта. Наклонив голову Сынмина еще выше, чтобы получить беспрепятственный доступ ко всему его горлу, Хенджин, наконец, наклонился вперед и высунул язык, прочертив прямую линию от впадинки ключицы Сынмина до плавного изгиба его подбородка, прежде чем вернуться к его губам. Дрожь пробежала по спине Сынмина от необузданных действий Хенджина, и его пальцы впились в плечи парня, молча оценивая напряжение мышц под гладкой тканью, и когда язык Хенджина проник сквозь складку его губ, Сынмин позволил волне удовольствия и сладости, захлестнувшей все его чувства, унести себя прочь. Его спина с мягким стуком ударилась о кровать, его тело почти погрузилось в облачкообразный матрас под легким давлением тела Хенджина на его собственное, и в следующий раз, когда он открыл глаза, его приветствовал вид ухмылки Хвана, которая за считанные секунды превратилась в широкую, сияющую улыбку. — Что ты делаешь? — прошептал Сынмин, едва способный произносить слова, поскольку его тело сосредоточилось на перекачивании кислорода в ошеломленный мозг. — Пытаюсь соблазнить тебя, — Хенджин ответил таким же, если не более, хриплым голосом, опираясь на руки. — Это работает? — Немного. Хенджин издал смешок, за которым последовал вздох поражения, когда он спросил: — Скажи мне, что ты хочешь делать дальше? Еще мороженого? Сынмин покачал головой, пытаясь восстановить самообладание, поскольку его разум сам по себе унесся на неизведанные территории. Все казалось опасным, захватывающим и прекрасным, заставляя его хотеть исследовать, исследовать, и исследовать, пока его тело больше не выдержит. И вот, прежде чем разумная часть его мозга смогла включиться и броситься его останавливать, он обнаружил, что указывает на свою шею и говорит хриплым хрипом: — Ты можешь… ты можешь сделать то, что ты делаешь зубами и… Он замолчал, остальные его слова превратились в смущенное, бессвязное бормотание, но Хенджин понял достаточно, чтобы расплыться в широкой, гордой улыбке на губах. — Конечно, детка. Очень хорошо, — он похвалил, наслаждаясь тем, как легкая дрожь пробежала по телу Сынмина при этих словах, и убрал одну из его рук с его шеи, чтобы переплести их пальцы. Он прижал их соединенные руки к простыням рядом с головой Сынмина, хватки было достаточно, чтобы Ким мог разжать пальцы в любой момент, и нежно прижался губами к щекам Сынмина. — Никогда не смущайся. Скажи мне все, что ты хочешь, чтобы я сделал, скажи мне все, что ты хочешь чувствовать, хорошо? — пробормотал он, ожидая, что младший кивнет в ответ, прежде чем возобновить свою миссию по покрытию поцелуями каждого дюйма лица Сынмина. В его действиях на этот раз было нетипичное терпение, лишенное обычной лихорадочной энергии, которая била через него, а его поцелуи были нежными и наполненными потребностью вознаградить и порадовать Сынмина за то, что он набрался смелости попросить о чем-то, что обычно хранилось бы похороненным в самых глубоких уголках его сознания. Сынмин рефлекторно выгнул шею для Хенджина, предоставляя ему лучший доступ ко всем своим чувствительным местам, и его дыхание, которое уже некоторое время не было ровным, превратилось в учащенное дыхание и мягкие вздохи, когда маленькие лужицы тепла пузырились на поверхности с каждым касанием губ Хенджина, каждым касанием его зубов и каждым движением его языка. Его тело больше не состояло из плоти и костей, вместо этого оно стало сосудом для прохождения тепла и электричества, а также непрекращающейся дрожи. Пальцы свободной руки Сынмина сжали в кулак пряди волос Хенджина, притягивая его ближе и убеждая раскрасить его кожу так, как он хочет. С укусами, с поцелуями, с нежными пощипываниями или даже с хриплыми стонами. Сынмин хотел их всех. И хныканья и хриплых стонов, срывающихся нефильтрованными и неконтролируемыми с его губ, было достаточно, чтобы обозначить его потребность. Тихое шипение боли