Vorago

      «Любовь — самая красивая из всех иллюзий».

      На дисплее Чимина всплывает СМС от матери:       «Чимин, мы отправляемся в Калифорнию по работе. Также приедет Чонгук. Он хотел навестить тебя сам, но мы уговорили его приехать за компанию с нами. Так веселее. Прими его в гости тепло и дружелюбно».       Чёрт, только не он.       Опять этот странный парень свалился ему на голову.       Родители Чонгука с давних времён сотрудничают с родителями Чимина. Будучи подростком, Чонгук часто бывал у них в гостях с раздражающим «назло». Он бесит парня, и на то есть свои причины.       Свою неприязнь Чимин таит лишь потому, что тот, по его мнению, охотится за его вниманием и надеется на что-то большее. Разумеется, Пак этого избегает по многим факторам.       Первая причина — влюблены только в его внешнюю красоту, а не в личность. Это предположение подтверждается тем, что его душу никто не пытался узнать. Они знакомы больше десяти лет, но за всё это время он не услышал ни одного комплимента вроде: «Чимин, у тебя такие интересные мысли», «ты так умён», «красиво рисуешь», «с тобой приятно говорить». Ни разу. Абсолютно. Только наоборот: всё, что касалось его внешности. Исключительная мания обличья.       Да, Чимин действительно красив, по мнению окружающих, умеет выделяться из толпы своей особенностью, но это последнее мало волнует Чонгука. Единственное, в чём Пак уверен, — эта особенность погубит Чона. И лучше ему не знать о тех «тараканах», которые живут в его голове.       Может быть, парень ошибается в своих цепких рассуждениях, но в целом украшать чужой образ бриллиантами, созерцать облик, не углубляясь в разум, романтизировать — ошибка. Это неправильно. Да, влюблённые слепы, идеализировать в начале — норма, но ключевое слово — «в начале». Если это затянется, то зачастую приводит к разочарованию в своей романтизированности и туманящей разум очарованности.       Отчаяние приходит, когда облик и образ разбиваются, как стекло. Стекло, о которое можно пораниться. И никакой медик не спасёт. Даже, чёрт возьми, время. Оно не помогает забыть, а учит принимать. Смиряться.       Дело не в том, что внешность и статус не являются чем-то приоритетным. Речь вовсе о другом. Имеется в виду, что в девяноста девяти процентах случаев главную роль должен играть внутренний мир человека. А внутри Чимина лишь шипы роз мирно покоятся и, по настроению, душат его в кошмарных снах. Он не подходит никому. Совершенно. И ему никто не идёт. Почти никто.       Объективация личности — достаточно противоречивое действие по отношению к своим чувствам. А как личность, он погряз в бесконечной серости.       Вторая причина — этот странный парень постоянно говорит ему о вещах, которых он не помнит. Выглядит это примерно так: «Ты лез ко мне целоваться первым, говорил, как хочешь меня. Я не виноват, ведь аргументирую свой ответ на эти искушения так, что я не мог противостоять своим чувствам. Я поддавался, потому что инициатором был ты».       И, чёрт, какая же это сущая ложь. Он абсолютно не помнит того, что перечислял Чонгук о его поведении. Просто не помнит и не вспомнит, даже если пройдёт век. Его обвиняют в том, чего он не делал, и, разумеется, подобное выбивает из колеи на максимум.       Злоба заселяется в грудной клетке, руки зудят от мнимых обвинений, а голова трещит от накатывающей агрессии.       Что. За. Бред?       И Чимин не удивится, если сегодня за столом Чонгук вновь будет разглагольствовать ересь.       Пак Чимин либо болен, либо у него амнезия.       Или виноват этот долбанутый гость, прожужжавший ему мозг целиком и полностью.       

