глупые

      Они не разговаривают уже две недели.       Не то чтобы это какие-то огромные сроки или типа того, потому что в их дружбе это нормально — пропадать на какое-то время и появляться так, будто ничего и не случилось, и никто из них двоих — ни Джисон, ни Минхо — не чувствовали, что в этом есть что-то неправильное.       Но они не разговаривают уже две недели — хотя могли бы.       Но как разговаривать после фразы «жизнь вокруг тебя одного не вертится, и я — тоже» — Джисон не понимает.       Это случилось по глупости и из-за какой-то абсолютно незначимой херни, и от этого Джисону еще обиднее, потому что, поссорься они из-за чего-то серьезного, можно было бы оправдать их холодный игнор, была бы причина, по которой Джисон — в разговорах, например, с Хенджином — говорил:       — хен мудак.       И считал бы это истинной правдой.       Но Минхо — не мудак, и правдой это никогда не было и — Джисон почему-то уверен — никогда не будет, и в этой ситуации получается, что виноват… сам Джисон?       Джисон, обидевшийся на то, что Минхо не проводит с ним все свое свободное время и не отдает все возможное ему?       Нет, формулировка была не такая. Джисон просто спросил:       — хен, а ничего, что я тоже здесь есть?       Подумать только. Из-за какого-то ебучего кимчи.       Да, Минхо положил кимчи сначала на тарелку Чонину, потом себе и, кажется, Джисону тоже собирался положить на край тарелки, потому что снова потянулся палочками к общей порции, но Джисон, которого будто бы игнорировали весь вечер, это так задело, что он не выдержал.       И, наверное, его интонация была обвиняющей.       Джисон правда не видел в этом ничего такого. Точнее — «такое» было, и это «такое» было стопроцентно на его стороне, потому что — какого черта? Какого черта его хен, который всегда заботился о Джисоне как о собственном младшем брате, внезапно сменил курс внимания на какого-то, блять, придурка, пришедшего к ним в компанию пару недель назад? Какого черта он занимал ему место рюкзаком рядом с собой в столовой, потому что «Йени опаздывает», а Джисону оставлял стул напротив, когда раньше всегда садился рядышком, чтобы поделиться кусочком мяса или шепчущей шуткой про Чанбина на самое ухо?       Почему Джисон из-за этого стал чувствовать себя обделенным и… брошенным?       Может, потому что он просто заревновал?       К хорошему быстро привыкаешь — и это правда. То, что казалось тебе раньше мечтой или каким-то совершенно другим уровнем, будь то материальные блага или социальное одобрение, при постоянном повторении становится рутиной, и если эта рутина однажды заканчивается, мозг думает — а какого черта?       Это как дать ребенку игрушку на час, а потом забрать. Такая же история.       Но люди — не игрушка, и Джисон это прекрасно понимает. Мозгом. Потому что, получается, его отношение к хену — неправильное и… токсичное?       Потому что — объективно — что такое ревность?       Она бывает разной и вызванной сотней различных причин, но говорят, что ревность — это, в первую очередь, от низкой самооценки. Джисон никогда себя низко не оценивал, возможно, даже наоборот — переоценивал, но если его так триггерит то, что его друг проводит время с кем-то другим, то выходит, что…       Джисон боится, что хен потеряет к нему интерес? Бросит его?       Это так отвратительно.       Отвратительно находить в себе то, что в других вызывает лишь жалость, усмешку или раздражение. Отвратительно не оправдывать собственных ожиданий, потому что про себя хочется думать так: ты взрослый самодостаточный человек, ты знаешь законы этого мира, знаешь его механизмы и умеешь рационально существовать в пространстве с миллионами таких же других пользователей. Ты не дурак, Джисон, и в кризисных ситуациях будешь действовать не как инфантильный ребенок, а как самодостаточный человек с определенным багажом опыта.       Никакой ебучий багаж не спасает от эмоций и собственных несовершенств.       Нет, возможно, все-таки немного спасает, потому что за занавесью самокопаний, обид и разочарований в себе и в мире Джисон отыскивает зарево самосознания — потому что через «не хочу» и «пошло все нахуй» признает:       Да, я ревную хена. Да, я истеричка, потому что вместо того, чтобы адекватно поговорить, сказать о своих переживаниях и, может быть, даже извиниться за них с просьбой помочь решить эту проблему, я сбегаю и не разговариваю.       