Сам невзрачный

Коса лежала прямо перед ней на зеленой подушке мха, она была гладко причесана, туго сплетена и лоснилась под лучами низко висящих созвездий. Шура нагнулась, но поднять косу не смогла: с другого конца кто-то тянул с недюжинной силой. Девушка вцепилась обеими руками, но пересилить противника не смогла, и ее вместе с косой утащило под мох. Там внизу темень была непроглядной, только на уровне глаз помигивали три огонька. Они приближались, пока Шура не смогла разглядеть, что один из огоньков был тлеющим кончиком папиросы, а два других, такие же красные — глазами. Глаза эти когда-то давно были человеческими. На нее смотрел умерший молодым и красивым мужчина. Его гимнастерка износилась и прогнила настолько, что синюшная плоть проглядывала из-под лохмотьев. Шурина коса была обернута вокруг его шеи как шарф. Губы его открывались только чтобы выпустить облачко мелких пузырьков, но меланхоличный тихий голос звучал в Шуриной голове. — Всего мгновение я держал тебя за руку, но я сохраню это мгновение в своем сердце. Два с половиной века осталось от моей службы болотному духу. Гнев мой привел меня сюда, гнев врагов убил меня, гнев богов требует искупления. Вдали от дома тлеют мои кости, не отпетые, непогребенные. Имя мое затеряно среди миллионов других имен, — речь его звучала все тише и тише. Три огонька слились в один и потухли, как гаснет спичка в луже, и больше некуда было смотреть, потому что все погрузилось во тьму. Шумно вдохнув, Шура села на своем спальном месте. Хорошо, что в палатке она была одна, и никто не увидел ни румянца, ни смятения на ее лице. Странные эти сны обескураживали и тревожили ее. Неужели ее потребность в любви исказилась настолько, что она начала грезить о мертвецах? Снаружи был уже день. Митрич строгал что-то, сидя на бревне. Он кинул на Шуру, выскользнувшую на полянку, взгляд и осклабился: — Ну вот и стали вы наконец-то настоящим мужиком, Александр Как-Вас-Там-По-Батюшке. — Вы, Еким Дмитриевич, могли бы и свои косы болотнику отдать, — Шура задним числом поняла, что именно Митрич дал согласие на ночной обмен подарками. — Вот уж нет, что запросили, то и отдал. Возврату и обмену не подлежит. Старик был в удивительно хорошем настроении, будто с самого утра наклюкался. Однако ни фляжки, ни бутылки рядом с ним не было. Только развязанный горшочек стоял рядом. — И что вы теперь будете делать? — То же что и раньше — доживать свой век. — А как же дар, как же Матушка-жаба? — К черту! — раздался лающий смех, — Куда вы кстати там ехали? К звон-камням? Как Васька с лошадью уладит — рванем туда, а потом, если хочешь, в усадьбу князя Мышицкого. Слышал, там было целое подземелье, где он над крепостными измывался и кровь их пил. Или на пороги Верхней Шурупки посмотрим. Шура с недоверием слушала эти слова. — А раньше почему не хотели туда ехать? Лающий смех зазвучал вновь: — Я теперь считай атеист, шушеру всю эту не вижу, а значит и нет ее. — Значит, и в поле можете выйти? — А то! Вот только несподручно, колени болят после вчерашних купаний. Мимо прошла Вася с черепом, лопаткой и охапкой хвороста в руках. — Бензину можешь взять, но немного, а то ехать еще, — окликнул ее Митрич. — Ни к чему, — ответила Вася. Шура вызвалась помогать и теперь таскала к кромке леса и бросала на дорогу сухие ветки и дрова. Выходить на луг до окончания сожжения ей было строго наказано. Странное это было зрелище: попадая во с владения лошади, часть веток исчезала, а часть зависала в воздухе. Убедившись, что растопки достаточно, Вася с той же решимостью, что и ночью ступила на зачарованный луг. Со своего места Шура видела, как девочка застыла на месте, и еле удержалась, чтобы не прыгнуть следом. Вместо этого она натянула очки на глаза и увидела посреди луга лошадь и что-то белое и бесформенное. Васи нигде не было, однако лопата, движущаяся будто сама собой, расчистила от трав круг земли. Затем ветки стали складываться внутри этого круга шалашиком. Шалашик вышел не таким высоким, какой ставили в Праздник на Полянке, но когда он разгорелся, верхние языки пламени доставали лошади до середины крупа. Старый череп поднялся рядом с костром. Шура подумала, что у лошади тоже могли быть свои невидимые помощники, и тут же время понеслось вскачь. Сезоны и пейзажи как картинки в диафильме сменяли друг