* * *

      В очах Чонгука сам Омут кажется чем-то притягательным, манящим и дурманящим. И на это есть свои мотивы.       После агрессии наступает его самое любимое: резкая уязвимость желанного и его острая нужда в ласке после опровержения. Он любит эти моменты — от них всё внутри трепещет. Но удовольствие длится недолго, что немного разочаровывает. Такое было полгода назад, в их последнюю встречу, которая, на удивление, закончилась спокойно. Без бурных эмоций, без ссор. Если бы они всё-таки произошли, Чонгук не посмел бы приехать.       Откинувшись на стуле, Чонгук настырным, любопытным взглядом съедает Чимина. Он изменился, и это хорошо заметно по бросающейся в глаза худобе, мрачности взгляда, усталости. Но это не делает его менее будоражащим для него. Ему интересно всё, что связано с этим красавцем, но тот по неизвестной причине не подпускает к себе ближе дозволенного. Может быть, он просто замкнутая личность…       — Как же давно мы не виделись. Этот дом заметно изменился за полгода, — с ощутимым восторгом произносит Чонгук, оглядывая всё вокруг. На его лице читаются интерес и доля ностальгии.       Стены здесь пропитаны детской влюблённостью. Она ощущалась, как апрельские и майские вечера, свежий воздух и только рождающиеся тюльпаны. Но шторм, беспощадный шторм, всё скрасил ослепляющей тьмой. Тьмой такой силы, что весна игнорирует наступающее горячее лето и выбирает апатичную осень. Она внутри Чонгука живёт с того самого момента, когда Чимин начал проявлять равнодушие. Однако безразличие таилось с самого начала. Начала не было — был лишь конец.       Чонгука душит холодная осенняя пора и серость, а Чимина — шипы алых роз.       Глаз не отводит от Пака, а тот недовольно фырчит, поглощая в темноту, которая одним взглядом заставляет его почувствовать: «Быть тенью. Не существовать».       Они оба — тень, оба — призраки, скитающиеся среди мира людей.       — Ох, и вправду. Ты тоже поменялся, Чонгук. Повзрослел, — комментирует Чимин с нотками наигранной заинтересованности. Это ощущается до невозможности.       Чимин вальяжно вытирает уголки губ салфеткой, а затем цепляет ножку бокала и попивает вино. А Чонгук млеет от чужих слов, уголки губ робко приподнимаются.       Часики тикают. Ветер из открытого панорамного окна подкрадывается под одежду, под кожу, а затем в лёгкие, заставляя чувствовать себя живее и свежее. За стеклом будто чёрно-белая картинка. Облака приобретают сероватый оттенок, туча грозно надвигается, поднимается ветер.       Ветер ассоциируется у Чимина с Аментием.       Сердце сжимается в болезненных тисках от мыслей о нём. Перед глазами всплывает, словно корабль с воспоминаниями, и образ его искушающий тоже. Вспоминается тот чудный вечер, как калифорнийский ветер колышет его мягкие на вид волосы, такие шелковистые и красивые...       Чимин грустно усмехается своим размышлениям, а затем переключается на гостя. Чонгук в ответ прожигает взглядом янтарных глаз. Быть может, он такой же влюблённый, как и несколько лет назад. Грызёт ли совесть парня от невзаимной любви? Не особо, так как не может заставить себя что-то чувствовать к нему.       Пак сочувствует Чонгуку в какой-то степени и даже понимает его, ведь испытывает то же самое, что и он в присутствии кое-кого. Но любить — это выбор. И чувствовать что-то к кому-то тоже избрание. Мы несём ответственность за свои чувства. Не всегда нужно идти слепо за своими эмоциями и желаниями, ведь всегда, чёрт возьми, в-с-е-г-д-а эти прелести мозга мы можем подогнуть под себя, сделать так, чтобы мы ими управляли, а не они нами.       Но Чимин, как и Чонгук, наоборот, бегут за поводком. Позволяют своему разуму иметь вес и власть над ними.       