— Déjà vu in jamais vu —
2 августа 2024 г., 01:03
Внутренний оксюморон.
Утреннее солнце, пробивающееся сквозь шторы, обволакивает нежностью и теплом, окутывая всё вокруг. Щебет птиц, в свою очередь, словно услада, проходит по слуху. Чимин мычит от удовлетворения после ну очень крепкого сна, уголки его губ поднимаются от прекрасного чувства выспанности. Беспорядочно хорошо, чёрт возьми. Давно ему не приходилось наслаждаться такими мелочами, как сегодняшний сладкий сон. Тело как будто онемевшее от долгого пребывания в одном положении, а голову с плотью, по ощущениям, словно сварили в кипятке. Жарко и хочется пить. Небось, спал он точно немало. Парень всё же открывает глаза, но с трудом. В ответ яркое солнце продолжает настырно, но весьма приятно льнуть в его объятия. Внутри всё трепещет ласково, и даже становится непривычно от чувства в грудной клетке, напоминающего гармонию и непринуждённость. Чимин не проникает в мысли, ведь каждая попытка думать даётся нелегко по непонятной причине. Трёт легонько пальцами глаза, не сильно надавливая на веки, а после, немного понежившись в пригревшейся постели, всё же встаёт, тотчас заметая все следы беспорядка после себя, а затем выпивает стакан прохладной воды. Она удачно выполняет свою миссию, ведь сухость во рту испаряется. Чонгука пока что нет в комнате общежития. Судя по аромату завтрака, витающему из пустой кухни напротив комнаты, и небрежно лежащим вещам, Пак предполагает, что он либо пошёл умываться, либо зашёл к Юнги. Чимин недовольно цокает, тотчас переодевается в более комфортную и лёгкую одежду. Следом за Чонгуком цепляет, не заморачиваясь особо, всё нужное для утренних процедур, по совместительству уходовые средства, а после направляется в необходимую комнату, изучающим взглядом проезжая вокруг себя. Странно, каждую деталь он видит как будто бы впервые, даже номер умывальной комнаты память стерла. Или же амнезия решила пошутить малость над ним? Не обращая внимания на угнетающую атмосферу и отмахиваясь от обсессивных мыслей, Чимин всё же находит вскоре нужный поворот. Но для этого нужно было постараться. Чимин не ошибался — Чонгук всё-таки находится здесь, внимательно приводя себя в более симпатичный вид с целью покорить сердца фанаток из университета ещё сильнее. Последний, в свою очередь, встречает его с удивлённым выражением лица. — О, какие люди. Доброе утро, спящая красавица, — первым завязывает диалог Чонгук с лёгкой улыбкой, не отрываясь параллельно от дела. Промакивающими движениями вытирает лицо салфеткой. После ухода кожа выглядит сияющей, чистой и кукольной. Сбивает с толку сам подтекст нынешнего приветствия. — Утреца. С каких пор я стал нарекаем самой «спящей красавицей?» — интересуется Пак с броским недоумением. Не доводилось ему ещё слышать прозвища подобного рода от приятеля. Как угодно было велено из уст, только вот не столь инородно. Или же он чего-то не знает? — Может быть, потому, что ты спал десять дней безотрывно? Даже скорую вызывали от волнения. Сказали, что ты, благо, реагируешь на болевые ощущения и что просто крепко спишь, что осведомляет об отсутствии передозировки лекарств, допустим. Мало ли, чуждо ты себя вёл в последние дни, я уже начал накручивать множество неприятных сценариев в голове. Ты просыпался изредка, сидел около пяти минут, сверля мёртвым взглядом одну точку, разговаривал о чём-то невнятном, ел, а после вновь окунался в сон. Мы не стали тебя тревожить, дали время отоспаться и отдохнуть, ведь особых противопоказаний и патологий в твоём здоровье не наблюдалось. И вот ты наконец проснулся, что непременно радует меня. Как чувствуешь себя сейчас? Рассказ Чонгука выбивает из колеи. Чимин озадаченно вскидывает бровь, внимая всю информацию с бушующим адреналином в крови. Быстро хлопает пышными ресницами и приоткрывает губы от накатывающего ступора. В смысле, спал так долго, вставал на пару минут, вёл себя как душевнобольной с примесью обыденности, а потом вновь ложился спать? Признаться честно, Пак этого совершенно не помнит, именно этот фактор и вводит в диссонанс. С таким опытом длительного сна Чимин пересекается впервые. — Я не помню ничего подобного… — кратко отвечает Чимин в растерянности, не в состоянии сконцентрироваться на воспоминаниях. Да и вспоминать нечего, собственно говоря, ведь в голове одна пустота. Пак поднимает рассеянный взгляд. Он оцепенел, и это хорошо заметно по его резкой смене настроения и тихой, задумчивой речи. На лице читаются недоумение, удивление