сорвалось с его губ, когда зубы Хенджина прикусили кожу чуть выше ключицы, сила была немного больше, чем Сынмин привык, и Хенджин быстро лизнул краснеющий синяк, прежде чем его дезориентированный взгляд встретился с глазами Сынмина. — Прости, это… это было слишком? — Нет, это было… — Сынмин покачал головой, слегка ободряюще улыбнувшись Хенджину, прежде чем прошептать, — …это было… это было действительно хорошо. Мягкий, облегченный смешок сорвался с губ Хенджина, когда он коснулся переносицы Сынмина. — Мой парень — скрытый мазохист. Вау, — Хван покачал головой, притворное разочарование на его лице заставило Сынмина подавить тихий смешок. Хенджин медленно отпустил руку младшего, чтобы аккуратно сдвинуть широкий воротник кремового свитера вниз с обеих сторон, обнажая бледные плечи Сынмина. Кроме яростного румянца, залившего щеки Кима, на лице Сынмина не было никаких признаков дискомфорта, и когда он робко кивнул, Хенджин, не теряя времени, прижался губами к гладкой коже. — Боже, ты выглядел таким красивым в тот день в этом свитере, — пробормотал Хенджин, покрывая поцелуями по всей длине ключицы Сынмина. — Все началось с этого дурацкого свитера. Насмешка, которую Ким планировал в качестве ответа, превратилась в хриплый вздох, когда пальцы Хенджина незаметно скользнули под его свитер, оставляя мурашки по спине. — Я знал, что в тот день ты пялился на меня, как 40-летний урод, — Сынмин сумел выдохнуть, его пальцы сжались на плече Хенджина, но на его лице промелькнула легкая хмурость, когда он спросил, — Как я сейчас выгляжу? Источник неожиданной уверенности, стоящей за этим прямым вопросом, был неясен даже ему, но в свою защиту, он просто хотел услышать слова «симпатичный» или «красивый» в любящем тоне Хенджина — просто что-то, что можно спрятать в уголке своего сознания, как заслуженное сокровище, к которому можно время от времени обращаться. Хван немного отстранился, его взгляд скользнул по прядям волнистых волос Сынмина, разметавшихся по подушке, вниз к лихорадочному блеску в его больших карих глазах и влажному, соблазнительному блеску над его припухшими, мягкими губами, прежде чем, наконец, заметить множество красных и розовых оттенков, разбросанных по бледной, гладкой коже его шеи и плеч. Это зрелище заставило Хенджина остановиться, его сердце сжалось и набухло в груди, как будто он не мог решить, собирается ли оно взорваться или взорваться от счастья, и прежде чем он смог понять, что происходит, одинокая слеза выкатилась из его глаз и упала прямо в уголок рта Сынмина. Боже, Хенджин был таким не крутым. — Почему… почему ты плачешь? — спросил Сынмин, принимая сидячее положение и обнимая лицо Хенджина обеими руками. — Что случилось? — Ты выглядишь как мечта, — прошептал Хван, и явное благоговение в его голосе заставило Сынмина покраснеть гораздо сильнее, чем он думал, что способен на это, и Хенджин притянул его к своей груди, уткнувшись лицом в плечо Сынмина, бормоча, — Ты выглядишь намного красивее, чем во всех моих снах. Я не могу поверить, что ты действительно мой. Горло Кима сжалось, и в ответ на слова Хенджина его зрение внезапно затуманилось, заставив его ухватиться за истрепанные нити самообладания, которые уже ускользали из его рук. — Тебе снятся сны обо мне? — спросил Сынмин, пытаясь перевести разговор на темы, которые не заставили бы их обоих плакать, и когда Хенджин кивнул, Ким задал другой вопрос, который клокотал у него внутри. — Какие сны? — Я не собираюсь рассказывать, — пробормотал Хенджин, целомудренно целуя линию, переходящую в плечо Сынмина. — Это мои мечты. — Расскажи мне что-нибудь. Хенджин поднял взгляд, его губы сжались в тонкую линию, пока он обдумывал просьбу, и, наконец, Хван наклонился вперед, чтобы прошептать что-то на ухо Сынмину. Как он и ожидал, стеклянные глаза Кима расширились, как блюдца, все его тело застыло в объятиях