Парень допивает содержимое бокала, а затем хмыкает. Поднимает брезгливый взгляд на Чонгука. Чимину сказать нечего. Он откидывается на стул и томно выдыхает, пятернёй зачёсывая волосы назад. Пак начинает вспоминать, как Чонгук писал ему стихи, а подобные знаки внимания жестоко превращал в пепел, а затем сдувал их, словно изображая фальшивый воздушный поцелуй. Да, поступок ужасный, только вот в тот момент им овладела агрессия, ведь Чон не понимает слова «нет».       Удивительно, как одно присутствие нежеланного человека плевком яда попадает прямо в мозг и компаньон моментально становится противен даже своей манерой речи, мировоззрением и мыслями. Каждое действие, движение и взгляд вызывает раздражение. Но если логически порассуждать, поразмышлять, проанализировать и составить логическую цепочку, то Чимина нервирует всё вокруг. Все люди, какими бы они ни были славными, умными, успешными и красивыми.       Его любовь начинается с себя и заканчивается собой. Кто примет его безумие? Верно, он сам. Да, порой печалится, порой ненавидит свою сущность, но такое бывает у всех.       Психологическое благополучие нестабильно. Оно равносильно эмоциональным качелям: любит — не любит, то жарко, то холодно. Аналогично с Чимином. Он принимает себя, когда рядом с ним Аментий. Его вторая часть. Без него он — сгусток мрака. Он гниёт заживо. Никого к себе не подпускает, а даже если даёт шанс, то становится максимально раздражительным, недовольным, отдалённым, странным. И лишь когда рядом Безумие, внутри шум назойливый стихает.       Он сам порой удивляется тому, как гипнотизированно и послушно себя ведёт рядом. Становится таким же страстным и вовлечённым хотя бы кем-то, как Чонгук демонстрирует себя в его компании. Пак уверен, если он расскажет обо всём, что на самом деле в его голове — Чонгук сбежит куда глаза глядят.       Это неправильно. Так мыслит в основном травмированный человек, но кто сказал, что Чимин здоров?       — Ладно. Ближе к делу. Зачем ты сюда приехал? Думаешь, почувствуешь вновь всё то, что было между нами? Хотя между нами и так всё чисто, — в тоне Чимина прощупывается строгость и недовольство.       Почему тогда Чимин впустил Чона в дом, раз уж питает к нему такую неприязнь? Это вполне объяснимо тем, что жильё, в котором он живёт, не его, а предков. Пак Чимин здесь не хозяин. Соответственно, за неповиновение будут карать выходом на улицу, в худшем случае — жить в будке. Поэтому он вынужден периодически терпеть такого важного гостя в лице Чонгука, поскольку мать его — близкая подруга матери Чимина. А ещё — сотрудники по бизнесу. Ему ни к чему сейчас неприятности и лишние вопросы.       — Было, Чимин, было. Но черти бы тебя сожрали, ты не помнишь. У тебя вечный провал в памяти, — отвечает на агрессию агрессией.       Это и есть сумасшествие Чимина. Но Чона это манит.       — Не было, Чонгук, не было. Наши взаимоотношения исключительно поверхностные. Мы, в кавычках, приятели. Ведь ты чёртов сын маминой подруги, с которыми я был вынужден коммуницировать ежедневно. Откуда ты всё это выдумал? Даже в стихах упоминаешь вечно дерьмо какое-то про поцелуи, про то, как классно со мной спать, как классно держаться со мной за руку и как я вкусно пахну, — стоит на своём, отрицает. И снова та же сцена. Устал уже от неё Чимин. — Чонгук, ты болен? Ответь мне честно, — сглатывает тугой ком в горле, выжигая агрессией дыру в парне.       Злоба проникает внутрь тела, она дурманит разум. Агрессия гудит под кожей, заставляя пылать ею.       Чон стискивает зубы, заметно меняясь в лице. Слова немного тронули его, но он, якобы, не подаёт виду. Почему каждый чёртов раз Пак даёт надежду, а потом делает вид, что ничего между ними не было? Хотя это уже стало обыденностью для них. Чонгук другой реакции и не ожидал на свой визит.       Парень пытается всеми силами больше не вести себя так, как раньше. Не будет реагировать импульсивно. Делает глубокий вдох. Подавляет злобу. Чон плывёт через другую сторону реки, которая вновь убьёт его в сотый раз, заманивая в водоворот. Поднимается и сокращает хищной походкой расстояние между собой и Чимином. Пак окидывает его подозрительным взглядом, мол, чувак, что ты задумал? Вновь нарушаешь личное пространство?       