Сам невзрачный

Пожалуй, эта зима была самой тяжелой в жизни Митрича. Мало того, что старая его болезнь вернулась и теперь высасывала все силы из немощного тела, так и то брошенное Васей на празднике «духи послали тебе помощь» лишало его остатков покоя. Погода стояла на редкость теплая, и дорогу до Повремянки если и засыпало снегом, то неубывающий поток просителей расчищал ее снова. Эту досадную неприятность — необходимость работать — шептальщик тоже списывал на происки проклятой анчутки из Нижних Холмов. Пусть девочка больше никак не давала о себе знать, Митричу казалось, будто она видит и слышит его каждый шаг и насмехается над ним издалека. Воображение рисовало ему Васю в образе огромного паука, сидящего в центре паутины и ловящего каждый трепет ее нитей. Встреча с яростницей тревожила его не меньше. Об этой нечисти он и вовсе ничего не знал, и понимал, что справиться с двумя нечистыми бабами ему не под силу. Старик не расставался с трубкой, и к весне каждое его предложение заканчивалось утробным булькающим кашлем. Показывать свой страх однако Митрич не собирался, и когда Шура с Васей подошли к его жилищу, не успели они постучать, как из-за закрытой двери раздалась брань: — Ведьмин подменыш и бешеная сука приперлись ни свет ни заря без приглашения. Я может и хреновый колдун, но все еще мужик и могу… — ругань прервало свистящее сипение и звуки, похожие на лай. Митрич согнулся пополам, но злости в нем хватило, чтобы распахнуть дверь. Он едва не попал Васе по носу, девочка даже не думала уворачиваться. На по-детски округлом ее лице не было ни гнева, ни злорадства. Перед Митричем стоял обыкновенный ребенок, напрасно старик вращал глазами, сдвинув брови к переносице. Шура, возвышавшаяся за ней, смотрела в сторону, будто пристыдившись. — Подменыш, значит, бешеная сука? — очень, очень горько такое слышать от батюшки. Давай сначала начнем наши отношения? — Вася проскользнула в дом и неожиданно с девчачьей хлипкой силой хлопнула старика по согбенной спине. — Отно…что? — не успев и слова сказать, Митрич почувствовал, что сажа, годами копившаяся в легких, подступила к горлу. Он кашлянул еще раз, сплюнул на порог, затем разогнулся и с недоверием посмотрел на Васю. Дышать, да что там, стоять стало гораздо легче, — Ты меня вылечила? — Нет, лечить я не умею, для этого тебе в районную больницу надо. Это на время, после поездки недуг снова вернется. По вымытой и загруженной вещами Ниве, выкаченной из сарая, Вася поняла, что подгадала время правильно: Митрич собирался отъезжать если не сегодня, то со дня на день. В отличие от машины, избушка выглядела неухоженной и как будто заброшенной. Она не была похожа на дом человека, общающегося с духами, скорее на склад, в который — с надеждой, что однажды пригодится — сносили старый скарб, который жалко выкидывать. Вася поискала глазами компаньонов шептальщика — духи прятались — взгляд ее упал на горшочек, обвязанный красной тряпицей. Тот стоял на тумбочке у кровати, рядом лежал поднос с трубкой и пепельница. — Матушка-жаба, пора в дорогу, — девочка потянулась к горшку и получила по рукам. — Не трожь, не будет Матушка-жаба с тобой разговаривать. — Почему это? — Слишком уж много такая малявка берет на себя, — пробурчал Митрич и только крепче завязал узлы на горшочке. Наблюдая за девочкой, он заметил что отвратительная — я тут самая умная — улыбка не сходит с ее лица. Пусть Вася и помогла старику с кашлем, у него чесались руки дать ей подзатыльник. Вот только он опасался, что каланча в охотничьем костюме, перетаптывавшаяся в дверях, может дать сдачи. — Входи уже, хватит мух в дом запускать! — Шура прошуршала в дом. — Раз уж без вас уехать не получилось, посидим на