Хенджина на секунду или две, прежде чем он, наконец, прерывисто выдохнул. — Это… это звучит не так уж плохо, — игнорируя вспышку недоверия и веселья, промелькнувшую на лице Хенджина, он слегка шлепнул его по руке, прежде чем продолжить, — Ты всегда думаешь о таких вещах, не так ли? Ты такой извращенец, честно. Хенджин усмехнулся, его пальцы играли с большими желтыми пуговицами в углублении воротника Сынмина. — Ну, это правда, что сначала ты меня физически привлекал, — он признался и провел пальцем по маленькой линии вдоль плеча Сынмина, проводя по ней пальцами с каждым следующим предложением. — Но желание трахнуть тебя превратилось в желание поцеловать тебя. Затем желание поцеловать тебя превратилось в желание увидеть твою улыбку. А потом… — Хван сделал паузу, его палец на мгновение завис, прежде чем, наконец, опустился на краснеющий синяк, — желание видеть твою улыбку превратилось в желание любить тебя. Как и все остальное, в устах Хенджина это звучало так легко, как будто он спокойно переходил от одной эмоции к другой, все время потягивая коктейль с поднятым мизинцем, но, судя по облегченному блеску в его темных глазах и слезам, которые то и дело капали, Сынмин знал, что путешествие, должно быть, было мучительным, наполненным неожиданными штормами и непроходимыми пропастями, немного похожими, но сильно отличающимися от его собственных. Вздохнув, он наклонился вперед, чтобы прижаться губами к губам старшего, большими пальцами обводя линию его скул, и впервые он почувствовал, как Хенджин тает в его объятиях, его тело становится мягким и податливым, когда оно обвилось вокруг него, держа невероятно близко. Через некоторое время они отстранились, но их губы продолжали касаться друг друга, как будто просто ждали, пока они отдышатся, прежде чем снова найти друг друга. Сынмин запечатлел еще один поцелуй на губах Хенджина. И еще. И еще. Пока он не превратил Хвана в бездыханное месиво, а не наоборот. Сынмин, вероятно, мог бы продолжать целовать парня вечно, но он сделал паузу, немного отстранившись, чтобы позволить своим пальцам откинуть челку, падающую на лоб Хенджина, и вытереть влагу из-под его глаз. На лице старшего сияло счастье, лучезарное и безудержное, но мерцающее, как будто он не был уверен, что его действительно насилуют такой любовью. Как будто это был первый раз, когда кто-то держал лицо Хенджина и целовал его, как будто он был самой драгоценной вещью в мире. От одной этой мысли сердце Сынмина сжалось в груди, почти болезненно. — Ты сегодня много плачешь, — заметил Ким, прижимаясь губами к глазу Хенджина, прежде чем прошептать, — Ты уверен, что сможешь сделать меня своим в таком состоянии? — Конечно! Я говорил тебе, что это было… — начал Хенджин, но легкое возмущение, сквозившее в его голосе, сошло на нет, когда он откинулся назад, медленно моргая, и смог выдавить только хриплое «что?» из своего горла, прежде чем его мозг отключился на остаток ночи. — Сделай меня своим, — Сынмин ответил, улыбнувшись шире при виде ошеломленного выражения лица, и он притянул лицо Хенджина ближе, чтобы прошептать ему в губы, — Я хочу тебя. Я хочу, чтобы ты сделал меня своим.

***

— Я хочу, чтобы ты встал здесь и широко улыбнулся мне, хорошо? — Это странно, — сказал Минхо, переминаясь с ноги на ногу в центре узкого пространства, но острый взгляд Джисона заставил его немедленно переместиться и встать рядом со своей готовой моделью. — Так нормально? Джисон пожевал губами, его пальцы порхали по экрану телефона, чтобы правильно отрегулировать освещение, прежде чем его взгляд снова метнулся к Минхо. — Придвинься немного ближе, Минхо-хен. Это твоя собственная модель, а не чья-то еще. Минхо сделал, как ему сказали. — Я чувствую себя дошкольником, демонстрирующим свою первую нацарапанную «картину», которая даже не настолько хороша. — Ну, если ты будешь продолжать так