Чонгук молча, без лишних слов, хватает Чимина за руку и притягивает к себе.       — А тебя никто не заставлял терпеть меня, — полушёпотом, сквозь зубы. А когда парень пытается ответить, он впивается в его губы поцелуем.       «Ох, чёрт, эти губы…» — проносится в мыслях Чона. Последний дёргается в разные стороны, но хватка Чонгука крепче, и выбраться из его рук не удаётся, как бы он ни старался. Тот целует его так чувственно, будто ждал этого момента всю свою жизнь. Он скучал. Чимин не отвечает на поцелуй вплоть до того момента, пока лицо Чонгука не меняется на облик близнеца.       Чимин вздрагивает, не верит своим глазам. Неужели они вновь играют с ним в самую жестокую шутку? Сколько можно?       Но в который раз юноша начинает верить своему взору, особенно когда вкус губ парня превращается в привкус Аментия.       Жар по телу обдаёт градусом где-то под сорок, ноги ватными становятся от того, как ловко с его языком играет Аментий. Он блуждает по полости рта, будто в планах вылизать там всё жадно, без остатка. Хозяйничает не только губами и языком, но и телом. Исследует.       — Целуй меня ещё… прошу… продолжай, — умоляюще хнычет Пак, глядя в глаза, когда тот отстраняется на пару секунд. Гипнотизирован. Реакция, то, что надо.       Чимин не сдерживается и целует вновь, до такой степени, что лёгкие горят от нехватки воздуха. Тихонечко постанывает в губы излюбленные, руки укладывает на грудь мужчины, сжимает крепко, словно тот вновь бросит его на бесконечную вечность.       — Всего меня… Преврати в пепел своими горячими, как пекло, губами, — шепчет горячо сквозь поцелуй. Каждое прикосновение бьёт током безумия.       — Целуешь так жадно меня, млеешь, словно я — твоё второе дыхание. Ох, как же мне это льстит, — усмехается Аментий, блуждая нетерпеливо по красивому телу, принадлежащему только ему.       — Ты и есть моё второе дыхание. Не могу без тебя дышать, — в который раз признаётся Чимин с болью в голосе. Сплетает их пальцы воедино. Не отпустит. Не в этот раз.       — Да что ты? — удовлетворённо усмехается. Он встаёт между послушно раздвинутых ног и толкается бёдрами, обтянутыми так горячо скинни джинсами. Дразнится, пылает от возбуждения и страсти, что заметно по тяжёлой мощной ауре, захватывающей не только комнату, но и Морти. Последний одной рукой ловким движением стягивает с себя верхнюю одежду. Блядство, ещё немного, и Аментий возьмёт эту чертовку на этом же столе.       Чимин перестаёт мыслить, поддаваясь приторному искушению. Особенно когда тот поднимает его на руки сильными руками и вновь затыкает мокрым поцелуем.       

* * *

      Аментий проводит ладонью вдоль хрупкой шеи и, вероятно, борется с желанием скорее сжать в крепкой хватке всё то, что ему предоставлено: робкое тело юноши.       В глаза заглядывает пристально, сжигая своими омутами всего его. Одним томным взглядом он испепеляет тело, превращает в сгнивший труп. Но, чёрт, почему это так нравится Морту?       — Как ты себя чувствуешь? — он спокойным тоном спрашивает, а затем оставляет невесомые поцелуи на бархатной коже. Поцелуи, перетекающие в болезненные гематомы.       Кусает.       — Плохо. Без тебя плохо, — признаётся, шепчет едким тоном. Голос его так притуплен, скукожен, впитан болью. Больно настолько, что сглотнуть слюну невозможно. Будто язвы в горле расцвели.       Но какова же реакция Аментия? Правильно, как всегда, чертовски спокойная. Непринуждённая. Местами самодовольная.       — Мм, но я же здесь, — произносит, цепляя острую линию челюсти хладными пальцами. — Я рядом с тобой, — полушёпот, заселяющийся иглами внизу живота.       