Сероволчьи очерки

– Знаешь, ты не можешь вот так резко снова ворваться в мою жизнь и внезапно исчезнуть. – Серёжа говорит это, не скрывая обиды и горечи в голосе, так, что у Олега на миг перехватывает в груди дыхание; так, будто он для Серёжи до сих пор что-то значит. Ещё и смотрит таким взглядом, что Олега, очерствевшего за прошедшие годы, пробирает чувствами, на которые, он думал, он неспособен; которые он оставил в далёком прошлом, в приюте "Радуга", вместе с пацаном с взъерошенными рыжими волосами, который был для него чем-то большим, чем просто друг по несчастью. Ближе которого у него так и не появилось. Серёжа растекается словами, сочащими виной о событиях давно минувших – тех, что привели Олега в точку невозврата, но о которых он, глядя сейчас на Серёжу, ни капли не жалеет. Если у кого-то из них и есть право на хорошую жизнь, то только у Разумовского. Всё такой же умный, честный, заботливый – и рядом с ним по-прежнему так уютно, так правильно сидеть рядом и разговаривать обо всём, что хочется свернуться в клубок и выть от отчаянного желания остаться. Он не может. Ему, такому циничному, безнравственному и грубому, просто не место рядом. А Серёжа... Он просто сейчас цепляется за образ того пацана, которого знал когда-то – Олегу не стоит обманываться. Серёжина манипуляция – такая умилительная в своей наивности – не действует на Олега: он понимает, что Серёжа – взрослый мальчик, добившийся успеха самостоятельно, несмотря на якобы проблемы с головой. Олег знает, он справится и без него, как справлялся кучу лет до этого. Он говорит ему что-то обидное – про то, что не может его всё время спасать – умолчав о том, как нравится ему быть Серёжиным спасателем, ощущать себя хоть немного нужным ему – и что Серёжа должен сам нести за себя ответственность – надеясь, что так сможет снять груз вины с Серёжиной души, которой он, очевидно, до сих пор так сильно мучается, раз не хочет его отпускать, цепляется за надежду исправить ошибку. Пусть лучше не держится за того, кто так несерьёзно отнёсся к его просьбе – так будет легче для всех. Так будет правильно – убеждает себя Олег, проходя на посадку в аэропорту – и, не в силах противиться внутреннему желанию, оборачивается. Оглядывает опустевшие сидения перед зоной посадки, и, тяжело выдохнув, протягивает стюардессе посадочный талон. На что он вообще рассчитывал? Что друг, с которым он не виделся с десяток лет, прискочит за ним в аэропорт, даже не зная, откуда именно и куда он вылетает? Оказавшись в кресле, Олег убеждает себя не думать о случившемся. С ним всё будет в порядке. Это Олегу хочется, чтобы Серёжа был рядом, не наоборот. Сбежать туда, где он может делать то немногое и неправильное, что умеет в своей жизни, туда, откуда нет пути назад, – единственный путь для него. У Серёжи путь другой, его ждёт слава, богатство и всеобщая любовь. Олег видел его сегодня своими глазами, иначе и быть не может. Осталось лишь заглушить ту самую иррациональную, любящую и верную как пёс часть себя, которая сейчас корчится в агонии и без всякого внешнего повода кричит о надвигающейся опасности, скручивая внутренности от тревоги в ожидании чего-то плохого.