дорожку, — зло бросил Митрич, кивая на табуретки под накрытым полиэтиленовой пленкой столом. Все трое нашли себе место и несколько минут провели в неуютном молчании. — Ну что ж, с богом, — наконец, крякнул старик, шлепая себя по коленкам, тон его ни на чуточку не стал добрее. Не переставая ворчать, Митрич позволил Шуре завести мотоцикл в сарай, служивший гаражом, запер дверь в дом, спрятал ключ под ведро с водой. Впрочем дверь можно было не закрывать, все более менее ценное лежало в багажнике его внедорожника. Горшочек занял место за приборной панелью. Шура думала, что Повремянкой проселочная дорога и оканчивается, однако, почти потонув в глубине луга, она набиралась сил на другом его конце. Сложно было сказать, чего на этой дороге больше: кочек или ям, но старенькая машина Митрича, дребезжа и вздрагивая, шла вперед. Шура ехала на переднем сиденьи, она все еще чувствовала себя лишней в компании шептальщиков и сидела прямо, не решаясь расслабиться. Она пыталась начать разговор, но едва открывала рот, умудрялась прикусывать язык на очередной выбоине. Митрич без конца еле слышно что-то бубнил себе в нос, не выпуская из зубов трубку, радио иногда ловило обрывки песен, но в основном выдавало белый шум. Привалившись к тюкам на заднем сидении, Вася состыковывала края двух областных карт. Очень много времени прошло с тех пор, когда она была здесь в прошлый раз: водоемы, очертания лесов сдвинулись, однако с первого взгляда было понятно, что маршрут, отмеченный зеленой пастой, не задевал ни одно из старых святых мест; новые святые места могли располагаться только вблизи поселений, но судя по отметкам Митрича, если надо было проехать крупную деревню или поселок — маршрут делал небольшую петлю. Вася улыбнулась, разгадав истинные цели митричевого «паломничества». Старый мизантроп мало того, что жил в глубочайшей глуши, так еще и сбегал каждый год от духов и людей. Матушка-жаба так и не показались из своего горшочка, поди старый и их оставил дома. Отрываясь от карты, Вася поглядывала то на Шуру, то на Митрича. Неприязнь и напряженность в долгой дороге — вещи лишние. Узловые чары, которыми она ловко опутывала домашних с прошлой осени, пригодились бы и здесь. Она научилась этим чарам, еще будучи бесплотным духом, наблюдая за животными и насекомыми и иногда из любопытства и скуки, сталкивая их друг с другом. Ни речь, ни магические предметы, ни прикосновение дух использовать не мог, и потому обращался к главному источнику всего чудесного: собственной воле. И сейчас Вася даже рот не открывала, плетя невидимые узлы. Слишком крепкие чары не требовались, хватит того, чтобы они не слишком собачились. Пейзаж из чередующихся лесов и полей бежал назад, Нива рычала, петляя по извилистой грунтовке. Шура задерживала дыхание перед каждым поворотом, ожидая, что перед ней вот-вот откроется невиданная красота, от которой замирает сердце и хочется петь. Однако весь первый день пути они видели только те же деревья да сорняки. После полудня Митрич посадил Шуру за руль, Васю с картой на переднее сидение, а сам, скрючился сзади. Он хмыкал, наблюдая как девчонки справляются с дорогой, и время от времени выдавал короткие грубые указания. Ближе к ночи они съехали с дороги, чтобы остановиться на отдых. Стоянку разбили на поляне у зарослей черники, где местные ягодники установили навес и выложили кострище. Митрич покопался в машине, взял канистру и ушел в чащу, по его словам там протекал ручей с чистейшей водой, Шура ставила палатки, Вася же, натаскав сушняка для костра, забралась в черничник. Даже для цветов было еще слишком рано, на кустиках только-только появились бутончики. Девочка нарвала листьев на чай и теперь гладила пальцем кустики, произнося