Шестьсот шестьдесят шесть ловким движением стягивает всю оставшуюся с Морта одежду, выцеловывает каждую частичку тела. Эти поцелуи настолько душат юношу, что, вероятно, он тотчас не сдержится и умрёт на его руках. Но оттолкнуть не получается. Тело само поддаётся, не слушается, не повинуется.       Морт тянется за чужими пальцами, поднимает отчаянный взгляд. Цепляет, но в ответ их не сжимают. Внутри всё трескается от досады.       — Но ты уйдёшь, — пелена слёз настигает, а внутри нарастает болезненная буря, сбивающая с толку все внутренности. — Снова, — заканчивает мысль, сглатывая слюну. Смотрит недоверчиво.       А Безумию нечего ответить. Потому что он действительно уйдёт. Единственное, что он может изречь, это:       — Не заглядывай в будущее. Невозможно предугадать потенциальное развитие событий, но можно насладиться нынешним. Не живи будущим, а оставайся здесь и сейчас.       И он чертовски прав. Морт абсолютно всегда истощает себя думами об исчезновении до одури необходимого человека. Провоцирует ещё не настигнувшее, и, соответственно, это всё переходит в реальность.       — То, о чём думаешь — воплощение в действительность. Всё вокруг — исключительно воссоздание наших мыслей. Мы сами пишем то, что будет с нами через секунду, минуту, день, неделю, год и даже через десять лет. Понимаешь, к чему я клоню? — медленно произносит и выделяет каждую мысль с интонацией, играясь с вьющимися волосами.       И Морту становится легче. Его поддержал собственный мучитель.       — Думаю, да… То есть хочешь сказать, что ты — воплощение моего разума? Не действительность? — цепляется крепче за шею, притягивает к себе ближе, обнимает в разрушительной ласке. А в ответ получает молчание. Правильно, а на что он надеялся?       Хотя в какой-то степени понимает, что правда его разрушит, поэтому он хватается за сладкую фальшь, ведь так будет легче. Истину он не вытерпит. Такое нужное молчание, действительно необходимое.       Поцелуи с молчанием.       Аментий осыпает его на кровати, как лепестки алых роз, и их губы в тоске воссоединяются, разбавляясь керосином. Губы рассыпаются бусами, а лёгкие горят от их оскуляции.       Говорят, что последнее, то есть прикосновение губами к кому-либо или чему-либо, делается в качестве выражения любви. Но любовь ли это? Или болезненный деструктив?       Саморазрушение впивается в каждую деталь комнаты.       Но даже если это всё иллюзия, он не против сгнить таким образом. Допустим, рассыпаться от рук своего же мученика — разума. Он боится умереть, но при этом не против покончить с собой, точнее, если с его кончиной ему помогут.       Он ненавидит людей, якобы любит себя, но при этом тошнотворно чувствует себя в своём теле без Аментия. Морт любит тишину, но одновременно умирает в одиночестве.       Почему, чёрт возьми, он воплощение самого противоречия?       — Я ненавижу ночь, — вкидывает Мортиус в один миг, сверля пустым взглядом одну точку в лице близнеца. По его лицу никак не прочитаешь правду. То ли ему легче, то ли снова дерьмово, тревожно и страшно. Скорее, это какая-то необъяснимая совместимость эмоций: одновременно хорошо и плохо. Говорит с печалью в тоне, с примесью желания. Диссонанс сплошной. Он облизывает свои потрескавшиеся, словно стены, уста с опечаленным возбуждением, наблюдая за Аментием.       У Морта слюни в буквальном смысле текут, когда Аментий оказывается без одежды.       По сравнению с их телосложением Морт более хрупкий, по крайней мере, хотя бы природа не ограничила его формами в определённых частях тела, как, допустим, бёдра и задница. А вот у Аментия крепкие руки, нитью перетекающие венами. Они по структуре сильные и мощные. Рельефное тело и мускулы. Накачанные грудные мышцы.       Если к нему прикоснуться, то под подушечками пальцев прощупывается твёрдость, упругость и сила. Энергия властная. Грациозный. Изящный. Он скалится над Мортом, как Божество. Как нечто величественное и важное.       