Christ ist Erstanden

Christ ist erstanden Von der Marter alle; Des solln wir alle froh sein, Christ will unser Trost sein. Kyrieleis.

      На воскресном рассвете молчат мёртвым сном колокола.       Не звенят сталью цепи кованые и щиты литые, застыла война и осела пеплом на ковры полей, будто дорожная пыль. Рог больше не зовёт на встречу с жарким голодным хамсином, не окрасит жертвенной кровью золотые дюны, не нахмурится восточное солнце и не помрачнеет тёмное песчаное небо. Не проснётся колокольный звонарь.       Молчит рассвет молитвенной, иерусалимской тишиной. Не возвысется над верными головами триумфальная арка, меркнет блеск славы, ржавеет от крови бравая, боевая сталь. Церковно-белый подол необъятной мантии черен и пожран грязью, застыли мерзкими кляксами багровые пятна от лишённых тела голов, что катились к его ногам. По-монашески чёрный крест всё ещё очерчивает рыцарский стан, как въедливые шрамы украшают лик.       Оседают на гнилые кости невинные душистые цветы, проснувшаяся жизнь подслащивает заснувшую смерть. Отравленная железом и кровью земля под покровом осыпленных лепестков покойна и всё также молчалива, убаюкана и чиста, словно младенец. Живёт память теми воспоминаниями о здравии ближнего и победном пиршестве, о честном долге и том горячо любимом, даже несколько наивном...       Он предал Христа.

Wär er nicht erstanden, So wär die Welt vergangen; Seit dass er erstanden ist, So freut sich alles, was da ist. Kyrieleis.

      Трусливо спрятался в тени холодных стен, боясь света. Похороненный заживо и добровольно в каменных стенах замка, которым слишком доверял, чтобы скрыться за ними, замуроваться самому. Непокоренная крепость волевого Мариенбурга даже самим польским королём, но куда польский король уже скакал на победно гарцующей кобыле. Последние мгновения тишины — субтильные нити, и он боялся пошевелиться.       Целовал бесчувственный камень рук Богоматери с ребёнком, ползал на коленях к чужим ногам, ведь не в силах сам встать на ноги — не позволял такой дерзкой роскоши себе, совесть не позволяла. Лишённые дыхания к жизни глаза смотрели умиротворённо, всепрощающе улыбались, но душа, выращенная во лжи, отвергала снисходительное сочувствие. Не утихнет карающая боль верного долгу мученика, чьи руки держали меч, омытый кровью и вознесённый над варварскими головами. Его долг осквернён и тщеславен, эгоистичен. Грешен, непоправимо грешен. Он впитал отравленное молоко и был им ослеплён.

Я согрешил. Господи, прости меня. Господи, я был наивен. Я возлюбил идола, что говорил Твоими устами. Возлюбил богохульника, что искажал смысл Твоих слов. Я верил ему, не Тебе. Называл своим Отцом, Отец считал меня Сыном. Но отрёкся. Ты Отец мой, прости меня. Я не ведал, что творил.

      Не достоин. Не достоин жертвы невинного Ангца, простившего тонущих в грехах и спасшего от Гнева Отцовского. Он готов был стать мучеником во имя Отца своего, пасть достойной гибелью, неся веру на щитах, протыкая копьями язычников и поднимая их тела к Небесам, чтобы после захлёбываться вином из их черепа. Не достоин мученика, ведь предал то, что любил искренне, словно полуслепое дитя. В нём взрастили неистовую кровожадность, жаждующую справедливого разрушения, и слепую, бестолковую веру в фиктивную правильность. Он верил искренне, и боль разочарования в ближних своих, потеря дорогих своих, их предательство и неоспоримый крах насаживали его тело на святые копья. Он был достоин этого и пьёт горький яд до дна, чтобы полностью принять эти мучения.       Он верит в свою вину. Готов умолять о прощении у всех, кто снизойдёт к нему до этого, но сам себя простить не может. Никакая гордость не помешает склонить голову и ждать замаха топора, чтобы достойно принять свою смерть. Он не умолит этим грехи чужих, порой неблагодарных, но сможет расстаться со своими грехами. Он может расплатиться только своей душой в обмен на сотни, тысячи других душ.       — Солнце встало.       Замок стоит массивно тяжёлым, мёртвым изваянием, и ленты весенних лучей мягко скользят по гладким неровностям глухого камня. Обнимает солнце крепость, молчит колокольня. Звонарь давно убит и видит вечный сон свой, не висят колокола, проданы в расплату. Время уходит вслед за ночной тенью, свет несёт Пасхальную весть Воскресенья.       Последние мгновения тишины. Время проститься и отпустить перед тем, чтобы никогда сюда не вернуться. Отвергнуть объятья холодного камня, забыть о нежном взгляде бесчувственной статуи и принять последние дары жизни. Дорога до Кёнигсберга предстоит нелёгкая, подобно всей его дороге жизненной. Оставит он поля и солнце, заснёт и больше не проснётся.       Сожжёт грешные руки светило рассвета, обойдёт его дорогой радость Воскрешения. Отныне его душа не воскреснет.

Halleluja, Halleluja, Halleluja! Des solln wir alle froh sein, Christ will unser Trost sein. Kyrieleis.