Да, я мудак.       И эту цирковую карусель можно раскручивать и дальше, вплоть до точки «я хуевый и людям лучше со мной не общаться Минхо такого отношения не заслуживает», но есть и другой путь. Все тот же самый, грубый, топорный, прямой и неприятный (потому что он — принятие своей неправоты не только перед другими, но и перед самим собой).       Поговорить.       Джисон решается на это не сразу; какое-то время ему нужно попробовать подобрать слова, промариноваться в собственном соку, выстроить в своей голове три варианта диалога (на моменте, где Минхо шлет его нахуй, Джисона передергивает). В общем, несколько дней ему нужно просто для того, чтобы надышаться перед смертью.       Смерть отвечает на звонок с третьего гудка.       — Слушаю.       Сначала хочется бросить трубку (фигурально — сбежать), но Джисон проглатывает сердце в горле и откашливается.       — У тебя найдется время встретиться? — Джисон спотыкается на последнем слове и лихорадочно пытается оправдать свое невежество, потому что ему кажется, что он виноват во всех грехах мира, а зачем кому-то выслушивать преступника и падлюку? Поэтому он ходит по коридору и пытается сформулировать четко: — Прости, я просто хочу извиниться за свое поведение, я знаю, что последний наш разговор был не очень хорошим и… и я виноват в том, что он был таким, каким был, поэтому — если ты не против, хен — я бы хотел… ты бы мог уделить мне полчаса времени и просто… послушать меня, если вообще захочешь со мной контакти-       — Хани.       Джисон сглатывает.       Сейчас его пошлют. Или просто заткнут. И он жалкий. И да, пусть виноват, но так пресмыкаться — что о нем Минхо подумает?       Убожество.       — Я выслушаю все, если ты не будешь тараторить и дашь мне хоть слово потом сказать. Ладно?       — Да. Да, конечно.       — Через минут двадцать сможешь? Я проезжаю мимо. Можем пройтись-проветриться.       Джисон соглашается и после короткого «пока — пока» вешает трубку. Стоит около минуты в раздумьях, грызя большой палец, залипает в одну точку и едва не пропускает тот этап, где ему нужно одеться и выйти на улицу.       Хен ждет его у подъезда с бутылкой газировки.       Джисона потряхивает, когда они здороваются и идут по дорожкам на рандом, говорят о каких-то посторонних вещах и — ох — Минхо пьет газировку и протягивает ее Джисону.       Он всегда с ним делится. И Джисон жмет на газ.       — Ты злишься на меня?       Минхо в стороне хмыкает и забирает протянутую бутылку обратно. Делает еще глоток и закрывает крышку. Какое-то время молчит.       Джисон смотрит вперед и фокусируется на гуляющем лабрадоре, ссущим под дерево.       — Злился. Сейчас уже не злюсь, — он улыбается; Джисон слышит его улыбку в голосе. Пусть она и не совсем легкая и не то чтобы прям разряжающая обстановку, но у Джисона с плеч падает камень с припиской «я не смогу поговорить с хеном потому что он в плохом ко мне настроении». — А ты?       — Я? — Джисон удивляется. — Нет. С чего мне на тебя злиться?       — Я сказал тебе грубую вещь.       — Это я начал.       — А я подхватил.       Джисон вздыхает. Пинает камень по дороге, заходя под тень деревьев на аллее.       — Нет, хен, — он дергает плечом и теребит пальцы в кармане, потому что вот та самая контрольная точка, к которой он так упорно готовился несколько дней. — Нет, не прав был я. Потому что я заревновал, я повел себя эгоистично…       — Ревность — не эгоизм, — Минхо фыркает. — Все люди так или иначе кого-то ревнуют. Хотя бы на секундочку и раз в год — но ревнуют. И если ты считаешь себя эгоистом из-за того, что ты заревновал чужое внимание, то я считаю себя эгоистом, что ничего с этим не сделал и…       Что?       — Ты считаешь себя эгоистом? — Джисон поворачивается и едва не спотыкается о гравий, хотя камешки под ногами ему куда менее интересны, чем то, что говорит Минхо. — Почему? Потому что я выкатил тебе претензию?       — Потому что я ждал этой претензии.       