Пока мы не найдем любовь.

— Я все еще не понимаю, почему ты не позволяешь мне пойти с тобой. После того, как они повторили одно и то же, хотя и с немного разными вариациями, возможно, в сотый раз, в голосе Сынмина теперь слышалось разочарование, что было совсем не похоже на деликатную манеру, с которой он начал высказывать эти просьбы ранее тем утром. Разочарование, заметное в нахмуренных бровях и плотно сжатых губах, не распространилось на все остальное его тело, и его руки были нежными, когда они поправляли черный галстук, намотанный на воротник Джисона, проверяя и перепроверяя узел, чтобы убедиться, что он не был слишком тугим или неудобным, поскольку лицо Хана некоторое время назад перестало быть надежным источником информации. Пепельный оттенок покрыл все лицо Джисона, лишив его всех красок и теплоты, которые когда-то наполняли его лицо, и Сынмину даже не нужно было смотреть на темные круги под тусклыми глазами Джисона, чтобы понять, что прошлой ночью тот не сомкнул глаз. Он знал. И это — эта тупость, охватившая Джисона, маскирующая очевидный страх, бурлящий под поверхностью, была единственной причиной постоянных просьб и уговоров Сынмина. В соответствии со своим сильным чувством приличия, Ким никогда бы не стал так настаивать на вторжении в такое личное дело, но после того, как Джисон рассказал ему все — всю правду — прошлой ночью, руки дрожали, а голос срывался с каждым словом, Сынмин поклялся, что скорее выбросится с ближайшего балкона и переломает себе все кости, чем позволит Джисону вернуться, одному, в тот дом. Ради этих людей. Даже если это длилось всего час. Нет. Джисону нужно было найти какой-нибудь другой способ выйти из этой комнаты, потому что Сынмин не собирался отпускать его одного. — Там не место для тебя, Сынмин-а, — Хан вздохнул, и его голос звучал так устало — он выглядел таким уставшим, — что у Сынмина не было выбора, кроме как подавить протесты, рвущиеся у него из горла. — Я согласен, — без приглашения вмешался Хенджин, скользнув взглядом по ним двоим с того места, где он сидел на кровати Сынмина, прежде чем переключить свое внимание обратно на игру на своем телефоне. — Я не хочу, чтобы ты связывался с богатыми людьми, детка. Они противные. Его слова были встречены тишиной, прерываемой только тихим, оживленным звоном мечей, и ему потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что он не получил ответа, даже ворчания в знак признания, в обмен на глубокое замечание, которое только что сделал. Оторвав взгляд от битвы, которую он проигрывал, Хенджин поднял глаза, только чтобы увидеть, как Джисон и Сынмин уставились на него с одинаковыми выражениями недоверия. — Что? — спросил Хван, все еще не в состоянии понять реакцию, но легкий изгиб бровей Сынмина заставил его поспешить защититься, когда до него медленно дошло. — Я же говорил тебе! Я не богат, моя мать богата! Ты можешь связываться со мной сколько хочешь. — Значит, ты называешь свою мать противной? — Сынмин прищелкнул языком, скрестив руки на груди, и отступил на шаг от Джисона, чтобы в последний раз оценить его официальный наряд. — Как тебе не стыдно, Хенджин. — Это не так, нет, — ответил Хенджин, бросая свой телефон на кровать Сынмина. Казалось, что сегодня ему суждено проиграть сражения на всех фронтах, вымышленных или реальных, и он поспешил разъяснить свои предыдущие заявления, пока все не начали думать, что он затаил тайную обиду на свою мать. — Я не думаю, что моя мама противная! Она самый замечательный и обаятельный богатый человек. Она — исключение в мире отвратительных богатых людей, и, следовательно, я тоже исключение в мире отвратительных богатых людей. Сынмин покачал головой, бросив смягченный взгляд на Хенджина, прежде чем снова переключить свое внимание на Джисона. — Я действительно могу не идти с тобой? — Ким спросил снова, отчаяние отразилось на его лице и сквозило в его словах, и он поспешил продолжить, прежде чем Джисон смог снова отказать ему. — Я просто не хочу, чтобы ты возвращался туда один. Я совсем не буду тебе мешать, клянусь. Я даже не зайду внутрь, если ты захочешь. Я просто постою на дороге, или за деревом, или… — Почему бы тебе не пойти с Минхо-хеном? Эти слова — имя — были подобны всплеску красок в сознании Джисона, которое стало тусклым и серым, как одна из его ранних картин, в тот момент, когда он получил сообщение от своей матери, но именно эта внезапная, мимолетная искра радости — совершенно неуместная, учитывая день, — заставила его выпалить резкое, твердое «нет». — Почему бы и нет? — спросил Хенджин, явно игнорируя легкий раздраженный взгляд, который бросил на него Джисон, и продолжил, пожав плечами, — Я имею в виду, ты не хочешь, чтобы Сынмин шел с тобой, но Сынмин не хочет, чтобы ты шел один, так что остается Минхо-хен. Если только ты не хочешь пойти со мной. Что может быть немного неловко. Для нас обоих. Джисон вздохнул, часть его страха трансформировалась в разочарование, когда он провел рукой по своим аккуратно причесанным волосам. — Нет, — Хан повторил, потянулся, чтобы взять телефон со стола и сунуть его в карман своих черных брюк. — Я не хочу, чтобы кто-нибудь шел со мной, ясно? Последние два года я ходил один, я могу сделать это снова. Ничего страшного. — Ну, то, что ты делал это в одиночку, не значит, что ты должен это делать, — ответил Хенджин, недоверчиво подняв брови, как будто он нашел доводы Джисона совершенно нелепыми — что Хван и сделал. — Теперь у тебя есть люди, которые заботятся о тебе, так почему ты не позволяешь им заботиться о тебе? Ты просто упрямишься и знаешь это. — Хенджин, — голос Сынмина был резким, с оттенком легкого раздражения и намеками на тонкое предупреждение, и он бросил обеспокоенный взгляд на раздраженное выражение лица Джисона, прежде чем снова повернуться к Хенджину и нежно взять его за руку. — Почему ты так говоришь? Ему уже… ему уже больно прямо сейчас, ты это знаешь. Хенджин прикусил губу, и хотя он чувствовал, что не сказал ничего плохого, маленькая ленточка вины, тем не менее, обвилась вокруг его сердца. У него не было мертвых братьев и сестер, но ему было не привыкать к неблагополучным, распавшимся семьям. — Мне жаль, — прошептал он, бросив быстрый взгляд в сторону Джисона, прежде чем зафиксировать свой взгляд на маленьком коврике в цветочек рядом с кроватью Сынмина. Симпатичный. Ким покачал головой, убирая руку с плеча Хенджина, прежде чем направиться обратно к Джисону через узкое пространство между их кроватями. — Как ты собираешься туда добраться? — спросил Сынмин, сохраняя свой голос нежным и спокойным, как будто пытаясь общаться с особенно пугливым, разъяренным животным, что было не очень далеко от истины, поскольку Джисон сжимал кулаки по бокам, впиваясь ногтями в мягкую кожу ладони, и выглядел на грани срыва или извержения, когда затяжное эхо слов Хенджина сделало воздух густым и удушающим. — Я возьму такси, — пробормотал Джисон, немного расслабляясь, когда рука Сынмина легла ему на плечи. — Ну… У Минхо