Как можно быть настолько пламенным и желанным?       Горячо. До одури горячо. Задорно. Но одновременно меланхолично. Внутри него словно дыра, и, чтобы избежать эту пропасть, — Морт желает затуманить её чем-то непристойным.       Сам Аментий — сплошная непристойность, и он заполнит ею свою пустоту.       — И чем она тебе не угодила? — притягивает ближе за талию, нависает одной рукой, пламенными губами обводя обжигающие линии на коже, заполняя младшего собой.       — Не знаю. Мне, что ли, кажется, что именно в это время я наполняю свой внутренний мрак ещё более густой темнотой. Бездна переполнена, и в ней разлагаюсь. Раны мои горят в это время.       Близнец внимательно слушает, усмехается, и, о Боже, у него ещё не было ни разу такого разрушительного соития. В пространстве скитается лишь боль, деструктив, потеря контакта со своей душой, катаклизмы, тьма.       — А когда я здесь? Что ты чувствуешь? — горячее дыхание на ухо и яркий дикий взгляд в сумраке.       — Чувствую облегчение. Горькое, непосредственно истощённое, но всё же облегчение, — тихий полушёпот. Морт не отказывает себе в удовольствии провести пальцами по божественному телу, проводит по крепкой шее, по плечам, по груди, и спустя мгновенье из его уст ловят стенание, ведь прелюдии переходят на саму суть.       — И ты хочешь этого? — облизывается, одним кивком указывая на их обнажённые тела, намекая.       — Очень. Хочу чувствовать тебя всеми клеточками тела, — звучит как мольба, как обречённость. Вся его жизнь уже обречена, поэтому терять нечего. Не может упустить такой шанс на тысячу.       Он раскаливает свои и так сильные чувства. Не понимает, как с ними справиться, но сейчас думать о «летальном» исходе нисколько не хочется. Лишь заполучить, смаковать то, что, вероятно, его отравит. Неважно.       Морт тянется в беспомощности за поцелуем, за спасеньем. Слёзы катятся по щеке, обжигая кожу, а ком в привычной форме находит себе покой в горле младшего, но его сдавливают в мощной хватке, от чего наступает долгожданное облегчение.       Аментий ловит каждый плавный изгиб тела, исцеловывает каждую горькую слезу, тяжёлое дыхание затуманивает своей личной светлой тьмой. Ледяные пальцы проезжаются по пышным бёдрам, оставляя на них покрасневший след. Хотя следы и так расцвели ранами по всему телу от этих любимых рук и излюбленных уст.       Мортиус позволяет им существовать, если они нанесены исключительно близнецом.       — Я теряюсь, когда не могу найти тебя, — полустон ли это, полуболь, полупечаль, дрожащий голос от слёз — непонятно, но Морт чувствует, как внутренняя разруха смешивается с яркими ощущениями, разбавляется в удовольствие, превращаясь в какую-то непонятную, но приятную на вкус смесь, которую хочется испивать без остатка.       — Где же я был тогда, пока целовал тебя вчера? — томный полушёпот, пробивающий насквозь тело под собой в пепел. Вероятно, они произносят какую-то песню, и строчка до жути напоминает их убивающие взаимоотношения.       Тяжёлое, горячее дыхание, одурманенный взгляд, искусанные губы, мощная хватка, током льнущая к телу скорость, движения, которые своей звериной силой разрезают на кусочки всю боль, заменяя её лишь яркими красками.       — Мои слова, мои глаза, мои руки — только для тебя, — от недостатка кислорода в лёгких едва молвит, прикрывая глаза от льнущей к телу сладкой боли.       — Твои мечты — мои, твои улыбки — мои, — стискивает крепко челюсть, на скулах заигрывают желваки, а блаженные стоны и дыхания, пламенные и разгорячённые, смешиваются воедино.       В жизни всегда бывают моменты, когда эмоции переполняют, сопровождаясь необузданным, диким возбуждением наших чувств, и эти моменты вспоминаются потом очень неясно и расплывчато. Этот момент становится именно таким воспоминанием в разуме самого Морти.       