Джисон останавливается и знает, что смотрит абсолютно глупым и непонимающим взглядом, и Минхо тоже останавливается, засовывает руки в карманы, зажав газировку под мышкой, и трет губы друг о друга, смотря не в глаза, а куда-то ему на щеку.       — Я же знал, что ты ревнуешь к Чонину. Видел, как ты бесишься, как дуешься. И почему-то решил, что я сильно умнее и должен тебе показать, что так делать нельзя. И, — он вздыхает, а Джисон не знает, как ему реагировать, потому что в его голове было несколько сценариев диалога, но ни одного — вот такого; где Минхо не жертва его токсичности, а такой же неправый, потому что, определено, то, что думал и делал Минхо — это не правильное здоровое отношение к другу. И Минхо за это стыдно — он трет губы и в глаза не смотрит. — Я бесился из-за твоей ревности, потому что — ну камон! — ты и Йени? То есть, — смеется, — человек, с которым я вместе почти десять лет, и маленький новенький парнишка — и ты вас сравниваешь? Серьезно?!       Минхо смеется, и что-то в этом смехе такое и обреченное, и действительно смешное, что Джисон улыбается, хотя чувствует он себя абсолютно не весело; в нем разные эмоции — и удивление, и злость, и благодарность за прямоту, и даже какое-то тепло от прямолинейного признания в том, насколько он важен — пусть оно и несколько завуалировано и не акцент повествования.       Ему уже хочется ответить, но Минхо не договорил. Джисон насильно смыкает челюсти.       — Я все эти две недели думал и… Знаешь, — смотрит в глаза; наконец-то. — Я дурак. И гораздо более глупый, чем себе казался. Потому что тебе первому хватило духу поговорить об этом, хотя сам я считал себя более правым. Так что я тебе благодарен. Спасибо, что заговорил.       Какое-то время они молчат. Прям как есть — стоящие посреди аллеи, где недовольные прохожие их обходят, а одна парочка на свидании и вовсе друг другу что-то пробубнила о них, — но им, кажется, обоим все равно, потому что гораздо важнее не то, что вокруг.       А то, что между ними.       Открытость.       — Я тоже дурак, — Джисон усмехается и смотрит под ноги — гоняет шуршащие камешки подошвой. — Повелся на дурацкие эмоции. Думал, что ты не имеешь права так плохо ко мне относиться. И, — смеется, — всякое. Потом испугался, что ты вообще не захочешь со мной общаться…       Минхо смеется.       — Эй, это я думал, что ты со мной не захочешь общаться!       — Ах ты!.. Повторюшка!       Джисон хихикает, игриво бьет кулаком Минхо по груди — тот инстинктивно прикрывается и хихикает гаденько, рискуя выронить бутылку, — и чуть пихает ногой Джисона в ответ.       Прохожие на них косятся неодобрительно, и они идут дальше. Джисон чувствует, что ощущать Минхо рядом стало гораздо проще.       Расслабленнее.       — И что ты? — Джисон пихается плечом, засунув руки в карманы спортивок, и хмыкает. — Осознал свои проступки?       — Ага. А ты?       — Вроде тоже. Что делать будем?       — Не знаю. Есть планы?       — Не-а.       — Погнали в мак. Извинюсь перед тобой чикенбургером.       — Нихера! Минимум — биг тейсти.       — Ладно. А с тебя — шримпролл.       — Серьезно? — смеется. — Мы будем извиняться друг перед другом едой из мака?       Минхо хихикает и легонько пихается с коротким:       — Так дешевле.       И еще чуть более тихим и поздним:       — И обоюднее.       И они приходят в мак. На соседних автоматах заказывают друг другу еду, шикают друг на друга, чтобы не мешал и не подглядывал, а когда получают заказы и отдают друг другу пакеты — понимают, что они оба идиоты.       Потому что взяли друг другу еще и по мороженому.       И они едят это мороженое где-то на лавочке в парке, обсуждают прошедшую ссору, стебутся над «нет, ты бы видел свое ебало; тебя на «Йена!» всего аж сморжопливало!» и «как ты вообще мог додуматься до такого? это манипуляции, хен, фу!».       Долго смеются и допивают газировку, просто отдыхая на скамейке.       А потом дают друг другу обещание — разговаривать и не пытаться додумать за другого. Даже если это кажется глупым и странным. Как сейчас, когда они поругались из-за херни, оба вспылили, обиделись и разошлись, потому что разошлись они — остыть, а не друг от друга.       И решили взять одну маленькую традицию.       После каждый ссоры покупать друг другу макдональдс.