хена есть мотоцикл, — сказал Хенджин, небрежно пожав плечами, не в силах устоять перед желанием поделиться этой важной информацией, которая может быть правдой, а может и нет, хотя его внутренний голос, отчаянно борющийся за его выживание, кричал ему молчать. Он замолчал. — Он может подвезти тебя и высадить на обочине дороги, если хочешь, — добавил Хван, уже протягивая руку, чтобы взять свой телефон с кровати Сынмина, и быстро набрал номер Минхо, когда Джисон снова начал протестовать, запинаясь в словах, поскольку паника охватила его. — Зачем ты ему звонишь? Он может быть занят и… — Позволь мне просто спросить, хорошо? Если он занят, ты можешь отправиться в ад в полном одиночестве, хорошо? Никто тебя не остановит, — Хенджин издал небольшой вздох разочарования, когда звонок телефонного аппарата эхом отдался в его ушах, и его взгляд скользнул к Сынмину, глаза сузились, когда он увидел благоговейный взгляд на его лице. — Почему ты выглядишь таким впечатленным? — Это из-за мотоцикла, — в ответ Сынмин пожал плечами, надеясь, что это заявление послужит достаточным оправданием его реакции, прежде чем добавить, — Я не знал, что у Минхо-хена есть мотоцикл. Это круто. — Мне это не нравится, мне совсем не нравится, — пробормотал Хенджин, размахивая пальцем перед лицом Сынмина. — Я никогда не производил на тебя такого впечатления. — Ну, у тебя нет мотоцикла, — ответил Сынмин, скрестив руки на груди, прежде чем продолжить, слегка пожав плечами, — И, кроме того, ты уже произвел на меня большое впечатление. — Я произвожу на тебя впечатление, только когда делаю тебе массаж. — Это неправда! — Хенджин, ты планировал позвонить мне, или меня повысили с твоего личного до твоего семейного психолога? — невозмутимый голос Минхо донесся из динамика, разрушая груду доказательств, которые Хенджин собрал в ответ на восклицание Сынмина, и Хван быстро развернулся, сделав несколько шагов в сторону, чтобы создать видимость уединения, которое ему было необходимо, чтобы убедить Минхо, не будучи заклейменным наглым лжецом. — Привет. Джисон хочет, чтобы ты подвез его до дома, — пробормотал он в трубку и тут же недоверчиво усмехнулся полученному ответу. — «Перестать лгать»? Эй, — Хван сделал паузу, бросив быстрый взгляд через плечо на подозрительные взгляды, направленные на него, и крепче сжал телефон в руке, — Я рискую своей жизнью ради тебя, так что тебе лучше притащить сюда свою задницу с ключами от мотоцикла, болтающимися у тебя в пальцах. Что значит «какой мотоцикл?» Тот, на котором ты меня подвез три месяца назад, — он сделал паузу на пару секунд, почти обдумывая способ вбить в Минхо немного здравого смысла, прежде чем процедить, — Я знаю, что он не твой, но лучше, чтобы это стало твоим в течение следующих пяти минут, если ты не хочешь, чтобы Джисон сел в какое-нибудь темное такси холодной зимней ночью. Повесив трубку одним нажатием кнопки, Хенджин вздохнул и расправил плечи, прежде чем снова повернуться к Сынмину и Джисону с широкой улыбкой. — Он будет здесь через пять минут. Мимолетная искра надежды, быстро затмеваемая потоком паники, пронеслась в голове Джисона при этих словах, и он рухнул на край кровати, сжимая пальцами серую простыню. Он услышал, как Сынмин сел рядом с ним и глубоко вздохнул с облегчением, очевидно, успокоенный тем фактом, что Джисон, по крайней мере, не будет все время один — по крайней мере, будет на кого опереться, прежде чем он начнет плутать по темному туннелю своего прошлого, и кто-то будет ждать его в конце этого — но комфорт — это не то, в чем Джисон нуждался прямо сейчас. Нет. Комфорт — это не то, чего Джисон заслуживал прямо сейчас, не сегодня, не в тот день, когда он разрушил все, что когда-то заключало в себе это слово. Не в тот день, когда он убил собственного брата. Неважно, насколько разозлили его эти слова, Джисон знал, что Хенджин был прав, и часть вызванного этим гнева — возможно, весь он — был вызван этим знанием. Хан был упрямым и отталкивал людей, но было трудно, невероятно трудно продолжать цепляться за проблеск света, который вполне мог погаснуть из-за темноты, окутывающей само его существо. Вина, горе, печаль, гнев — эти эмоции были его постоянными спутниками последние три года, окутывая его разум подобно плащу, утыканному шипами, призванному не впускать все остальное, постепенно вытягивая из него жизнь, пока он не превратился в оболочку того, кем Хан когда-то был. Но доверие, счастье, надежда, любовь — эти эмоции отвернулись от него в тот момент, когда дверь его дома открылась той ночью, а его брата там не было, и они только начали снова украдкой поглядывать на него, переминаясь с ноги на ногу и осторожно дотягиваясь до острых углов его разума, когда пришло сообщение от его матери, словно послание из самого ада, и снова заострило все его шипы. Если бы не это сообщение, он бы действительно подумал о том, чтобы взять Сынмина с собой. Черт возьми, он бы взял Сынмина с собой. В конце концов, он даже мельком не видел своих родителей в те два других раза, когда возвращался в тот же день — не то чтобы он хотел их видеть, — но этого было достаточно, чтобы сказать Джисону, что его родители игнорировали его существование точно так же, как он игнорировал их. Вот почему это внезапное требование поговорить, ни много ни мало со стороны его отца, заставило все его тело покрыться холодным потом, как будто прошло всего мгновение, а не три года. И вот почему — это именно поэтому ему нужно было сделать это в одиночку. Потому что, хотя он и понятия не имел о содержании этой внезапной «встречи» со своим отцом, Хан знал, что это будет неприятно и не то, чему он хотел бы, чтобы веселый, счастливый Сынмин или теплый, застенчивый Минхо — или даже чрезмерно уверенный в себе Хенджин — стали свидетелями. Это сломало бы его, если бы его семья что-то сломала в них. Выдержать тупую боль от шипов, вонзившихся в его сердце, было гораздо проще, чем снова столкнуться с пронзительной агонией от их острых краев. Настойчивый стук в дверь вывел его из задумчивости, заставив вскочить на ноги, в то время как его сердце забилось чуть быстрее в тихом ожидании, и что-то кольнуло в уголках его глаз, как только его взгляд упал на Минхо. Минхо, который выглядел на грани обморока, тяжело дышал, как будто только что пробежал изнурительный марафон, и цеплялся за дверной проем одной рукой, крепко сжимая в другой два шлема. Минхо, чей обеспокоенный взгляд сразу же нашел его, и который быстро сунул шлемы в руки Хенджина, вызвав испуганное ворчание, прежде чем пересечь комнату быстрыми, целеустремленными шагами. — Мне жаль… Минхо, который не дал ему закончить свои извинения, а вместо этого обнял его, притянув в объятия настолько глубокие и теплые, что это заставило Джисона осознать разрушительную степень холода и пустоты, охвативших его всего несколько секунд назад. Должно быть, он выглядел особенно плохо, если одного взгляда было достаточно, чтобы так быстро рассеять вездесущую нервозность Минхо. Но опять