Раз и Навсегда

Дождь — то не о слезах, что можно скрыть под холодными каплями. Дождь — то об освобождении от всяческих оков и ошейников. Целовать Тилля слишком легко, даже когда он сопротивляется. Вкладывая в поцелуй чуть больше отчаяния и горечи, черной скорби, чем хотелось бы, с жаждой крадя его первый поцелуй — все равно получается нежно и сердце дрожит, пропуская удары. Пальцами на шее, сделать вид, что сжимаешь крепко, надавить по бокам, не нарушая кровотока, заставить Тилля думать, что это навсегда, что это акт ненависти и боли. И чмокнуть в губы напоследок словами, никогда не озвученными вслух: «Я здесь, я рядом, всё хорошо». И так было всегда. Пули начинают мазать по боку, по плечу, и одна вонзается куда-то возле позвоночника, разрывая мягкие ткани, суставные сумки — кровь стремится изнутри наружу, пачкает губы. Освобождение пришло — для Ивана. И возможно, придет для Тилла, когда тот встретится с, безусловно, живой Мизи, сможет обнять её, не как ту, кто готов подарить ему своё сердце, но как старого друга, и тогда освобождение будет даровано и Тиллу тоже. У Ивана нет сожалений. Может только чуть-чуть: может быть, если бы он был менее смиренным, менее жестким, а нежным, «нормальным», даже на половину как Мизи, сияющая теплым светом для Суа, но не для Тилла, тогда что-нибудь бы вышло. Тогда Тилл бы сбежал вместе с ним. И сбегал бы каждый раз, смотря только на него. Сердцебиение Ивана неровное, аритмия из-за болевого шока и выброса крови — она льется на пол. Если бы Иван был чуточку лучше, умнее, то он смог бы спасти их обоих. Если бы Хёна успела, если бы… Иван закрывает глаза, без сожалений, без слёз. Дождь — то не о слезах, что можно скрыть за холодными каплями. Дождь — то освобождение от всяческих оков и ошейников. И, только взгляд Тилла, направленный теперь на него одного, кажется не просто удивленным, но испуганным. Иван тянется к нему в последний раз, потому что защитить — естественное желание в отношении тех, кого любишь. Защитить свою Вселенную. Своё сердце. Когда Иван открывает глаза вновь, он не в аду, и не в раю. Нет дождя, нет оголтелых воплей инопланетной толпы — низкий металлический потолок с продолговатой белой лампой, что мигает секторными светодиодами, и в помещении от неё никакого проку. Жужжит вентиляция, пищит кардиомонитор — кажется какой-то старый, который Иван мог видеть только в книжках по человеческим технологиям. Из-за того, что хозяин-ксенос любил послушание, Иван мог утянуть что угодно и когда угодно, когда не был в Саду. Большая когтистая лапа перебирала его крохотную голову, его волосы, и даже когда он вырос — тоже. Иван чувствует, что ему подвластна к волевым движениям только шея и голова. Догадка дребезжит вентиляционным шумом, мигает светодиодным напряжением, противно пищит кардиомонитором — вероятно, пулей ему пробили позвоночник. Полутьма разглаживается, становится четче — это его собственные глаза подводят, а в помещении довольно-таки светло. Светло, потому что у койки на фоне темно-серых стен сидит Тилл и сжимает его руку. На нём та же одежда, что была на сцене, а на лице пара новых ссадин, несколько прорех на темной ткани, как от ожогов — следы от косых энергетических пуль. Иван не чувствует прикосновения его пальцев, но видит, как они подрагивают — сфокусироваться тяжело, и разноцветные пятна плывут перед глазами, когда в помещении появляются новые, от которых еще светлее. Хёна и… Мизи. Хёна прямо такая, какой Иван мог её представить — необузданная и свирепая, все равно, что одна из тех львиц с базовых познавательных фильмов про Землю. А вот Мизи — другая, словно и не она вовсе. Иван моргает, прищуривается, пытается рассмотреть её от чего-то скорбное лицо, обрамленное новой прической. Так она кажется старше, крепче, жестче. Иван не понимает, почему Тилл не смотрит на неё, даже голову не