гримасничать, то, очевидно, почувствуешь себя плачущим ребенком, — Джисон ответил, немного наклонившись, чтобы получить правильный угол в узком пространстве, прежде чем добавить со вздохом, — К тому же, твоя модель идеальна. Вероятно, лучшая из всех. Минхо знал, что Джисон лжет. Любой, у кого есть пара работающих глаз, мог видеть, что архитектурная студия была заполнена моделями, гораздо более подробными и точными, чем его миниатюрный макет музея, но, тем не менее, робкая улыбка тронула уголки его губ, сопровождаемая легким красным налетом на кончиках ушей. Прежде чем Ли смог прийти в себя, он услышал слабый щелчок затвора камеры, за которым последовала еще пара, что заставило его удивленно моргнуть, прежде чем окинуть безумным взглядом пустую студию. Всадники без головы и духи ночи, поднимающиеся из зимнего тумана, могли быть плодом его воображения, но прямо сейчас быть пойманным ночным охранником было вполне возможной и реальной угрозой, поскольку они были единственными людьми, задержавшимися в студии отдела в нерабочее время, намерения которых были совершенно неясны. Армии ошеломляющих опасений, вторгшихся в его разум, немедленно сдались, когда Джисон подскочил к нему, весь улыбающийся и сияющий от гордости, прежде чем сунуть слишком яркий экран ему в лицо. — Это здорово, правда? — спросил Джисон, привлекая внимание Минхо к фотографии, которую он только что сделал, и по какой-то необъяснимой причине Ли почувствовал необходимость подчеркнуть множество положительных качеств изображения в чрезвычайно поспешной манере, как будто слова одобрения Минхо были всем, что имело значение в тот момент. — На самом деле я не верил, что фотография получится такой хорошей при таком тусклом освещении, — начал он, бросив взгляд на мерцающий светильник, закрепленный с одной стороны стены, — но это выглядит действительно великолепно, не так ли? Ты здесь действительно хорошо выглядишь — я имею в виду, ты всегда хорошо выглядишь, но… в любом случае, ты выглядишь здесь действительно профессионально, и темный фон наряду с белым сиянием света действительно подчеркивает каштановый оттенок твоих волос и розовый оттенок твоих ушей и… — Хан замолчал, глаза немного расширились от смущения из-за ненужной суеты — явление, которое становилось все более распространенным в присутствии Минхо, — и слабый румянец выступил на затылке, лице и его шеи, когда он понял, что в своем возбуждении рассеянно придвинулся ближе к Минхо, так близко, что тот почувствовал знакомый цитрусовый аромат, пытающийся снова завладеть всеми его чувствами. Не помогло и то, что внезапное признание Минхо, сделанное ранее, эхом отозвалось в его голове именно в этот момент. Джисон кашлянул и прочистил горло, пытаясь казаться беспечным, прежде чем сделать небольшой шаг назад. — Я просто отправлю это тебе, — пробормотал Джисон, неуклюже проводя пальцами по телефону, как будто его только что познакомили с идеей технологии, и он поклялся засунуть телефон в карман, а голову в подушку на всю вечность. Прежде чем Хан смог хотя бы выполнить первое задание, пальцы крепко сжали его запястье, не давая ему спрятать телефон обратно в брюки. — Я… э… это было действительно хорошее фото, — ответил Минхо, остро осознавая, что его запоздалый ответ никак не смягчил волну смущения, захлестнувшую разум Джисона, и облизал губы, прежде чем спросить неуверенным голосом, — Ты не хочешь… может быть… сфотографироваться вместе? В любой другой день, так основательно поставив их обоих в неловкое положение всего полчаса назад, Минхо заперся бы в своей комнате на неопределенный срок, слишком ошеломленный и униженный, чтобы смотреть в лицо любому человеческому существу, не говоря уже о Джисоне, слишком подавленному, чтобы обратиться с абсурдной просьбой вроде «давай сфотографируемся вместе». Но прямо сейчас мир казался совсем не таким, как раньше. Он чувствовал