же, каждым действием Ли всегда руководила потребность утешить Джисона, проявляющаяся в виде непрерывных извинений и общей неловкости или в форме теплых объятий и необычной уверенности, подобной этой. Джисон был благодарен за то, что получил такую непримиримую самоотверженность, но в то же время это только усилило его страх. Последний человек, который пошел ради него на такое, не дожил и до двадцати; он не хотел портить жизнь и Минхо, используя его как опору для своих эгоистичных нужд. Джисон сглотнул и позволил своему телу еще секунду понежиться в тепле рук Минхо, прежде чем отстраниться и сделать шаг назад. — Мне жаль, что тебе пришлось вот так примчаться ко мне. Тебе не обязательно меня провожать. Я могу взять такси… — Я хочу подвезти тебя. Я не хочу, чтобы ты брал такси, когда… когда я здесь, — Минхо прочистил горло, пытаясь растворить последние слова в звуке, и грубо взъерошил волосы, прежде чем его руки смогли сделать что-то возмутительное — например, снова притянуть Джисона в свои объятия и держать его до конца дня. Пока тепло и румянец не вернулись на необычно бледное лицо Хана и потемневшие глаза. Но выражение лица Джисона было замкнутым, как будто опустился занавес, сигнализируя о внезапном конце счастья, которому они предавались последние несколько дней, и поэтому Минхо мог только опустить руки и извиниться. — Прости, я хотел прийти к тебе раньше, но дисциплинарное собрание немного затянулось, и я как раз собирался уходить… — Все в порядке. Минхо нахмурился, немного озадаченный резким ответом, и на мгновение поджал губы, прежде чем спросить: — Ты… ты ел? Обед? Ужин? — Я выпил воды, — Джисон ответил, небрежно пожав плечами, как будто морить себя голодом в годовщину смерти брата было совершенно нормальным поведением — по крайней мере, для него, — прежде чем добавить, — Сынмин также заставил меня съесть немного супа ранее. Джисон по-прежнему не смотрел Минхо в глаза, его взгляд был прикован к тривиальному, но явно интересному пятну на полу, и Ли глубоко вздохнул, прежде чем засунуть руки в карманы своей толстовки. Шуршание пакета привлекло внимание Джисона, заставив его наполовину поднять взгляд, и Минхо протянул руку, чтобы осторожно перевернуть руку Джисона и положить печенье ему на ладонь. — Съешь это, прежде чем мы уйдем. Джисон крепче сжал пальцами пакет, его зрение внезапно затуманилось и заставило его оторвать взгляд от крошечного пятнышка грязи на полу, теперь неразличимого из-за водянистого блеска, покрывающего его глаза. Он несколько раз моргнул, желая, чтобы поток ненужных слез вернулся к их истокам, и, наконец, поднял глаза, но к тому времени Минхо уже развернулся и шел к Хенджину, чтобы взять шлемы из его рук. — Ребята, с вами все будет в порядке? — спросил Сынмин, его взгляд метался между Джисоном и Минхо, прежде чем, наконец, остановиться на последнем. — Мотоцикл рабочий? Он не старый или что-то в этом роде, не так ли? Я не то чтобы говорю, что твой мотоцикл старый, Минхо-хен, я уверен, что ты хорошо заботишься о своем мотоцикле. Минхо немного откинулся назад, бросив смущенный взгляд на Хенджина, который так энергично жестикулировал за спиной Сынмина, что казалось, его голова вот-вот отвалится от шеи. — Я… э… — начал Минхо, его взгляд метнулся к Джисону, прежде чем он снова перевел его на Сынмина, — Это не мой. Это мотоцикл моего одноклассника. — Это не твой мотоцикл? — спросил Сынмин, и большая часть восхищенного блеска в его глазах погасла, чего хотел Хенджин, но он мгновенно сменился раздраженным взглядом, которого Хван не хотел. Минхо покачал головой в ответ, как раз когда Хенджин подошел к нему и потянул за руку в укромный уголок комнаты. — Ты что, не умеешь читать жесты? Я говорил тебе согласиться и сказать, что это твой мотоцикл! Что в этом было такого сложного? — Я не хочу лгать Джисону! — ответил Минхо, понизив голос до шепота, как у Хенджина. - Я уже пообещал ему, что буду честен во всем. — Ты не лжешь Джисону. Ты лжешь перед Джисоном. Это совсем другое дело! Минхо выгнул бровь, глядя на него, слегка откинувшись назад в замешательстве. — Так ты хочешь, чтобы я солгал Сынмину? — Да! — ответил Хенджин, крепче сжимая руку Минхо. — Теперь Сынмин подумает, что я лжец или что-то в этом роде! — Тогда тебе вообще не следовало лгать! Хенджин усмехнулся, глядя на Минхо глазами, полными недоверия и раздражения. — Хэй, — Хван ответил, бросив быстрый взгляд на Сынмина и Джисона, прежде чем снова перевести взгляд на Минхо. — Как ты думаешь, Джисон согласился бы поехать с тобой, если бы я сказал ему, что «о, у Минхо-хена нет мотоцикла, но он определенно найдет способ одолжить его у своего одноклассника, чей мотоцикл почему-то работает только на самом дорогом топливе в стране»? Я солгал ради тебя, идиот, и теперь из-за тебя меня убьют. На этот раз слова Хенджина имели смысл, и Минхо на несколько секунд плотно сжал губы, прежде чем ответить со вздохом: — Сынмин не убьет тебя за ложь. — Да. Но он решит не смотреть на меня и не разговаривать со мной несколько минут, и это одно и то же. К счастью, Минхо был спасен от выработки подходящего ответа на искреннее недовольство Хенджина, когда Джисон неуверенными шагами подошел к ним, и легкий вздох облегчения сорвался с губ Минхо, когда он увидел почти пустой пакет, зажатый в пальцах Джисона. Если бы он знал, что Хан морил себя голодом, он бы очистил мини-маркет от всех закусок, — к черту деньги и последствия — чтобы вернуть аппетит Джисона к обычному, очаровательно высокому уровню, но он был так занят сегодня, встречами в конце семестра со своими профессорами и разбором в дисциплинарном комитете, что ему едва удалось вовремя добраться до магазина, чтобы купить последнюю оставшуюся выпечку. Теперь он сожалеет, что публично избил Донхэ. Ему следовало сделать это наедине. — Теперь мы можем идти? — спросил Джисон, бросив быстрый взгляд на Минхо, прежде чем опустить его обратно, чтобы найти другое место на полу для концентрации. — Я имею в виду, что это довольно далеко отсюда. — Да, да, конечно. Пошли, — Минхо кивнул, мягко похлопав Хенджина по плечу, как будто извиняясь за беспорядок, который, по-видимому, должны были вызвать его предыдущие слова, и направился к двери, Джисон следовал за ним на несколько шагов позади. Сынмин сжал губы, нахмурив брови в тревоге, когда прощался с ними — по крайней мере, на следующий час или около того — и крепко, долго обнимал Джисона, заставляя его пообещать позвонить или написать, если что-то пойдет не так, как надо, прежде чем благодарно улыбнуться Минхо, прежде чем заставить его пообещать ехать безопасно и медленно, черепашьим шагом. Он мог бы слегка пригрозить медленной пыткой, но когда Ким прислонился к двери, наблюдая, как они идут по коридору, крошечная доля беспокойства просочилась из его мозга. Правда, лишь крошечная часть. — Я хочу последовать за ними, — он вздохнул, глядя на угол коридора, за которым они исчезли, прежде чем повернуться к Хенджину. — Как ты думаешь, мы можем пойти за ними? — Я думаю, — начал Хван, мягко затаскивая Сынмина обратно внутрь, прежде чем он разбил лагерь в коридоре и закрыл дверь, прежде чем продолжить, — Джисону будет неловко, если мы начнем следовать за ними. Он явно отклонил все твои просьбы, и я не думаю, что он был бы очень рад, если бы увидел там мое лицо. Поэтому лучшее, что мы двое можем сделать, это ждать. Доверяй ему и жди его. — Я ненавижу ждать, — Сынмин проворчал, сморщив нос, как будто учуял что-то неприятное. — Я ненавижу ничего не делать. Хенджин улыбнулся, быстро и мягко, прежде чем наклониться вперед, чтобы запечатлеть легкий поцелуй на носу Сынмина. — Ну, я не говорил, что мы ничего не будем делать. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, ты сказал мне, что Джисон сегодня ничего не ел, кроме двух ложек супа — который, кстати, я отказываюсь называть нормальной едой — так что давай что-нибудь приготовим, — в ответ Хенджин пожал плечами, засовывая одну руку в карман своих спортивных штанов, в то время как другой играл с пальцами Сынмина. — Мы можем приготовить все любимые блюда Джисона и заставить его доесть каждое из них, когда он вернется. Тот, кто выжил в аду, заслуживает праздника, верно? Губы Сынмина растянулись в широкой улыбке, и он кивнул, подпрыгивая от возбуждения. — Я хочу приготовить для Джисона! Ты научишь меня готовить? Я имею в виду… я знаю, как готовить несколько простых блюд, но я хотел бы научиться большему. Хенджин щелкнул его по носу. — Только если ты пообещаешь не поджигать дотла мою комнату и не травить меня в процессе. — Я же говорил тебе, что умею готовить, — сказал Ким, бросив оскорбленный взгляд в спину Хенджина, когда тот подошел, чтобы взять свою куртку с кровати Сынмина. — Я могу приготовить многое, понимаешь? У меня проблема всего с несколькими сложными рецептами… Хенджин прервал его быстрым поцелуем в недовольно надутые губы и откинулся назад, одарив широкой снисходительной улыбкой. — Я знаю, ты можешь делать много вещей, — сказал Хенджин с ухмылкой и обнял Сынмина за плечи, прежде чем проводить их к двери. — Делать меня счастливым. Заставлять меня нервничать, — продолжил Хван и прижался ближе к Сынмину, прежде чем добавить шепотом, — возбуждать меня. Сынмин закатил глаза, крепко скрестив руки на груди, чтобы сдержать внезапный жар, пробежавший по его телу, и перевел взгляд на самодовольную ухмылку на лице Хенджина. — У тебя хватает наглости так говорить после того, как ты солгал мне всего несколько минут назад. Усмешка сползла с губ Хенджина, мгновенно сменившись нервным сжатием губ, и он проглотил проклятие, прежде чем пробормотать себе под нос: — Я думал, ты забыл. — Я этого не делал. Начинай объясняться, — сказал Сынмин, бросив острый взгляд на Хенджина, когда они выходили из комнаты, дверь закрылась за ними с мягким щелчком. — И тебе лучше начать с извинений за то обвинение, которое ты бросил мне ранее, что я впечатлен только твоим массажем, а не тобой. — Да, сэр.

***

Содержание сообщения, которое он получил три дня назад, многое изменило в сознании Джисона: усилило чувство страха и паники, снизило уровень серотонина и уменьшило потребление кислорода мозгом, сделав его движения вялыми и практически лишив аппетита, среди прочего. Но когда он шел по немноголюдному коридору и выходил из двойных дверей общежития с Минхо рядом с ним, все это время опустив глаза и сцепив руки перед собой, как преступник, которого отправляют в тюрьму, Джисон понял, что сообщение его матери также нарушило другую важную функцию его мозга: его восприятие времени и его способность реагировать на изменения в этом восприятии. Ближайшая парковка, построенная исключительно для использования студентами и их опекунами, находилась рядом с университетским общежитием, ее мощеный бетонный пол исчезал в зарослях плюща и зеленого мха там, где он встречался с коричневым кирпичным камнем здания, и дорога от комнаты до машины занимала всего пять минут. Но, по какой-то необъяснимой причине, Джисону казалось, что он шел целый час, это чувство только усилилось от тяжелой тишины, душившей их обоих, и когда они остановились у мотоцикла, припаркованного в конце длинной вереницы таких чудовищных транспортных средств, сердце Хана колотилось так быстро, как будто они только что спрыгнули с балкона прямо на парковку. Это заняло много времени. На это ушло слишком мало. Он хотел просто развернуться и убежать. Хан хотел просто двигаться вперед и покончить со всем этим. Он хотел просто… просто пойти домой. Но он не знал, где это сейчас находится. — Джисон-а, — начал Минхо, положив конец тишине, охватившей их обоих, прежде чем ее ядовитые руки смогли проложить еще одну непроходимую пропасть между ними, и повесил шлемы на ручку мотоцикла, прежде чем снова переключить свое внимание на Джисона. — Эм… ты в порядке… не хочешь заскочить в круглосуточный магазин по дороге? Чтобы еще немного перекусить? Джисон покачал головой и ответил тихим бормотанием: — Я не голоден. Минхо облизал губы, сжимая их вместе в легком разочаровании от опущенных глаз Джисона и тени, набежавшей на его лицо, словно мощное затмение, окутавшее весь мир тьмой. По крайней мере, весь его мир. У них все было так хорошо — Джисон был таким хорошим — и едва ли прошла неделя с тех пор, как они гуляли по снегу, ели умопомрачительно холодное мороженое и выкрикивали пожелания в воздух. Едва ли прошла неделя с тех пор, как они сделали это совместное фото, Джисон был таким счастливым и улыбающимся, а он таким нервным и легкомысленным, и едва ли прошла неделя с тех пор, как Хан впервые обнял его уверенными и твердыми руками, когда они завернули его в кокон тепла и защиты. И теперь руки Джисона тряслись, дрожь в его пальцах была легко различима, независимо от того, как сильно он их сжимал, а его голос понизился до простого бормотания, в нем не было ни капли того пыла или возбуждения, которые наполняли его, когда он кричал на зимний туман. Пальцы Минхо сжались в кулак. Он собирался уничтожить все и каждого, кто бросил эту тень на лицо Джисона. Вздохнув, Ли сделал несколько глубоких вдохов, чтобы очистить зрение от красной пелены, прежде чем неуверенно протянуть руку к Джисону. Он позволил своему большому пальцу в течение нескольких секунд успокаивающе водить кругами по сжатым костяшкам пальцев Хана, давая ему время отстраниться, если он захочет, но когда младший не предпринял никаких попыток стряхнуть его — как предполагали его плотно сжатые губы, — Минхо медленно скользнул пальцами по ладони Джисона, чтобы удержать его руку в твердом, но нежном пожатии. — Почему ты не смотришь на меня? — прошептал Минхо. — Я сделал что-то не так? В голосе Минхо был намек на что-то надломленное, как будто тот факт, что Джисон не разговаривал и не смотрел на него, съедал его волю к жизни, и Хан, наконец, поднял взгляд, чтобы встретиться с Минхо. Тепло — любовь — струящееся в этих карих глазах, отчетливое даже в тени навеса, было таким сильным и знакомым, что Джисон выпалил, прежде