* * *

      — Аментий, — произносит Морт, поглаживая мягкие красивые волосы. Близнец обвивает его талию, прижимается крепче, ложится на грудь Морта. Сонливость пробирается к нему.       И, чёрт, так уютно. Не хочется, чтобы всё это заканчивалось. Аментий не исчезает полдня, проводит с ним время, и от этого чувство одиночества испаряется. Ему хорошо, но он понимает, что это ненадолго, и от этого становится печально.       — М-м? Что случилось, детка? — мурлычет, прижимаясь губами к шее, которая пахнет ягодами. — Настроение так быстро сменилось, — успокаивающе поглаживает юношу, а кончиком носа проводит вдоль ключиц.       — Ты уйдёшь, я знаю. Ты оставишь меня опять здесь, и я умру от одиночества. Прошу, останься. Мне страшно, правда. Очень страшно, когда тебя нет рядом… — горький полушёпот. Он крепко сплетает пальцы с чужими, поглаживая большим пальцем бархатную кожу.       Ему так больно. Морт чертовски привязался к этому человеку, он не хочет скитаться вновь в этом одиноком мире.       Без Аментия мир меркнет тьмой, густо сжирающей его целиком.       — Я и не уходил. Храню тебя и оберегаю. И даже если буду вынужден исчезнуть, помни: я всегда с тобой, мой дивный лунный свет.       Улыбка трогает уголки губ Морта. Хочется верить в эту ложь.       — Ты стал для меня важным. Лишь одним взглядом принимаешь меня. Без слов слышишь. Как бы странно ни звучало, несмотря на исходящий от тебя холод, ты меня греешь. Особенно твои руки. Ты холод, а я пламень. Мы дополняем друг друга даже в таких мелочах, — негромко произносит Морт, переходя на досадный смех. Раскрывает и доверяет все свои мысли и чувства, которые, признаться честно, уже надоели.       Прикосновения близнеца лёгкие, успокаивающие, драгоценные. Становится уютно и спокойно.       — Господи, я сейчас расплавлюсь от твоих слов. До чего же приятно слышать подобное из твоих уст. Это всё взаимно. Ложись спать, Морт. Я буду рядом.       Мортиус недоверчиво окидывает парня взглядом, но всё же прикрывает веки.       Спокойный тембр голоса второго и прикосновения успокаивают Мортиуса.       — Не уходи только, — шепчет в чужие губы. Притягивает к себе ещё ближе, а после заключает в объятия. Аментий шумно улыбается, а потом целует вновь.       — Даю слово. Звёзд в сон.       

* * *

      Тело приятно ломит от усталости. Разум расслаблен, а сон нежно лелеет веки лаской. Очи не хочется открывать, но, судя по ощущениям, напоминающим, будто бы он спал целый век — сон продлился долго.       Парень мычит удовлетворённо, когда ветер из панорамного окна приятно ласкает едва уловимым холодком. Первая мелькнувшая мысль в голове — Аментий. Одна мысль о нём вызывает идиллию. Улыбка.       К слову, о нём. Куда он испарился?       Неужели не сдержал вновь обещания?       В груди Чимина апогеем зарастает фрустрация. Ком в горле шипами роз рвёт глотку. Пак меняет своё положение, и апогей в один миг достигает пика ужаса. Он поворачивается и видит рядом мирно спящего Чонгука. Чонгука без одежды.       Ступор.       Нет-нет-нет…       Блядство, только не это.       На Чимина накатывает истерика. Эмоции смешиваются в какую-то горькую смесь, колющую смесь, острую смесь. Такую болезненную, такую сумасшедшую.       Неужели это всё правда? Неужели он переспал не с Аментием, а с Чонгуком? Как до такого можно докатиться? У него вообще голова работает? Он буквально предал Аментия…       Чонгук просыпается от шума. Лениво приоткрывает веки и сразу же вопросительно приподнимает бровь, когда видит, что Пак молниеносно натягивает на себя одежду и нервно расхаживает по комнате. У него в глазах читается злоба, и это вводит Чона в диссонанс. Сегодня ночью выстанывал имя его, а сейчас в конвульсиях бьётся? Что за бред?       — Всё в порядке? Что с тобой? — проносится в комнате сонный голос.       