Правила вокала

***

      –Кому сдалось твоё ОБЖ, когда Ген такой красивый? –вяло мямлила Кохаку, сидя у своего картонного алтаря и скучающе пинала дядю Кинро. В ее комнате помимо алтаря были разбросаны шмотки, спортивный инвентарь, какие-то ноунейм фандомные вещи, вроде значков по аниме, известному только ей и его сценаристу. На полке стояли кубки, пара книжек по методике и педагогике, которые она открывала лишь один раз, чтобы подписать.       –Твоим ученикам… И твоей свободе. Без ОБЖ тебя посадят после первого же урока, –заметил Кинро в ответ, параллельно листая ленту фейсбука. Ничего себе дед… Фейсбук вспомнил. Он кажется очень старался абстрагироваться от окружавшего его беспорядка в свой маленький телефонный мир.       –А если я стану хореографом Гена? –мечтательно заявила блондинка, в глубине души зная что пластичная, хотя и очень гордая подружка к этому званию намного ближе.       –Хомура им скорее станет, чем ты. Тебя в танцы вообще пускать нельзя, –язвительно прошептал Кинро.       –В моей голове это звучало не так обидно, падла… Иди замаливать грехи! — она в своей уже привычной манере показала душниле стопервому на подобие красного угла в своей комнате.       –Да иди ты со своим алтарём. Я попрошу брата сжечь его нахрен, –Кинро этот тип, которому поклонялся каждый второй слегка выбешивал.       –Не выйдет. Папуля тоже любит Гена. К тому же я посвятила его в фан-клуб Асагири Гена. Он теперь охраняет этот алтарь, как гимн, флаг и герб…       –Господи, maman, за что мне такие дуралеи в родственники достались? Послушай меня наконец, Кохаку. Тебе нужно подготовиться к экзамену по моему предмету. Сразу после сессии у тебя практика. Я не могу отпустить тебя к детям, если ты не будешь готова в случае опасности оказать им помощь, –он снял с носа очки и протер переносицу. Он даже скучал по временам, когда его глаза еще не раздражались от линз. Это было лет пятнадцать назад, когда он был еще милым десятилетним мальчиком без высшего образования и без давящей на него диссертации. И без синдрома сухого глаза в карточке. А теперь и поплакать без боли не может, бедный. А от этого буквально окружившего его жизнь чувака уже правда хотелось плакать. Еще никогда за три года работы в образовании Кинро не было так сложно вести лекции. Да, это ОБЖ. Его прогуливают, не уважают, но в конце концов хорошо сдают. В этом же году надежды не было совсем. Кинро боялся что же будет со студентами и их подопечными на практике. Боялся, честно говоря, до нервного тика.       –Может на время экзаменов забудешь про своего Кена? –начал он было предлагать Кохаку.       –Кен с Барби, а мой Ген… Он общественное достояние. Мой и еще 8 миллиардов проживающих на голубом шарике…       –Тогда он не певец, а шлю-       –Молчи, мы против слатшейминга! И Ген не такой! Он… Он прекрасен… Я чуть не залезла на сцену на концерте… Но Шишио запретил… Но потом помог таки мне закинуть лифчик с подписью на сцену.       –Ты бросила свой лифчик неизвестному чуваку на глазах тысяч людей?! –у Кинро культурный шок… Везите его в больницу. Срочно. Дед сейчас получит инфаркт миокарда.       –Он будет знать что у него есть фанатка Кохаку Ишигами. Может быть даже напишет мне… Если мой размер в его вкусе, –Кохаку уже шутила, разумеется, вгоняя в краску бедного Кинро.       В конце концов он хлопнул себя по лбу и и надел очки.       –Я–всё. Иду спать. Прошу тебя, милая Кохаку, готовься к экзамену… Хоть немного. Я не поставлю тебе автомат за то, что ты моя родственница, –он встал с гипертвердой кровати девушки и положил телефон в жопный карман. Плавно развернувшись на пятках своих носков, он скользнул к двери и открыл ее, –Споки ноки…       Девушка немного хихикнула, увидев как этот огромный лоб, без пяти минут магистр скользит по ее паркету и кивнула ему:       –Споки ноки, Кин…–и парень через миг добавил к её фразе «ро», на что та продолжила, –В переводе–"Душнила стопервый».       —Да пошла ты… –но ушел он. Ушел в гостевую. Сняв рубашку, обнажив свое вери секси тело с множеством родинок и большим шрамом в районе правой почки, он лег на кровать и до подбородка зарылся в одеяло. Его большое, даже крупное, такое… то ли накаченное, то ли просто плотное тело постоянно нуждалось в подогреве, словно без этого оно станет еще бледнее и сожмется в маленький кубик льда. Кинро пару минут вертелся, но в конце концов высунул пятку из-под одеяла и, кажется, крепко уснул. Ну стене тикали часы Quartz и им вторил тихий храп.       