чем смог остановить себя: — Я не хочу, чтобы ты уходил. Минхо сглотнул, помолчал несколько секунд, и его хватка на руке Джисона немного усилилась. — Ты не хочешь, чтобы я шел с тобой, или ты не хочешь, чтобы я уходил? — спросил он, немного подавшись вперед, хотя его глаза оставались прикованными к их рукам, и вздохнул, когда все, что Ли получил в ответ, было молчание. — Скажи мне, чего ты хочешь, Джисон. Если ты действительно не хочешь, чтобы я ехал с тобой, я попрошу Чону Сонбэ или кого-нибудь еще подвезти тебя, а если ты не хочешь, чтобы я уезжал, я… я останусь с тобой. Столько, сколько захочешь. Джисон сглотнул и почувствовал, как невидимая петля, затянутая вокруг его горла, ослабевает, когда слова Минхо проникают в его мозг, распутывая все узлы на своем пути. Старший всегда так делал — выкладывал все прямо перед собой, как будто жизнь была всего лишь серией четко очерченных вариантов, а не беспорядочным хаосом, которым это всегда представлялось в его голове. Отведя взгляд от выжидающего, спокойного выражения лица Минхо, Джисон глубоко вздохнул, рассеянно отметив группу студентов, набивающихся в фургон на другом конце парковки, без сомнения, отправляющихся заниматься обычными делами в колледже пятничным вечером, и страстное желание чувствовать то же самое, принадлежать чему-то или с кем-то, охватившее его, было неожиданным и всепоглощающим. Он мог сделать это один. Но это не означало, что Хан должен был это делать. Казалось, он должен извиниться перед Хенджином и сказать слова благодарности. — Мне страшно, — Джисон признался шепотом, прежде чем глубоко выдохнуть, как будто эти слова застряли у него в горле, и крепче сжал руку Минхо, глядя прямо в его глаза, отчаяние светилось в каждом дюйме его собственных карих глаз. — И я… я не хочу, чтобы ты уходил. Но я также не хочу, чтобы тебе причинили боль. Мои родители не… я им не очень нравлюсь после того, что случилось со мной и моим братом — я не хочу, чтобы они видели тебя, или знали о тебе, или даже смотрели на тебя, но я не могу справиться с этим один, и мне жаль… Остальная часть его панического бреда была прервана, слова канули в лету, когда Минхо обнял Джисона за плечи, притягивая его вперед и прижимая к своей груди, в то же время слегка сжимая пальцы Хана другой рукой. — Все в порядке, все хорошо, — пробормотал Минхо, поворачивая голову, чтобы оставить легкий поцелуй на волосах Джисона, одновременно поглаживая ладонью спину Хана, чтобы успокоить его. — Я здесь. Я не оставлю тебя, хорошо? Мы сделаем это вместе, а потом вернемся и поедим мороженого. Звучит заманчиво? Джисон сжал губы в попытке унять внезапную дрожь, и сжал пальцами перед свитера Минхо, прежде чем кивнуть. Вздох облегчения, который он получил в ответ на свои скудные усилия, прошел мимо его ушей и достиг прямо сердца, которое замедлилось впервые с тех пор, как он прочитал это сообщение, и густое облако паники и страха, овладевшее его чувствами, медленно рассеялось. По крайней мере, этого было достаточно, чтобы он внезапно осознал, что они были на относительно переполненной парковке, а не в уединении своей комнаты, где обниматься, как двое давно потерянных возлюбленных, было более… более естественно. Не то чтобы они были двумя давно потерянными возлюбленными. Или даже возлюбленными. Джисон сделал шаг назад, прочищая горло, но не предпринимал никаких попыток вырвать руку из хватки Минхо. — Я… я сожалею о том, что произошло ранее. Я не хотел внезапно оказать тебе холодный прием или что-то в этом роде, я просто чувствовал себя настолько растерянным, что… Но это не оправдание. Прости. — Хэй. Перестань извиняться, — ответил Минхо, растянув губы в мягкой улыбке. — Это мое дело, не твое. Что-то дернуло за уголок губ Джисона, растягивая его в слабой улыбке, но она исчезла, прежде чем смогла сформироваться полностью. — Все должно было быть не так, — прошептал он, больше для себя, чем для кого-либо другого, хотя и не знал, что имел в виду — возможно, всю свою жизнь. — Я думаю, — начал Минхо, отстегивая один из шлемов от руля мотоцикла, прежде чем снова повернуться к Джисону, — нам с тобой следует перестать беспокоиться о том, как все было должно быть, и вместо этого начать работать с тем, что у нас есть. Хан взял шлем, который протянул ему Минхо, и теребил застежку, размышляя над словами Ли. Он провел три года, погребенный под грузом горя и вины, и хотя он несколько раз пытался сбросить их с себя, они всегда оказывались для него слишком тяжелыми. Но теперь, когда Минхо протянул ему руку, когда туман в его голове рассеялся достаточно, чтобы позволить всем словам заверений Сынмина, наконец, обосноваться в его мозге, Джисон почувствовал, что, может быть, на этот раз все будет по-другому. Все уже было по-другому, хотя и в негативном ключе, и он мог только надеяться, что просить о позитивных изменениях не слишком много. Достаточно было бы даже мельком взглянуть на это. — Положи это сюда, — сказал Минхо, в его голосе прозвучали нехарактерные для него нотки уверенности, когда он взял одну из рук Джисона и обернул ее вокруг своего торса, как только Хан уселся позади него на байк, — и это сюда, — он закончил, довольная улыбка растянулась на его губах под шлемом, когда руки Джисона надежно обхватили его за талию. Обстоятельства резко контрастировали со сценариями, которые он представлял себе о том, чтобы как—нибудь прокатить Джисона на мотоцикле — после получения явного, искреннего разрешения Джисона, конечно, — но это было все, что у них было сейчас. И Минхо должен был признать, что, работая с тем, что у него было, не беспокоясь о том, насколько лучше это могло быть, чувствовал себя намного свободнее, чем он думал. — Ты сегодня немного… другой, — пробормотал Джисон, придвигаясь ближе к Минхо, в то время как его пальцы сцепились спереди на толстовке старшего. Он чувствовал себя так, словно его завернули в одно из любимых одеял детства — теплое, удобное, совершенно безопасное — и он рассеянно прижался ближе, мягко улыбаясь, услышав прерывистое дыхание Минхо. Тогда все было не так уж и по-другому. — Другой? — спросил Минхо, прочищая горло и вставляя ключ в замок зажигания. — Более уверенный в себе, я полагаю? И намного меньше нервничаешь рядом со мной. Минхо сделал паузу на несколько мгновений, сдерживая улыбку, угрожающую расплыться по всему его лицу, прежде чем оглянуться на Джисона. — Ты уже сильно нервничаешь, — ответил Минхо, на мгновение опустив руку на плечо Джисона. — Как я буду заботиться о тебе, если я тоже начну нервничать? — убрав руку, Ли наклонился вперед, чтобы повернуть ключ в замке зажигания, и мягкий гул двигателя смешался с его словами, когда он оглянулся, чтобы спросить, — Ты готов? Джисон кивнул, его шлем слегка стукнулся о спину Минхо, когда он прижался ближе. — Да, поехали, — прошептал он и позволил свежему зимнему ветерку овевать его щеки и руки, ища подобие затишья перед бурей, прежде чем добавить тихим, неуверенным голосом, — Мой брат ждет меня.

