Чувствование бытия

Маргарита воспитывалась подобающим образом: гувернантка, после Екатерининское училище. Жизнь ее была подчинена строгому распорядку, она не желала ничего сверх меры и не стремилась этот распорядок изменить. Вскоре ее ждало замужество, управление хозяйством и все прочее, что положено было даме ее статуса. А потом разверзлась и поглотила все помыслы красная революция. Отца расстреляли; в этот день она впервые помянула черта. Они думали бежать, конечно же, только бежать — в Париж, в Шанхай, куда поволочет их нелепая, лишившаяся лица судьба. Маменька слегла в горячке вечером того же дня, и о побеге осталось только мечтать. Маргарита помянула черта; о каком Боге могла думать она, когда церкви взрывались, дома не было куска хлеба и положение становилось все опаснее и страшнее с каждой минутой? Ей казалось, секунды царапают ее кожу осколками Империи. Не иначе как чертов промысел выбросил ее на взрытую Тверскую в дождливый майский день. Она отдала последние сбережения, сумев справить подложные документы, и теперь они жгли ее руки адским огнем. У нее теперь была другая, не опасная фамилия; старая нехотя, едва занимаясь, сгорела в печи. Она шла по взрытой Тверской и запирала воспоминания — счастливые и печальные, но все как одно ненужные больше — каждое под свой амбарный замок. Мир перед ней размазывался серостью; она не могла сосредоточиться и отличить деревья от мостовой, мостовую от окон, землю от неба. Она подвернула лодыжку, не заметив выбоины, в которую провалился каблук, и теперь нога взрывалась болью при каждом шаге. Боль была единственным, что давало ей понять: она жива еще и еще дышит. Мужской голос окликнул ее, и Маргарита внутренне обмерла, не решаясь повернуться. Она загадала: если дойдет до дома без происшествий, зажжет у образка свечу. Маргарита знала, что вера ее слаба, и с каждым днем слабела все больше. Через несколько месяцев она вышла за окликнувшего ее мужчину замуж. Вячеслав был на несколько лет старшее ее, красив, умен, добр — но это меркло по сравнению с тем, что он был благонадежным ученым, выходцем из семьи бедной интеллигенции. Нынче он стал гордостью рабочего класса, и принимая его фамилию, Маргарита поклялась себе постараться принять и его, и этот новый мир. Второй раз она помянула черта, стоя на трибуне и наблюдая за победным шествием нового, но уже так опостылевшего ей мира. Тринадцать лет она старалась принять его, но попытки ее были обречены; быть может, если бы она сама могла породить новый мир, то все обернулось бы иначе. Лучшие врачи разводили руками, говорили, что она совершенно здорова. Вячеслав тоже был совершенно здоров. Их тела работали как идеально отлаженные механизмы, но, быть может, не сходились шестеренками. Она помянула про себя черта, и перед глазами тут же с какой-то удивительной ясностью возник пузырек снотворного, стоявшего на трюмо. Отвратительные цветы налились в руках невыносимой тяжестью, и в один миг в Маргарите переменилось все: то, что еще секунду назад можно было перетерпеть, приобрело черты невыносимости. Она сбежала с помоста и столкнулась с мужчиной. В глазах его плескалось какое-то неукротимое, безграничное отчаяние. Через несколько месяцев она не нашла его в подвале на Мансуровском переулке. Мир, который долгие годы не угрожал ей, нанес подлый удар. — Черт, — прошептала она вслух, когда пепел, хранивший форму листов, рассыпался и испачкал пальцы. Она могла бы поклясться, что в этот миг услышала странный шелест и почувствовала чью-то незримую руку на своем плече. Она больше не могла верить в Бога, с другой же стороны, ведьмам всегда покровительствовал диавол. Может, связь со Змием передавалась по наследству, потому что Маргарита могла бы поклясться: в этот миг он самолично был в этой комнате. Попытки узнать о судьбе мастера, все более отчаянные и безрассудные, не приводили ни к чему. Она больше не поминает черта: призрачные пальцы иногда мерещатся ей во сне, и кажется невежливым звать его таким образом. Они мерещатся ей снова, когда на лавочку в Александровском саду к ней подсаживается странный мужчина. Она больше не обмирает, только злость скручивается в груди и давит на ребра. Черт — Змий, диавол — зовет ее сам. Она знает это еще до того, как открывает пахнущий болотными травами крем, еще до того, как доходит домой. На полушаге она замирает, и понимание окутывает ее неотвратимостью смерти. Он не так страшен, как она представляла: наоборот, удивительно импозантен. Она не боится его, но страх допустить ошибку сковывает свинцовыми обручами. Он долго и пристально смотрит на ее обнаженное тело, и во взгляде его какой-то расчет и вызов. Ей так хочется броситься на колени и умолять, скинуть с себя истрепанную, такую постылую жизнь, как старую кожу. Переложить все заботы на несгибаемые широкие плечи. Самое нутро ее знает: рано, сделаешь это сейчас — потеряешь все, не обретя ничего. Рано, правила для тебя еще не переменились. Маргарите хочется думать, это ее пра-прапрабабка шепчет ей. Может, ей тоже довелось открывать бал Сатаны. Правила рассыпаются вместе со страхом. Если бы не вся эта спешка, если бы не любопытная свита, она упала бы на колени и выплакала бы все глаза, умоляя Мессира держать ее за плечо. — Позже, моя королева, — шепчет Мессир, точно зная ее желание. Его пальцы, теперь совсем не призрачные, скользят по ее плечу, и она может продержаться еще множество вечностей. Сколько угодно Мессиру — теперь, когда мир, который она так и не смогла принять, разлетается на куски.