Ааа! Восемь утра! Вставать! Просыпайтесь, маленькие костно-мышечные роботы, пора вкидываться кофе и арбайтен-арбайтен! Кинро встал также резко, как неожиданно появляются в этом тексте восклицательные знаки. На ощупь он нащупал тумбу, потом тапки и дверь. Сначала умыться, а потом уже надевать очки. Чтобы пар от остатков горячей воды оставил на толстых стеклах конденсат. Фу, ужасное событие. Парень таки натянул на себя одежду и теперь, имея под рукой тканую материю, смог протереть очки. Затем подпрыгивая на ступеньках он спустился на кухню и начал варить себе… Овсянку, сэр! На запах не самой вкусной в мире каши прилетели взъерошенная Кохаку и ее тихая сестра. Кинро буркнул обеим «Доброе утро» и продолжил мешать липкое разваренное месиво. И делиться он не собирался. Тогда Кохаку начала ровно нарезать хлеб и неровно нарезать колбасу. Кусочки побольше она положила на бутерброды для Рури, дабы та наконец поправилась. У всех в этой большой семье была маленькая цель: Откормить бедную, несчастную Рури, которой на самом деле просто не повезло жить с быстрым метаболизмом и доходягой она на деле не была. Рури просто была мученицей филфака… Ну думаю все понятно. Уже смирилась с тем, что денег не будет и нужно искать мужа. Вот и держит себя в максимально женственной форме. Умная блин… Хороша!       После завтрака Кинро отправился в комнату, взял ноутбук, ключи, снял телефон с зарядки и поплелся в великий и ужасный Педагогикал Юнивёрсити оф Токио. Кохаку сегодня ко второй, так что терпеть ее утренние нападки в поезде не нужно. Кинро тихонечко улыбается этой маленькой победе. Японская армия, ой! pardone! Ее после второй мировой в Японии нет. Японские силы самообороны научили Кинро радоваться даже незначительным мелочам, будь то дневному, а не ночному наряду, сухому прянику на ужин или как сейчас-спокойствию в поезде рано утром. Только вот характер мужчины позволяет ему радоваться только тихонечко. Только скромной улыбкой.       Приехал. И пришел. Просто сел и просто выдохнул.       —Фууууф…       Как же он любил запах своего родного кабинета, кофе из автомата, отсутствие пыли и тишину, что перед парами, что на них. Он ценил внимательных и дисциплинированных учеников, а также помогал раздолбаям, таким, как Кохаку или как когда-то был его брат-Гинро, становиться на путь истинный.       Как там сейчас Гинро?       Гинро вообще-то был способным малым. Может слегка неуверенным в себе, но способным. Сейчас он, кажется, нашел своего возлюбленного. Да, нного, не ную. Поэтому и скрывается от родни. Родня вообще-то не против, но Гинро просто страшно как-то совершать каминг-аут. Хотя семья итак все давно знает и тихо верит, что когда-нибудь познакомится с избранником брата Ишигами почти самого младшего.       А что ваще по жизни самого Кинро? Будет какой-нибудь кринжовый бэксайд? Может хоть на пол шишечки кринжовый? А ой. Не будет. Кинро ж правильный до жопы. Старательно учился, пел в церковном хоре скорее по приколу, чем искренне по вере в бога. Кинро так-то скептик. Но пел хорошо. Не бас, конечно, но и не писклявил в рядах сопрано. Уверенно держался в рядах альтов и старался не выкобениваться тем, что ващета его двоюродный брат этим хором руководит. Но Кинро в 12 лет все и без выкобенивания устраивало. Ему искренне нравилось петь. Не важно была это Селин Дион в Титанике, плач Ярославны из Князя Игоря или гимн Хогвартса. Ему нравилось мурчать под нос, петь под гитарное аккомпанирование друга в метро, за что им несколько раз попадало по шапке от копов, нравилось выть «улетаааай» и «Аааааве Марииииии-» в хоре. Правда ничего хорошего не вышло. Тогда еще подросток Кинро голос сломал, от грусти скурился, потом бросил курить, но голос так и не вернул. Капец короче. Такой талант пропал. Еще и в армию потом забрали. Чет как будто Кинро Ишигами где-то не туда свернул в жизни. Ой бедолага.       Но ведь не жалуется. ОБЖ и своих студентов всей душой любит. А еще кендо.       Кинро мало что помнит с детства. Все-таки ему уже не за горами тридцать. Солнце, как он сам для себя решил, уже не рассвет. Так что на обед он заедает пирацетамом кофе и какой-то жиденький столовский супец. Короче, живет себе как Фил из «Мальчишника в Вегасе», только без мальчишника и без жены. Преподает, рофлит чутка, племянников, по всем по коленям, своих многочисленных жизни учит. А то пугаются всего на свете, думают «А, щас сдохнем, там рубежка!» ну и орут, как еж на голую жопу. А он их учит. Пиздюлей еще раздает. Но это так, чисто по-братски, по-дядьковски. С любовью. по крайней мере он надеется то так он выглядит. Он честно не хочет выглядеть в глазах родни как «душнила ебаная».       Еще виски любит. Напивается быстро, но любит. Зайдет, бывает, в свой любимый бар, часиков в семь после работы и засядет там до одиннадцати. Но только в свободное от кендо время. И ходит он туда не потому что пить любит, а потому что атмосфера душевная. Можно тихонько пить виски, слушать на фоне джаз и почти засыпать там. Главное перед этим отдать сумку знакомому бармену, чтобы никто случайно не обокрал обжшника. Хотя, что греха таить, мало кому нужны его документы, свод правил университета, старенький ноутбук, на котором все еще стоит Виндовс XP и пара тысяч йен. Больше он с собой принципиально не носит.       После таких посиделок Кинро Ишигами обычно плавно соскальзывает со стула, дает бармену в обмен на сумку конфет каких-нибудь и уходит домой. Но бывает такое редко. Нельзя ж много пить... Нельзя. Но иногда можно. Если твои ученики и даже родственники говорят, что то, чему ты посвящаешь жизнь–хуйня из-под коня.       Так что давайте не будем огорчать этого молодого скуфа. ОБЖ это важно. Хотя бы для него. А он это уже много.