***

Им потребовалось больше часа, чтобы сориентироваться по улицам города, забитым обычным пятничным вечерним движением, и добраться до района, где располагался великолепный особняк, который Джисон когда-то называл домом. Но, несмотря на постоянную суету вечерней толпы и бесконечный рев клаксонов, которым суждено было звучать в его мозгу вечно, Джисон был почти готов попросить Минхо продолжать — мысль, которая приобрела поразительную актуальность, как только они въехали через кованые ворота его дома, подозрительно открытые и неохраняемые, и свернули на длинную подъездную дорожку, которая огибала лужайку, украшенную большим, отвратительным фонтаном. В центре фонтана стояла огромная, чудовищного вида скульптура грифона — настолько уродливая, что гибридам человека и горгульи, размещенным возле закусочной, пришлось бы побороться за свои деньги — и ее установили, когда он был во втором классе, по приказу его отца, который верил, что ежедневный взгляд на фонтан по дороге в школу и из школы придаст его сыновьям силы и чувства лидерства. Вместо этого Джисон плакал каждый день и пытался колотить по подножию скульптуры одной из отцовских клюшек для гольфа глубокой ночью. Хотя тогда это казалось жестоким, оглядываясь назад, Хан должен быть благодарен, что отец всего лишь заставил его шесть часов стоять на коленях на полу в качестве наказания, вместо того, чтобы бить его по голове клюшкой для гольфа. Его отец, конечно, угрожал, что сделает это, несколько раз. Но опять же, его отцу всегда больше нравилось сеять ужас, а не причинять его. Джисон сейчас не смотрел на фонтан и зажмурился, позволяя другим своим чувствам уловить слабые проблески позитива на по большей части негативном фоне. Мягкий, ровный гул двигателя, смешивающийся со слабым звуком ровного дыхания Минхо. Тепло твердого тела Минхо в его руках. Свежий аромат сосны и землистый аромат ярких, нежных цветов, которые окружали лужайку. Неожиданно общий эффект был настолько спокойным, что он почти заснул, держа Минхо вот так, и когда мотоцикл замедлился до остановки, успокаивающий гул двигателя постепенно стихал вместе с ним, потеря была настолько острой, что Джисон снова оказался на грани слез. За исключением света на крыльце, весь особняк был окутан тьмой и тишиной, невероятно большой на фоне ночного неба, и если бы его родители обладали хотя бы малой толикой театральности, которую Хенджин демонстрировал ежедневно, Джисон подумал бы, что этот устрашающий фасад был создан специально, и его родители прятались за одной из тяжелых бархатных штор на самом верхнем этаже, наблюдая за его поведением. каждое движение. Эта мысль вызвала редкую улыбку на его лице, но она исчезла так же быстро, как и появилась, загнанная в глубины его разума эхом сообщения его матери. Твой отец хочет поговорить. Твой отец. Поговорить. Отец. Поговорить. — Джисон-а? — Минхо взял его за руку, как только они слезли с мотоцикла, и, без сомнения, почувствовал, как пот выступил на его коже, сделав ладонь холодной и липкой. — Ты в порядке? Джисон еще пару мгновений не отрывал взгляда от больших, богато украшенных входных дверей, как будто надеясь заглянуть за них, прежде чем снова повернуться к Минхо. — Я… мне жаль, просто мне сейчас так страшно, — Хан ответил со вздохом, сжимая лоб пальцами, когда его плечи поникли. — Это… это мой дом, — пробормотал он, крепче сжимая пальцы Минхо в попытке обуздать его беспорядочные мысли. — Я вырос здесь. У меня здесь была комната, у меня здесь была жизнь. Когда-то я был здесь счастлив. Я знаю, что был. Я входил и выходил из этих дверей бесчисленное количество раз, — сказал он, неопределенно указывая на освещенный порог, прежде чем снова опустить руку, — и теперь сама мысль о том, чтобы войти внутрь, кажется кошмаром. Это все из-за того дурацкого сообщения. — Я думал, ты говорил, что твой брат ждет тебя? Брови Джисона нахмурились, и его голос был немного хриплым, когда он взглянул на Минхо. — Что? Минхо в ответ пожал плечами, пытаясь изобразить беззаботность, но рука, проведшая по его волосам, выдала его нервозность. — Прости, я не хотел так выразиться. Я просто… — он сделал паузу, на его лице промелькнуло растерянное выражение, как будто Ли пытался подобрать подходящие слова для своих мыслей, и когда он снова повернулся к Джисону, в его глазах было мерцание спокойной убежденности. — Я имею в виду — ты сказал, что когда-то был здесь счастлив, верно? И я надеюсь, что не ошибаюсь, говоря это, но я чувствую, что твой брат был огромной частью этого счастья. Этот дом прямо там, — его взгляд скользнул к дверям, прежде чем они снова нашли дом Джисона, — в такой же степени принадлежит твоему брату, как и твоему отцу, Джисон, и ты жил здесь со своими родителями, но ты… ты также жил здесь со своим братом, — Минхо вздохнул, задаваясь вопросом, не зашел ли он слишком далеко и не пересек ли какую-то невидимую границу между ними, но в его голосе не было ни капли тревоги, овладевшей его разумом, когда он добавил нежным шепотом, — Твой брат ждет тебя, и я… я не думаю, что ему понравилось бы, если бы он увидел тебя дрожащим и с бледным лицом, знаешь ли. Джисон знал. Конечно, он знал. Погоня за памятью о своем брате — памятью об их совместной жизни — была единственной причиной, по которой Джисон продолжал возвращаться год за годом, даже несмотря на то, что его руки дрожали, а тело кричало ему бежать далеко-далеко. Он ушел из дома после несчастного случая с братом, предпочитая томиться в своем чувстве вины и горе в полном одиночестве, чем выслушивать обвинения своих родителей, но его разум всегда был прикован к этому месту, как будто полностью отпустить это означало бы отпустить его брата. В разгар паники, вызванной сообщением его матери, Джисон почти забыл, что он здесь из-за своего брата. Хан был здесь, чтобы встретиться со своим братом, еще раз попросить у него прощения и дать ему понять, что любит его. Что он всегда будет любить его. Джисон глубоко вздохнул и кивнул сам себе, смаргивая слезы, навернувшиеся на глаза. — Ты… ты пойдешь со мной? — спросил он, взглянув на Минхо с извиняющейся улыбкой на лице. — Я бы хотел, чтобы ты познакомился с моей семьей… с моим братом. Минхо улыбнулся, и это было так тепло и красиво, что, казалось, осветило все их мрачное окружение, проливая свет даже в глубины разума Джисона и заставляя его почувствовать легкое головокружение. И немного больше о себе. — Я бы с удовольствием, — ответил Минхо, прежде чем бросить быстрый взгляд на свою толстовку и джинсы. — Я хорошо выгляжу? Слабая улыбка, промелькнувшая на губах Джисона в ответ, на этот раз не исчезла.