поднимает, только и глядит куда-то перед собой. Хёна порывиста, её движения похожи на ветер, когда она дергает перебинтованной рукой и обращает взгляд на Ивана, недвижимо лежащего на койке. — Очнулся наконец! Ну и жесткий же ты парень, с головой у тебя точно не в порядке! Она не ругает его, только ворчит, и это звучит задорно, живо, откровенно. — Пока ты устроил все это представление, то сыграл нам на руку потрясающим образом, мы и охрану подменить успели, и я маслину словила, и тревогу подняли! Ну и в итоге спасли вас обоих, как по маслу! Иван вяло, натянуто улыбается, чуть повернув голову в сторону Хёны, ловит её мимику, её движения взглядом — ничего не прошло как по маслу. Это всё бравада, но бравада гордая и самовлюбленная — Ивана восхищает эта энергия. — И ты не переживай, спину мы тебе починим, сломанный позвоночник вообще не проблема. — Она ставит на кровать, прямо на кровать свою металлическую ногу в шнурованном ботинке. Металл кажется чужеродным, но знакомым, как старый друг. Короба сада все одинаковые, в какой не загляни. — Мы тут недавно накрыли одного ксеноса с мед оборудованием, поэтому ходить будешь скоро, но сначала пусть раны заживут. Тилл все еще молчит, понуро, даже не смотрит на Мизи. Та, впрочем, не смотрит на него тоже, только жмётся ближе к Хёне, как к якорю посреди пустыни. Иван понимает, чувствует на языке горькое — снова отвергла. Хёна говорит что-то ещё, про сопротивление, про самого Ивана и про Тилла, но в ушах звенит — Иван почти не слушает. Когда девушки уходят, он шепчет в пустоту: — Прости за поцелуй. На самом деле ему хочется пошутить, или спровоцировать, почувствовать какую-то землю под ногами, как бы странно это не звучало под гнетом того, что он теперь парализован. Ему стоило бы извиниться за всю сцену целиком или за удушение, которого не было, но он извиняется за свои чувства, только на этот раз — вслух. Тилл все еще смотрит куда-то вниз, не на него, а на его тело, скрытое одеялом, все еще держит его ладонь, а потом, неожиданно, целует пальцы. Иван шумно сглатывает. Неужели…? — Тилл, я не… Иван может только слышать тяжелое, судорожное дыхание Тилла, который молчит, который ничего не делает целое мгновение, прежде чем начать бездумно осыпать поцелуями ладонь, костяшки, пальцы, запястье; Лбом упирается в его, Ивана, не лишенную крови, но лишенную всякой чувствительности руку. Видеть, как он плачет, все равно, что наблюдать за тем, как сыпятся звезды из его зеленых глаз — столь бунтарских, столь живых, совсем не как на сцене, и Иван вновь будто бы видит в них то, что увидел когда-то давно. Саму жизнь, принесенную на далекие планеты. — Тилл… — Голос дрожит, хочется сглотнуть, но в глотке сухо и терпко. Хочется привлечь внимание, пока кардиомонитор пищит тревожно — сердцебиение пациента слишком сильно учащается. Тилл вскидывается резко, как двигаются ниспадающие космические тела, склоняется ниже и вперед и его губы касаются уже лба Ивана, его волос, его переносицы и носа, заставляя ресницы Ивана дрожать, а глаза закрыться под россыпью звездных поцелуев. Тилл замирает у его губ, дыханием мажет, не решается — Ивану хочется двинуться навстречу, но он не может пошевелить ни единым мускулом. Тилл целует его сам, смазано, сначала будто бы на пробу — это первый их взаимный поцелуй. Сначала непонятный, слишком легкий, а потом сильный, крепкий — Тилл совсем не умеет целоваться, но это и не важно, ведь губы Ивана раскрываются ему навстречу беспрекословно. Они оба жмурятся и подрагивают дыханием. Тилл шепчет, отстраняясь на миллиметр, только чтобы заглянуть в глаза, и его собственные — блестят от слёз самой жизни. — Прости меня — за меня. И в этот момент Иван понимает — его война окончена. Раз и навсегда. — Нет. — Он шепчет так мягко, как только может, а Тилл бодает его лбом в лоб, жмётся отчаянно. — Ни за что.