себя не так, как раньше. И на улице шел гребаный снег, превращая пустую и темную архитектурную студию в их личный снежный шар, и Джисон выглядел таким чертовски красивым, кончики его ушей приобрели глубокий красный оттенок, а карие сияющие глаза расширились от удивления, что Минхо был уверен, что никогда не простит себя, если сейчас решит отступить. — Хочешь сфотографироваться вместе? — спросил Джисон, на его лице промелькнула тень подозрения, как будто он ослышался, но когда Минхо выдавил тихое «Да», он откашлялся и снова включил камеру своего телефона, молча оплакивая потерю пальцев Минхо, когда они отпали от его запястья. — Эм, давай просто… — начал Хан, неуклюже пристраиваясь рядом с Ли, прежде чем быстро оглянуться вокруг, чтобы оценить идеальный фон. — Мы можем встать так, я думаю, что все получится хорошо, — он поднял телефон, рассеянно поправляя волосы перед камерой, не обращая внимания на тепло, разливающееся по всей правой стороне его тела, где плечи и руки старшего касались его. — Минхо-хен, можешь подойти поближе? Ты выходишь за рамки. — Да, да, конечно, — Ли ответил, отправив молитву вечной благодарности небесам за то, что Джисон не заметил, или, возможно, вежливо проигнорировал, то, как Минхо украдкой поглядывал на младшего вместо того, чтобы смотреть в камеру. Он сцепил руки спереди, опустил их по бокам, и после нескольких мгновений неловких взмахов его пальцы, наконец, осмелились осторожно коснуться изгиба плеча Джисона. Он замер в тот момент, когда взгляд Джисона метнулся к нему, после чего мягко прочистил горло, сказав ему, что это нормально и не то, из-за чего он должен так сильно потеть. Возможно, это было просто его воображение, но Минхо мог поклясться, что почувствовал, как Джисон придвинулся ближе к нему, и он немного наклонился, оказавшись лицом к лицу с Ханом, прежде чем щелкнул затвор камеры. — Это хорошее фото, — заметил Джисон, слегка увеличив то место, где рука Минхо лежала у него на плече. Она все еще было там, вызывая ощущение тепла прямо в центре его груди, и хватка немного усилилась, когда Ли наклонился, чтобы посмотреть. — Вау, это действительно здорово. Лучше, чем я ожидал, — Минхо промурлыкал, слегка посмеиваясь над недоверчивой усмешкой Джисона, прежде чем спросить, — Ты можешь прислать это мне? Джисон делал именно это, но он не мог сдержать дразнящий оттенок, который появился в его голосе, когда он ответил: — Зачем? Ты собираешься установить это в качестве обоев? — Да, — Минхо кивнул, сделав паузу на мгновение, поскольку его собственные слова эхом отдавались в ушах, и тихо откашлялся, прежде чем продолжить, — Я имею в виду, что это хорошая фотография. — Да, это хорошее фото, — повторил Джисон, не найдя ничего лучшего, чтобы добавить к этой универсальной истине, и немного отодвинулся от Минхо, прежде чем незаметно установить фотографию в качестве собственных обоев. Уголки его губ приподнялись в легкой улыбке, когда предыдущий пустой экран залился красками — красками, которые начали просачиваться во все другие аспекты его жизни, благодаря постоянному присутствию тепла и любви Минхо. У него закружилась голова — нехарактерно закружилась — когда он сунул телефон обратно в карман, как будто это Хан был на свидании, а не Сынмин. Но, тем не менее, последние несколько часов были похожи на свидание, за вычетом необходимости переодеваться и делать что-нибудь расслабляющее. После того, как Хенджин и Сынмин счастливо ускакали в закат, Джисону наконец удалось появиться на пороге Минхо после долгого хождения взад и вперед по своей комнате. Ему удалось набраться смелости только после того, как он повторил про себя, что все это ради благополучия Минхо, и, ободренный этой мыслью, он потащил старшего в архитектурную студию и продолжил оказывать свои собственные базовые услуги по доведению проекта Минхо до конца, игнорируя все