друга вокруг огня. Тени мелких животных там и тут поднимались с земли и робко подкрадывались к костру, более крупные духи оставались стоять поодаль, чего-то ожидая. Лошадь ударила копытом несколько раз и мотнула головой. Череп упал в костер, рассыпая вокруг себя колючие искры, после чего дух лошади вошел в огонь. Четвертинка сучковатого бревна поднялась и с силой обрушилась на череп. Очертания духа, объятые пламенем, как и вчера распустились лентами, и те мгновенно вспыхнули и прогорели. Небо над лугом было теперь того же цвета, что и над лесом, многолетние чары спали. Маленькие духи словно по сигналу один за другим поскакали в костер. Тени побольше потянулись за ними, были среди них не только четвероногие, но и двуногие. Хворост и дрова сами собой подкладывались в костер. Оглядев толпу духов, которой будто не было конца и края, Шура догадалась, что на всех огня не хватит. Ей пришлось снять очки, чтобы добыть еще топлива, и только теперь она увидела Васю. Та стояла на месте того белого и бесформенного и смотрела в пламя. Лицо ее было исполнено такой глубокой скорби, такого отчаяния, что казалось она вот-вот сама шагнет в огонь. Девочка подняла палку, аккуратно вставила ее в костер и отряхнула руки. Этот жест, машинальный и заурядный успокоил Шуру. До самого вечера продолжалось сожжение. На этом зачарованном поле вместе со странной лошадью заблудилось множество духов. Были они в услужении у лошади или застряли случайно — узнать было уже нельзя, да и незачем. Последний дух прыгнул в костер и исчез. Заливая костер болотной водой, Вася заметила неподалеку куст картошки. Время созревания еще не пришло, но то ли из-за присутствия девочки, то ли из-за отголосков рассеявшихся чар, листья его были совсем бурыми. Под кустом обнаружились крупные красноватые клубни. Вася собрала их в ведерко и принесла в лагерь. — Зачем ты это притащила, нельзя с этого нечистого места ничего брать, — плюнул Митрич, когда девочка принялась укладывать картофелины в их лагерный костерок. Она только пожала плечами. Вася ничего не ела со вчерашнего дня, лицо ее потемнело от дыма, черты его заострились, будто работа прибавила ей пару лет. Вид у нее был усталый и такой угрюмый, что Шура не решилась беспокоить ее вопросами, коих накопилось немало. Чем было то белое, стоявшее у костра? Неужели не только люди берут духов в услужение, но и духи людей? Что за чары такие наложила лошадь на поле? Откуда Вася знает язык болотного духа? Шура протянула девочке кружку со сладким чаем и миску с разогретой похлебкой. Картофелины медленно запекались в углях. Вася катала их палочкой, едва сдерживая себя, чтобы не разразиться рыданиями. Плакать хотелось не только от усталости, жалости к себе или тех страшных воспоминаний, что пробудил в ней ночной разговор. Слишком щедры были эти несколько дней на впечатления, встречи и чужие несчастливые судьбы. Сиди она и дальше в колодце, она могла бы быть такой же как лошадь или маленький болотник — стихией, не ведающей сострадания и сожаления. Но сердце Васи было человеческим, и потому болело своей и чужой болью. Люди, животные, духи, связанные друг с другом невидимыми узами, никогда не перестанут бороться друг с другом, отнимать друг у друга свободу, жизни, землю. Закон природы неумолим и не избирателен. А еще ей было просто невыносимо одиноко, ведь сейчас она не принадлежала в полной мере ни к мертвым, ни к живым. Что-то яркое попалось ей на глаза. По ту сторону очага на красном платке стоял открытый горшочек Матушки-жабы. Вася потерла рукавом глаза и отвернулась. Она не понимала причин неприязни жабы. Митрич утратил свой дар, что можно было считать и окончанием его договора, но жабы не поспешили броситься в костер вместе с полевыми духами. Девочка подкатила к себе почерневшую картофелину и разломила ее. Подув на нее и присыпав солью, Вася принялась есть горячую белую мякоть. Вкус ее был так хорош, что дурные мысли притихли. Рядом Шура перекидывала раскаленный клубень из руки в руку. Митрич тыкал концом трубки в золу. — Поминальная картошка, значит, — хмыкнул Митрич и достал откуда-то маленькую бутылочку, — вам, Александр, не предлагаю, завтра за руль. Ну, за ровную дорогу для нас и для них. Старик выплеснул немного алкоголя на землю, сделал пару глотков и взял себе из золы несколько картофелин.