***

Двери легко поддались под его прикосновением, и когда Джисон переступил порог, его пальцы почти до боли сжали пальцы Минхо, он не мог не задаться вопросом, уснули ли его родители, поскольку его безумный взгляд метался по всему темному просторному фойе. Было бы не так удивительно, если бы они это сделали; в конце концов, Хан приехал на несколько часов позже, чем в предыдущие два раза, а его родители были не из тех людей, которые засиживались в ожидании кого-то, но он также знал, что ему не настолько повезло, чтобы иметь немного покоя в собственном доме. Бывшем доме. Когда он был уверен, что его отец не стоит сбоку от двери, готовый придушить его о ближайшую стену, Джисон осторожно закрыл за собой дверь, прежде чем на цыпочках подойти к выключателям, его сердце колотилось от дурного предчувствия. Как только помещение залил свет, исходящий от множества невидимых светильников по всему фойе и отражающийся от тяжелой люстры, висящей в центре высокого сводчатого потолка, Джисон был уверен, что на несколько долгих секунд его сердце остановилось, дыхание остановилось, а в голове помутилось. Но когда до него донесся тонкий аромат ладана, сандалового дерева и нотки пачули, смешиваясь со сладким ароматом цветов, расставленных вокруг алтаря, Джисон почувствовал, что его сердце снова начало биться в груди, медленно, осторожно, как будто оно не было уверено, что ему это позволено, так же как и его ноги, которые останавливались на полированном мраморном полу после каждой пары шагов вперед. Хан уставился в пол, не в силах встретиться взглядом с братом даже на фотографии, и осторожно высвободил пальцы из хватки Минхо, чтобы преодолеть оставшееся расстояние, прежде чем опуститься на колени перед большим алтарем. Однажды они пошутили по этому поводу, растянувшись на уродливом, но мягком коричневом ковре в комнате его брата. Смерть. Тот, кто уйдет первым. Тот, кто уйдет последним. Музыка на их похоронах. Что-то вроде панегирика, который они написали бы друг для друга. Джисон пообещал раскрыть все секреты своего брата; его брат пригрозил сделать то же самое. Дискуссии были нездоровыми, но веселыми, из тех, в которые вступают люди, когда они каким-то образом знают, вне всякого сомнения, что с ними такого никогда не случится, даже если не было реальных доказательств, подтверждающих их веру. Вот что это было. Вера. Вера в то, что они оба будут жить, и жить счастливо, и когда они в конце концов умрут, пятьдесят или сто лет спустя, что ж, их заранее написанные панегирики определенно пригодились бы. «Все было не так, как должно было быть», Джисон прикусил губу, его подбородок задрожал, а пальцы сжались на гладкой ткани брюк, как раз в тот момент, когда другой, жестокий голос проник в его мозг. «О, но так оно и есть». Хан чувствовал Минхо позади себя, стоящего на почтительном расстоянии, и чувство покоя, которое просачивалось в разум Джисона просто от этого безмолвного присутствия, было за пределами его понимания. Вероятно, на данный момент это выходит за рамки человеческих знаний. Джисон сглотнул, и когда он, наконец, поднял взгляд, чтобы посмотреть на своего брата, вместо слез, которые Хан ожидал пролиться, слабая улыбка тронула уголок его рта. Его брату абсолютно не нравилась эта фотография. — Джихун-и-хен, — сказал Джисон, почти выдавливая слово из-за образовавшегося в горле кома, и хотя его зрение стало слишком размытым, слишком внезапно улыбка на фотографии лица его брата — такая похожая на его собственное, но гораздо более необычная и яркая — заставила его почувствовать себя достаточно непринужденно, чтобы выдавить остальные слова, — Прости. Я скучаю… я так сильно скучаю по тебе. И прости, прости, прости. После этого словно прорвало плотину, и прежде чем он успел понять, что происходит, слезы — густые, всепоглощающие слезы — потекли у него из глаз и упали на пол перед ним, так быстро и так безостановочно, что на мгновение ему захотелось, чтобы они просто продолжали падать, пока он не утонет в море собственных слез. Все его тело тряслось, разрываемое на части тяжестью собственной вины и горя, и он извинялся снова, и снова, и снова, пока его слова не превратились в приглушенные рыдания и тихое шмыганье носом. Он так сильно не плакал последние два раза, по крайней мере, не в этом доме, и он подумал, не был ли этот внезапный потоп вызван тем, что на этот раз ему придется поговорить с отцом наедине. Потому что на этот раз его брата не было бы здесь, чтобы спасти его, если бы что-то пошло не так. «Привет, Джисон-и», тихий голос прозвучал в его мозгу, из воспоминаний или плод его собственного отчаянного воображения, и Джисон медленно поднял глаза, поворачивая голову к пустому месту рядом с ним. Там все еще было пусто; он не был настолько наивен, чтобы думать, что его брат спустится откуда бы то ни было, просто чтобы вытереть слезы, но Хан мог себе представить. И представьте, что он это сделал, раскрашивая пустое место рядом с собой, используя цвета и образы из своих воспоминаний в качестве своей личной палитры, пока он почти не смог увидеть лицо своего брата, смотрящего на него. «Это ужасная фотография», заметил воображаемый Джихун и наклонился ближе к Джисону, чтобы прошептать, «Почему им пришлось так сильно меня обелять? Я выгляжу так, словно умер. И посмотри на мои волосы! Они удалили мои мягкие пряди волос! Я выгляжу так, будто у меня стрижка под косичку или что-то в этом роде! Я ненавижу это фото.» Грустная, разбитая улыбка — это все, что Джисон смог изобразить в ответ. Когда его брат впервые произнес эти слова, разражаясь тирадой после семейной фотосессии, Джисон громко рассмеялся, подшучивая над носом своего брата, который выглядел слегка сморщенным, как будто его брат был в нескольких секундах от того, чтобы чихнуть, но прямо сейчас все, что он мог сделать, это вздохнуть и отвести взгляд, позволяя воображаемому Джихуну раствориться в воздухе. Но, тем не менее, это было похоже на начало. После аварии лицо его брата всегда было расплывчатым — в его ночных кошмарах, в его воспоминаниях, даже на его картинах, — но легкость, с которой он представил лицо своего брата прямо сейчас, заставила его почувствовать, что он почти прощен. Хан выпрямился, желая еще раз встретиться взглядом с братом, и решил просить, умолять и еще раз умолять о прощении. Джисон провел бы всю ночь, разговаривая с призраками, если бы это означало, что они больше не будут преследовать его. Если бы это означало, что его брат наконец-то упокоится с миром. Тихий стук каблуков, сопровождаемый шелестом ткани, вывел его из задумчивости, и он немедленно вскочил, чтобы встать, вытирая лицо тыльной стороной ладони. Его тело помнило, даже если разум отключался. Он успел только запаниковать и схватить Минхо за руку, надеясь вытолкнуть его за дверь и сказать, чтобы тот уходил, но его плечи с легким облегчением опустились, как только его мать вошла в фойе. Одна. — На этот раз ты с компанией? — его мать хлопнула в ладоши, изящный браслет на ее запястье отразил свет люстры, когда она это сделала, и ее каблучки застучали громче, хотя она все еще шла тем же грациозным шагом. Она казалась взволнованной, как и любая другая мать, встречающая друзей своих детей, но ее глаза были водянистыми и опухшими, как будто она только что плакала секунду назад, и ее улыбка была широкой, слишком широкой, как будто ее губы были растянуты до максимально возможного предела и были в нескольких шагах от того, чтобы снова опуститься. Джисон сглотнул, рассеянно отодвигая Минхо за спину, хотя он прекрасно понимал, что его мать на самом деле ничего бы не сделала. Его матери слишком нравилось играть роль изящной, красивой жены богатого бизнесмена, чтобы начать наносить удары гостям в ее доме, даже если эти гости могли быть незваными. — Где… где отец? — Джисон выдохнул, и это слово оставило неприятный привкус у него во рту, который только усилился из-за тревоги, охватившей его в ответ на нервирующую улыбку на лице его матери. Его мать не ответила, решив полностью игнорировать Джисона, пока ее заинтересованный взгляд скользил по Минхо, сканируя его с головы до ног, как будто оценивая что-то. Какой бы безмолвный вывод она ни сделала, ее улыбка