протесты, которые он получал на протяжении всего процесса. В спешке, чтобы уложиться в срок, они решили отказаться от ужина и вместо этого совершили небольшую прогулку по кампусу, объедаясь мороженым на пустой желудок. Не очень удачное решение с физиологической точки зрения, но, тем не менее, восхитительное. Все это было похоже на свидание, на трейлер того, что повлечет за собой будущее с Минхо, и Джисону пришлось признать, что он наслаждался каждой секундой этого. Даже шок от внезапного признания Минхо, от которого до сих пор горят уши каждый раз, когда Хан вспоминает об этом. Они оба предпочли игнорировать это в молчаливом обоюдном согласии, но Джисон знал, что это было единственное, что занимало первое место в их голове. Он покачал головой, переключая свое внимание обратно на миниатюрную модель, которая стояла над столом Минхо, и протянул руку, чтобы провести пальцем по одной из колонн, поддерживающих модель. — Как ты попал в архитектуру? — спросил он, взглянув на Минхо, и улыбнулся, когда заметил, что Ли трет глаза, без сомнения пытаясь прогнать пелену сна, завладевшую его чувствами. Было уже больше двенадцати — довольно рано, по словам Джисона, но явно поздно для Минхо. Им пора возвращаться. Им нужно спать. — Лего, — в ответ Минхо пожал плечами и подошел ближе к столу. — Мы с братом все время играли с кубиками Лего. Мне всегда удавалось превратить каждую площадку в странное здание, мой брат всегда находил это невероятно увлекательным, а я… Я просто хотел, чтобы он был невероятно очарован. На первый взгляд, ответ Минхо казался простым, но в его словах была странная грусть, похожая на то горе, которое сквозило в голосе Джисона каждый раз, когда он говорил о своем собственном брате, но не совсем. Не совсем. — Где… где сейчас твой брат? — Хан прошептал, задаваясь вопросом, не пересекает ли он какую-то границу между ними, будучи таким навязчивым все время, но легкая улыбка, появившаяся на губах Минхо в ответ на его вопрос, немного успокоила его. — После этого инцидента он уехал учиться за границу, — в ответ Ли пожал плечами, его пальцы забарабанили по столу в попытке убрать разбросанные кусочки картона, в то время как он изо всех сил пытался изобразить безразличие, которого от него ожидали. — Ему надоела эта страна и эти люди. Думаю, я ему тоже надоел. Сам того не желая, он усмехнулся, и нотка подавленного разочарования, сквозившая в его словах, заставила брови Джисона беспокойно нахмуриться, в то время как чувство вины обвилось вокруг его сердца, сжимаясь с каждой секундой, которую он проводил, глядя на страдание, медленно появляющееся на лице Минхо. Ему не следовало затрагивать эту тему. Ему не следовало задавать этот вопрос. Как, черт возьми, ему всегда удавалось все испортить? — Понимаешь, он винит себя, — тихо прошептал Минхо, вцепившись руками в край стола так, что побелели костяшки пальцев. Ему не следовало этого делать. У Джисона уже было достаточно своих забот, и он должен пытаться поделиться некоторыми из них, а не сваливать свои заботы в кучу, как эгоистичный идиот. Но что-то в присутствии Хана всегда вызывало у Минхо желание рассказать ему все — хорошее, плохое и уродливое — и надеяться на принятие взамен. Итак, Ли продолжил, его взгляд метнулся к непрекращающемуся снегопаду, который был виден через квадратные окна. — Он думает, что это он виноват в том, что я получил удар ножом и чуть не умер. И не важно, что я говорю, не важно, как сильно я пытаюсь уверить его, что это не так, он одержим желанием утопить себя в чувстве вины до конца своей жизни. Джисон прикусил губу, желая утешить Минхо, но не смог подобрать слов, чтобы сделать это, когда он понимал реакцию брата Минхо, вероятно, намного лучше, чем сам Ли. Как он мог не понимать? В конце концов, вине за потерю собственного брата из-за его собственных глупых действий было суждено преследовать