Чон в недоумении.       — Нихуя не в порядке. Выбирайся из моей хаты сейчас же. Чтобы глаза мои тебя больше не видели, — рычит Пак, окидывая парня помутневшим от агрессии взглядом.       — Больной, — выплёвывает Чон, на ходу одеваясь. — Ненормальный.       — Закрой свой рот.       — Сам закрой. Я устал уже от твоего поведения, даже разбираться не буду. Задолбал по самые щели.       В комнате разносится громкий хлопок двери. Агрессия. Она витает в пространстве, вселяется в находящихся там людей, разгоняет кровь с сумасшедшей скоростью.       Парень бросает на себя мимолётный разочарованный взгляд в зеркало и брезгливо кривится. Ему противно смотреть на себя, ведь в отражении мелькает такой истерзанный и использованный силуэт. Ненавистный.       Чимин глядит в свои глаза и желает их выколоть, ведь в который раз они его обманули. Как теперь им доверять? Верить ли в нынешнее? Чёрт, это газлайтинг своего же разума. Как можно быть настолько недругом себе?       А самое колкое и обидное, что, по всей видимости, того милого диалога с Аментием не было.       Ложь. Паранойя. Иллюзия.       Злоба охватывает Чимина, он психует, разгорается, как спичка, и разбивает стекло одним мощным ударом. Осколки разлетаются по комнате, одним своим присутствием перерезав Паку горло. Он сейчас себя чувствует этими же фрагментами: идентично разбит, неравномерно лежит где-то на полу, весь потерянный и острый. О него можно пораниться, и, возможно, он поранил этими же осколками Аментия. Вероятность и гарантия настолько велика. Чимин знает, что тот явно в курсе дела.       Слезы осыпают осколки. Отражение в них размывается окончательно.       Вся его жизнь аналогично размыта и разбита из-за самого себя. Осколки беспощадно режут его душу на части, расчленяют на кусочки, превращают в фарш и отдают псам на трапезу.       Аментий в стороне самодовольно шумно усмехается, фамильярно и небрежно покуривая какую-то дорогую сигарету, сжатую меж изящных пальцев, которые окольцованы сияющими роскошностями. Распутно и вальяжно опирается о стену, откидывает голову назад, демонстрируя тем самым крепкую шею и кадык. Выдыхает едкий дым. Усмехается. Корчится от издевательского смеха, напоминая Дьявола.       На его глазах разрушается еще одна душа. Очередная. Как же льстит. Ему нравится подобное зрелище вплоть до тремора пальцев.       Пока он мелькает невидимым обликом, который раскаивается в кавычках предательством, Чимин утопает в страданиях. Вау. Но, скорее всего, смех злорадный вызван не своими садистскими предпочтениями, а лишь потому, что спустя мучительные столетия он начинает что-то чувствовать. Допустим, приближающуюся победу. Она бежит в его истребляющие объятия, и только от этих мыслей он проезжается хищно острым кончиком языка по своим пухлым устам, а после кусает нижнюю губу.       Слюни текут лишь от одной мысли, от цели, которая реализовывается с каждым днём.       Аментий заливается смехом. Громким, с нотками иронии. В его глазах черти пляшут, а пальцы подрагивают от услады.       Как же дурманят все эти чувства, рассудок мутнеет от кайфа. Он сейчас ощущает себя психом, ведь утопает в экстазе от человеческих страданий. Точно, а когда он не ловил от подобной картины блаженства? Но это краше, чем ничего не чувствовать веками. Быть куклой, выполняющей скудную нелёгкую работу: скитаться.       Невозможность сразу лезвием пройтись по медовой коже, алой смесью её скрасив, срывала бесцеремонно катушку.       Аментий едва ли успокаивается, приводит себя в чувства, кончиками пальцев вытирая выступившие от ироничного смеха слёзы.       Слёзы. Смех. Смех. Слёзы.       Как же хорошо. Даже курить изумительно. Дышать стало легче. Тело стало таким лёгким, будто веками живущие на теле шипы роз целеустремлённо истязаются.       Как же блядски классно.