шепотом: — Ветер поднимает пыль. Где мой дом, давно забыл. Чтоб в пути мне не грустить, Сладких ягод мне отсыпь. — Что делаешь? — Шура подошла неслышно и успела заметить как быстро ягоды меняют цвет с зеленого на темно-синий, — Как ты это…? — Шура опустилась на колени, не веря своим глазам, Вася кивнула ей, приглашая угоститься. — Митричу не говори, он не одобрит. — Они волшебные? — Самые обычные. Шура с недоверием сорвала одну ягодку, и раздавив ее зубами, высунула потемневший язык: — Ах, кислая-то какая! — уговоры больше не требовались, она набрала горсть незрелых черничин и, с удовольствием кинула их в рот. Упомянутый старик объявился уже в сумерках, шаг его был не твердым, из нагрудного кармана куртки торчал букетик ландышей. На полянке Вася в одиночестве разводила костерок. Она быстро поднялась Митричу навстречу, выхватила у него канистру, наполнила котелок и чайник и повесила их над огнем: — А эта где? — мужчина покрутил у уха поднятой вверх рукой, голос его звучал как будто куражисто. — Спать ушла. — Значит защищать тебя теперь некому? — он опустился на корточки рядом с девочкой и принялся подкладывать хворост в костер, дыша на Васю хмельными парами. Языки пламени чернили дно котелка, Вася отправила в него несколько горстей крупы и сушеных овощей и сейчас коротким ножом открывала банку тушеного мяса. — А есть кто-то, от кого меня нужно защищать? — Вот выйдет на тебя из лесу бешеная лиса, что будешь делать? А если медведь? — Митрич обломал веточку, сделав из нее подобие четвероногого зверя. Зверь, угрожающе покачиваясь, шагал к Васе. Та шутливо пристукнула фигурку ложкой. — Я поди про этот лес больше тебя знаю. И зверь ко мне не не подойдет, — похлебка как-то слишком быстро закипела, Вася ловко опрокинула в нее мясо из банки, — А вот за тебя, батюшка, опасаюсь, не надо бы тебе так далеко одному ходить, говорят, лесовик здесь очень мудреный. — Кто говорит? — А вон эти, — кивнула Вася куда-то в сторону. В глазах девочки мерцали рыжие отсветы, старик вспомнил, как тогда зимой точно так же они вдвоем сидели у костра. Он чуял, что анчутка видит и слышит что-то, от него сокрытое, вот и сейчас расфокусированный ее взгляд проходил сквозь него, будто сам он был прозрачный. От далекого ручья будто потянуло холодом и туманом. — Врешь ты все! — поежившись, Митрич выхватил у нее из рук ложку и принялся мешать ароматное варево, — иди вон лучше Шуру подними. Хуже нет, чем голодная злая баба. — Утром поест. Крышка чайника подскакивала, носик шипя плевался кипятком. Толстой палкой Вася сняла чайник с огня и заправила его заваркой, черничными листьями и сахаром. Она больше ничего не говорила, только хитро поглядывала то на Митрича, то на лес за его спиной. Почти забравшись в костер, шептальщик высыпал в огонь табачную золу из трубки, и набивал чашу новыми листьями. В кобальтово-изумрудных сумерках тени, рожденные от беспокойного света костра и весеннего леса, казались живыми. Они будто то подползали к маленькому их очагу, то разбегались, пугаясь больших языков пламени. Горячая вкусная каша и алкоголь наполнили нутро покоем. И все же какими бы умелыми и умненькими ни были спутницы Митрича, они были самой что ни на есть настоящей нечистью, и не такой послушной, как его домашние матушка-жаба. Даже если они не затевали зла, что-то дурное обязательно должно было притянуться к ним, если уже не притянулось. Оставив Васю прибираться, он случайно едва не забрался к Шуре. Стоявшие на входе большие мужицкие сапоги яростницы так напугали его, что он, чертыхаясь, на четвереньках забежал в свою палатку и затих, даже тихого бубнежа не было слышно. Сославшись на головную боль, Митрич поутру отказался садиться за руль.