его вечно, и хотя Минхо все еще был жив и дышал, вина за то, что он едва не потерял его, должно быть, тоже была нелегкой для его брата. Хан понял. Он хотел сказать что-нибудь в защиту брата Минхо, но следующее предложение Ли оборвало его слова вместе с остальными мыслями. — Я думаю, он ведет себя очень эгоистично. — Что? — спросил Джисон, недоверчиво нахмурившись, и когда Минхо повернулся, чтобы посмотреть на него, глаза горели неестественной убежденностью и раздражением, Джисон поймал себя на том, что подыскивает подходящий ответ. — Почему он должен чувствовать вину за то, что сделал я? — Минхо пожал плечами, разочарованно откинув волосы назад, прежде чем продолжить, — Это было мое решение затеять драку с его хулиганами. Я мог бы легко проигнорировать то, что он страдает, и сказать ему быть мужественным, как мои родители, но это был мой выбор — сделать что-нибудь, чтобы помочь ему. Я знал, что связываться с этими людьми было бы опасно, я не дурак, но он мой брат, и я бы сделал то же самое сто раз, даже если бы это означало, что я в конечном итоге был бы при смерти. Я бы не стал ждать, пока кто-нибудь другой придет ему на помощь, потому что он мой брат, и я люблю его настолько, что готов принять ножевое ранение и отправиться ради него к вратам ада. Минхо вздохнул, прижимая руку ко лбу, чтобы унять внезапное раздражение, пробежавшее по его телу, разъедающее его маску спокойствия и чувствительности, как пиявка. Опустив руки, он засунул их в карманы, прежде чем глубоко выдохнуть. — Он меня очень расстраивает. Я бы хотел, чтобы он просто поговорил со мной, а не игнорировал все время мои звонки и сообщения. Я не хочу извинений или громких слов благодарности от него, я просто… я просто хочу снова строить с ним здания Лего. Джисон сглотнул, его сердце сжалось от боли за Минхо, в то время как его разум боролся с чудовищностью этих слов. Он знал, что Ли говорил о своем собственном брате, и знал, что гнев и печаль Минхо были направлены только на его собственного брата, но по какой-то причине Джисон чувствовал, что эти слова предназначались ему. Он уже приготовил себя к вечному наказанию, обреченный вечно катить валун, сделанный из собственной вины и горя, в гору, не надеясь и не ожидая какого-либо завершения, но он никогда не останавливался, чтобы подумать о чувствах своего брата во всем этом. По словам Донхэ, Хан Джихун колебался и был вынужден сесть за руль из-за испуганных просьб Джисона, но из всего, что он знал о своем брате, Джисон знал, что тот был не из тех, кто колеблется. Возможно, это был плод его собственного воображения, отчаянная попытка найти шанс на спасение в хаосе, но его брат был из тех людей, которые ломают себе ногу, спасая кошку с дерева, или возвращаются домой с заплывшим глазом, потому что решили ввязаться в драку между владельцем его любимой закусочной и пьяным посетителем, или опаздывают на важную встречу в окровавленной рубашке, потому что нашли раненого человека в подвале или переулке, по пути сюда. Джисон был свидетелем всех самоотверженных и немного глупых поступков своего брата. Он был тем, кто нарисовал странные вещи на гипсе на ноге своего брата, он был там, когда их мать чуть не упала в обморок, увидев опухшее лицо своего брата, и, к сожалению, он также был там, когда его отец накричал на своего брата, по крайней мере, перед двадцатью высокопоставленными сотрудниками, угрожая вышвырнуть его прямо с верхнего этажа здания, если тот посмеет запятнать их репутацию в следующий раз. Джисон вздохнул. В отличие от Минхо, он больше не мог даже поговорить со своим братом, чтобы понять, что происходило у него в голове в те моменты, когда позвонил Хан, и мог только догадываться, основываясь на том, что он знал и что ему сказали. Действительно ли Джисон был эгоистом, взвалив все бремя выбора своего брата на себя? Вернулся бы его брат за