стала шире, почти до невозможной степени, и Минхо обнаружил, что его пальцы теребят толстовку, а лицо скривилось в легкой гримасе, когда он заметил небольшую царапину возле подола. Боже, ему следовало переодеться, прежде чем прийти. Тем не менее, он взглянул в сторону Джисона, и сурового выражения его лица было достаточно, чтобы сказать Минхо, что Хану не нравилась его мать. И судя по тому, как она смотрела на Джисона, с презрением и гневом, кипевшими под поверхностью ее ярких карих глаз, он ей тоже не нравился. Точно так же, как Джисон сказал ему. Но, в конце концов, она была матерью, кем-то старше их, и Минхо шагнул вперед, мягко высвобождая пальцы из хватки Джисона, прежде чем низко поклониться перед ней. — Здравствуйте, миссис Хан. Я Ли Минхо, и я с вашим сыном… — Я думала, ты перестал собирать мусор на улицах много лет назад, — перебила его мать Джисона, ее серебристый голос резал его слова, как нож, и ее взгляд вернулся к Джисону, — но, видимо, я ошибалась. Похоже, от старых привычек трудно избавиться. Джисон стиснул зубы, мышцы на его челюсти напряглись, и он шагнул вперед, пытаясь спрятать Минхо за своей маленькой фигурой. — Заткни… — Миссис Хан, — начал Минхо, нежно положив руку на плечо младшего, чтобы мягко отвести его в сторону, и повернулся к матери Джисона с широкой улыбкой на лице. — Ну, действительно говорят, что мусор для одного человека — сокровище для другого, и я рад, что Джисон решил выделить меня из всего этого «мусора», заполонившего улицы. Я имею в виду… — он сделал паузу, сунул руку в карман, чтобы вытащить телефон, и быстро нашел статью, которую читал, прежде чем направить ее к матери Джисона. — Однажды Хан пытался заняться политикой, верно? Но ему пришлось уйти из-за позорного скандала, связанного с интрижкой с девушкой на двадцать лет моложе, — он поднял глаза, легкая улыбка изогнулась в уголках его рта, когда усмешка на лице матери Джисона погасла, и мрачный восторг, освещавший ее глаза, сменился бурей ярости. Минхо быстро убрал свой телефон обратно, прежде чем продолжить, слегка пожав плечами, — Я думаю, Джисон подхватил привычку подбирать мусор у вас. В конце концов, вы… вы явно подцепили его сами. Глаза Джисона расширились, он перевел взгляд с Минхо на его мать, и он мог только наблюдать, как его мать усмехнулась и скрестила руки на груди, прежде чем сделать два шага к Минхо. — Ты, безымянный кусок дерьма, посмел ворваться в мой дом без приглашения и пытаться проявлять ко мне неуважение… — Я не пытаюсь проявить неуважение к вам, миссис Хан. Мне жаль, если это так вышло, — ответил Минхо, махнув твердой, пренебрежительной рукой перед своим лицом. — Я пытался проявить неуважение к вашему мужу. Он здесь плохой парень, а не вы. Вы тот, кто собрал мусор. Он — мусор, — объяснил Минхо и, воодушевленный короткой вспышкой замешательства — и чего—то вроде неуверенности, — промелькнувшей в ее взгляде, быстро полез в карман джинсов и вытащил визитку. Отпустив на секунду руку Джисона, он осторожно взял одну из рук миссис Хан, тихо пробормотав «Извините», и вложил карточку в ее ладонь, прежде чем накрыть ее пальцами. — Мои родители работают юристами в южной части города, — начал он, понимающим взглядом глядя в ее потрясенные, растерянные глаза, — они занимаются финансовыми вопросами, но, если хотите, они могут познакомить вас с известным адвокатом по разводам. Если вы хотите, миссис Хан, вы всегда можете уйти из этой жизни, от того мужчины и начать новую. Я думаю, ваш сын хотел бы, чтобы вы этого сделали, — он не уточнил, какой сын, но мог поклясться, что ее взгляд скользнул к фотографии Джихуна, прежде чем ненадолго, очень ненадолго, остановиться на Джисоне. Это длилось всего мгновение, и ее лицо сразу же снова замкнулось, проблеск уязвимости в ее глазах сменился холодным, мертвым взглядом, а пальцы крепко сжали карточку, раздавив ее в процессе. — Где отец? — снова спросил Джисон, стараясь говорить ровным голосом, пока его разум обрабатывал разговор между Минхо и его матерью, двумя людьми, которые не должны были встречаться ни при каких обстоятельствах, и теперь, когда они встретились, Джисон не мог решить, хочет ли он смеяться, злиться или грустить из-за того, что произошло между ними. Его мать назвала Минхо «безымянным куском дерьма», отчего у него кровь закипела в жилах, а взамен Минхо дал ей визитку адвоката с просьбой о разводе. Факт, который должен был рассмешить его, который должен был еще больше разозлить его мать и заставить Минхо снова сделать что-то неожиданное. Выполните повторно. — В своем офисе, — его мать, наконец, ответила, ее бурные карие глаза остановились на лице Минхо, когда она это сделала, и она бросила смятую карточку к ногам Минхо, прежде чем снова переключить свое внимание на Джисона. — Давай, — сказала она, уголок ее рта приподнялся в самодовольной ухмылке, хотя глаза оставались безжизненными. — Не заставляй его ждать. Ты же знаешь, каким он становится, когда злится. Упоминания о гневе его отца было достаточно, чтобы превратить его ноги в две тяжелые свинцовые глыбы, и Джисон сглотнул, желая, чтобы его тело двинулось к коридору, в конце которого его ждала гибель. Однажды он взглянул на фотографию своего брата, наслаждаясь видом этой теплой улыбки, которая всегда успокаивала его, прежде чем оторвать взгляд и с глубоким вздохом войти через открытую арку в боковой коридор. Здесь было неоправданно темно, как и во всем доме, только слабая, зловещая полоска света виднелась из-под двери в самом конце. — Прости, я не хотел расстраивать твою маму, — прошептал Минхо, слегка сжимая пальцы Джисона. — Я просто… она выглядит несчастной. Джисон только пожал плечами в ответ. — Она выглядит несчастной, потому что я здесь. — Похоже, ей нужна помощь. Шаги Джисона замерли на полу, на мгновение его брови сморщились в замешательстве, прежде чем он снова зашагал, его шаг был быстрее и тверже, чем раньше. Еще через несколько секунд они остановились всего в паре футов от кабинета его отца, и Джисон обернулся, чтобы посмотреть на Минхо. — Я сожалею о том, что сказала моя мать, — его руки уже дрожали, воротник рубашки под пиджаком пропитался потом, но голос звучал ровно. Если бы Хан начал плакать прямо сейчас, это доставило бы его отцу непреодолимую радость, но если бы он начал плакать прямо сейчас, это заставило бы Минхо волноваться, вероятно, больше, чем когда-либо. Ему было наплевать на радость или горе своего отца, но Минхо — Джисон не мог, не стал бы становиться причиной беспокойства Минхо. Он уже причинил Минхо достаточно боли; не более. — Не беспокойся об этом, — Минхо ответил на его извинения пожатием плеч и легкой улыбкой, и его взгляд метнулся к двери, прежде чем вернуться к нервному выражению лица Джисона. — Ты… ты хочешь, чтобы я зашел с тобой внутрь? Хан немедленно покачал головой. — Нет, нет, — глубоко выдохнув, он позволил теплу руки Минхо затопить все его чувства, прежде чем медленно высвободить свою руку из хватки Ли. — Это… я сделаю это один. Минхо кивнул, делая шаг назад от Джисона и расправляя плечи. — Хорошо. — Ты будешь ждать меня? — спросил Джисон, хотя ответ на его вопрос уже был ясен по лицу Минхо, и бросил взгляд в другой конец коридора, прежде чем добавить шепотом, — Вероятно, где-нибудь, где ты не услышишь, как я кричу или… или плачу? На лице Минхо промелькнуло беспокойство, как будто он собирался отказаться, но затем он снова кивнул. — Конечно. Я бы подождал в фойе… если ты не против? Джисон кивнул, молча надеясь, что пути Минхо больше не пересекутся с его матерью, но, судя по их общению ранее, он чувствовал, что ему не нужно сильно беспокоиться за Минхо. — Твой отец не…? — Ли отважился высказаться, гнев и тревога охватили все его чувства при виде образов, которые вызвал в его мозгу его вопрос, но когда Джисон покачал головой, небольшое чувство облегчения окутало его разум. Оно было хрупким и тонким и быстро разорвалось, как только Ли увидел, как Джисон шагнул к двери и протянул руку, чтобы взяться за дверную ручку, и его собственное сердце бешено заколотилось в груди, когда Хан бросил на него последний взгляд, приподняв губы в слабой улыбке, прежде чем толкнуть дверь и исчезнуть в соседней комнате.