Не нужён

      Глупая идея брать горячими руками холодный снег и ожидать, что он не растает. Глупо думать, прислоняясь к белой стенке, что на чёрной куртке не останется следов. Глупо предполагать, что после слишком громкого «прощай» человек не уйдёт, бросив на тебя лишь взгляд сочувствия и ненависти, которым обычно смотрят на таких вот, как Антон — потерянных, убогих, потрёпанных. Сам Антон порой смотрит на себя таким взглядом, пытаясь увидеть в зеркале хоть что-нибудь цепляющее, живое. Нет, всё это одна сплошная глупость, вертящаяся в голове, как уж на сковородке — холодный снег никак не мог остудить горячие руки с разбитыми костяшками.       Размазывая кровь из носа по лицу, он неуклюже сполз вниз, уже ожидая, как заснёт в этом сугробе на окраине города — лишь стоящий в метрах двадцати от него фонарь тускло освещал падающие снежинки и трассу, упирающуюся в черноту пространства. Где-то там, унося за собой всё прошлое, настоящее и будущее, Арсений силился не обернуться, не пойти обратно, чтобы прижать сплошную ходячую глупость к себе — ничем хорошим эта сиюминутная слабость не закончилась бы, принося лишь ещё больше проблем. Внутри клокотала злость: на своё добродушие, слабость, уступчивость, — на все те качества, которыми так бессовестно воспользовались, сделав из него одну огромную эмоциональную помойку. Если вдаваться в размышления, то в какой-то степени вина была и на нём самом: излишняя уверенность в себе дала свои плоды в виде балласта, который никак не мог отлипнуть от него.       — Да пойми ты — я на всё ради тебя готов! Почему ты не хочешь меня принять?! — Антон в этой своей мешковатой одежде выглядел как потерянный котёнок — покрасневшие от волнения щёки и лихорадочный взгляд выдавали его нервозность, возросшую за время разговора до небес. Всё должно было сложиться не так, не так он это себе представлял.       — Потому что ты мне не нужен, Тош. Понимаешь? Бывает такое, — Арсений говорил мягко, не слишком громко, но и не слишком тихо — каждое его слово доходило до адресата в полном объёме чувств и содержания. Убранные в карманы руки были сжаты в кулаки, короткие ногти впивались в нежную кожу ладоней.       — Но вчера ты говорил совершенно другое! — на глазах юноши проступили слёзы горечи — он имел право злиться и орать, бить стену и даже ударить самого Арсения, потому что всё было бы заслуженно.       — В этом моя ошибка, признаю — не разобравшись в себе, я вызвал в тебе привязанность, желая получить то внимание и поддержку, что ты мне давал до сего дня. Но, знаешь, я понял, что ты меня выматываешь — ты пиздецки тяжёлый человек, мне трудно понять, что у тебя в голове. Тош, пойми, ты не создан для меня — у тебя будут ещё лучше люди в окружении, нежели я, так что давай без лишнего драматизма, окей? — Арсений не сразу поймал тот момент, когда дрожащий кулак соприкоснулся с его лицом, оставляя на нём след тупой боли. Он не сразу уловил момент, когда загнанный взгляд побитого щенка стал трансформироваться в нечто, полное ненавистью, болью и скорбью — Антон прижался к стене, доставая из кармана полупустую пачку из-под сигарет. Он не сразу заметил струйку алой крови из носа, что была спешно смазана небрежным движением руки.       — Прощай, — твёрдо и уверенно сказал Антон, уже не обращая внимание на стоящего рядом Попова — единственное, что его сейчас интересовало, так это сижка, которая никак не хотела разгораться на холодном ветру.       — Прощай, — голос Арсения утопал где-то там, в пустоте, окружённой вязкой пеленой мрака. Он просто ушёл, не давая себе ни малейшего шанса на слабость — не в этот раз, когда уже поставлена та злополучная точка, которую он не хотел допускать — да, Антон не нужен Арсению, но это не значит, что Попов не нужен ему. Слишком много противоречивых мыслей кружилось в голове: не хотелось признавать свою вину, но и оправдывать себя сил не было — в этой игре нет ни победителей, ни проигравших: только обоюдное поражение и убытки.       Холодно. Ветер пробирался под полы расстёгнутой куртки, заставляя ёжиться и ближе притягивать колени к себе — в голове было так пусто и одновременно тяжело, что хотелось уснуть прямо там, на белом покрывале заканчивающегося декабря.