ним, если бы знал? Решился бы он сесть за руль, наплевав на последствия, если бы ситуация была обратной и его брат обратился к нему за помощью? Он бы так и сделал. Сотни, тысячи раз. Озадаченный хмурый взгляд отбрасывал тень на лицо Джисона, падая подобно затмению на лучезарное сияние, которое украшало его всего несколько мгновений назад, и его пальцы вцепились в подол своей черной толстовки так сильно, что побелели костяшки пальцев, всего этого было достаточно, чтобы дать Минхо понять, что он совершил ошибку, разразившись нравоучительной тирадой о собственной жизни. Ли не мог не задаться вопросом, были ли они оба прокляты или что-то в этом роде, обреченные наслаждаться лишь мгновениями счастья, прежде чем тяжесть багажа, который они оба несли, вернет их обратно. Если бы только он держал рот на замке, атмосфера между ними оставалась бы беззаботной, а улыбка на лице Джисона не сходила бы с лица. Минхо не понимал, почему вдруг решил рассказать о своем внутреннем смятении перед Джисоном, но он подозревал, что эта нехарактерная для него потребность высказывать свое мнение, должно быть, была запоздалой реакцией на новость о том, что его брата снова не будет дома на Рождество в этом году, и мысль о возвращении домой на каникулы в семестре — мысль о том, чтобы сидеть одному за обеденным столом и мысль о том, чтобы лежать ночью без сна, борясь с собственным демоны — засорили рациональную часть его мозга. Это было единственное приемлемое объяснение. Или, может быть, он снова сходит с ума и ему следует как можно скорее позвонить своему психотерапевту. Потерев рукой лицо с тихим стоном, Минхо повернулся к своему обычному ответу и вздохнул: — Прости, Джисон-а. Я не хотел заставлять тебя плакать… Его слова оборвались, застряв в горле вместе с несколькими следующими вдохами, когда руки обхватили его за плечи, притягивая в объятия, такие крепкие и успокаивающие, что было почти невозможно сдержать слезы, которые начали набегать на его нижние веки. На мгновение он полностью замер в объятиях Джисона, как будто не был уверен в правильности действий, его руки зависли над спиной Хана, но ему не потребовалось много времени, чтобы сдаться и крепко обнять Джисона, притянув его так близко, как только мог. Его голова склонилась на плечо младшего, успокаивающий, свежий аромат моющего средства и чего-то сладкого овладел его чувствами, и он тяжело сглотнул, задаваясь вопросом, есть ли способ, чтобы они могли оставаться так вечно. Должен быть. Должен быть. Мир не должен быть настолько жесток, чтобы отказывать им обоим в этой простой вещи. — Прости, — Джисон пробормотал, уткнувшись головой в изгиб плеча Минхо. Он даже не был уверен, за что извиняется и перед кем. Хан был уверен только в одном: Минхо было больно, так же, как в тот раз, когда он раскрыл свое прошлое, а Джисон слишком долго размышлял о своем собственном прошлом. Приложив значительные усилия, Хан отогнал мысли о горе и вине, наказании и искуплении в один уголок своего мозга, пока на первый план не вышла только необходимость позаботиться о Минхо. Его взгляд метнулся к окну позади старшего, и он снова уткнулся лицом в плечо Минхо, его хватка немного усилилась, когда сердце начало немного колотиться в груди. Когда-то зима была его любимым временем года, когда Хан лепил снеговиков ночью на их огромной лужайке, пока его родители спали, и единственным временем, когда ему удавалось нормально пообщаться со своим братом, без того, чтобы последний время от времени убегал в колледж или на стажировку. Единственный раз, когда он смог увидеть своего брата. Единственный раз, когда Джисон в последний раз видел своего брата. Мягкие белые хлопья, падающие бесконечным каскадом за стеклянными окнами, теперь означали что-то другое. Снова было то время года. И на этот раз, когда он умолял о прощении, возможно, небеса соизволят его выслушать.