и смятение. Он пытается воскресить воспоминания, но, по всей видимости, попытки не увенчаются успехом. Парень шумно сглатывает слюну, пробивающую горло, сам себе говорит в качестве успокоения: «Ну, бывает», и с целью отвлечения включает прохладную воду, которая с усладой пронизывает ладонь холодом. Та, в свою очередь, приятно освежает его кожу и хотя бы немного позволяет прийти в себя и взбодриться. Шум струи даёт возможность лишним мыслям смыться следом за течением. Малость истребляет ненужные думы. А Чонгук не давит, лишь понимающе обводит его взглядом и задумчиво кратко кивает. Честно говоря, это малая часть того, что он только что рассказал Чимину. Будет ли правильным решением вводить его в ещё больший стресс? Вероятно, нет. Пока что он ведёт себя вполне естественно и несколько здраво, поэтому он отложит этот диалог. Если он сделает это сейчас, то вопросов станет ещё больше, ведь, спровоцировав триггер, ситуация Чимина может повториться, а этого Чонгук хочет в самую последнюю очередь. Умалчивать, конечно же, ненормально. Ни в коем случае не нужно безмолвно наблюдать за скитаниями Пака, да и проблем с учёбой он точно может нахвататься из-за пропусков. Некая лояльность и понимание у него присутствуют, а потому хочется помочь. Мыслей в голове множество. В них столько разногласий и противоречий, что голова начинает гудеть острыми спазмами. Одна сторона разума говорит: не твоё дело, а вторая — не будь безразличным. — Странно, что в голову ничего не приходит. Быть может, есть картинки в голове, напоминающие мой рассказ? — с неподдельным волнением в голосе спрашивает Чон, переключая всё своё внимание на собеседника. — Мне удаётся вспомнить лишь то, чем я занимался до того, как лечь спать. То есть десять дней назад, — недолго думая, молвит Пак, странновато обводя своё отражение в зеркале. — И то с большим трудом, — облизывает сухие губы, а после зачёсывает блондинистые волосы пятернёй. Борется с резкой упавшей концентрацией внимания и затуманенным взглядом. Он смотрит долго и пристально в зеркало, даже не моргает. Капли воды стекают по белоснежной коже быстро, словно боятся слиться с Чимином воедино от такого страшного столкновения мрака со светом. Убегают. Ему сейчас самому хочется убежать от себя, только вот было бы это возможно. Глаза устрашающе блестят. В них он видит мрачное необъяснимое отражение. Оно манит, не позволяя двигать глазными яблоками, ведь при очередной попытке совершить желанное действие начинает бить током. В один миг пронизывает неприятное чувство дежавю. Моргнуть не удаётся, как бы он ни пытался. Старания заканчиваются безысходными, завороженными впиваниями взгляда в объект напротив — то есть в зеркало. Парня словно всасывает в него жадно, забирая всю его и так истощённую энергию. Перед глазами мелькает сцена, больше напоминающая дым в размытых, блёклых тонах. Пустая, мрачная и прохладная комната, впитавшая в себя одну серость и одиночество, а также сбивающий с толку ветер. Он въявь царапает его кожу от одного лишь представления, от чего она покрывается лёгкими ссадинами. Бушующий шторм, каторжные слёзы, пропитанные в нём, готическое пристанище, непонятные мифические существа, множество глаз и грозящие тёмные силуэты, яркое чувство беспомощности. От каждой сцены, представленной ему, становится по-настоящему устрашающе не по себе. Хочется закрыть глаза и не видеть всё это в зеркале, но, увы, его схватили в крепкой хватке, ломая кости настырным напором. Он слышит собственный потенциальный хруст, особенно острую линию челюсти, которая уже трещит по мелким фрагментам от боли. Чимина заставляют смотреть в одну точку отражения. Он вынужден наблюдать безжизненным взглядом за своей же деструктивизацией и яростно ощущать дежавю, отражающееся напротив него. Шипы неизведанных и даже несколько мистических чёрных роз врастают в него цветочной поляной, обвивая скелет удушающе. Ливень, своей бурей припечатывающий к асфальту, а также превращающий тело в прах. Яркий сумрак, ослепляющий своей печалью. Тьма, всасывающая его целиком и без остатка в бездну. Ступор. Чимин наконец-то бросает нервный взгляд на парня, дышит томно, обводит изучающе диким и местами грозным, мутным взглядом силуэт. Глаза Чонгука. И в этих глазах он видит своё разбитое вдребезги кровавое зеркальное отражение. В нём он наблюдает себя. Будто дух его вышел из тела и вселился в другого. Чувствует жамевю в дежавю. Грудная клетка достигает аномалии от импульсивного дыхания, от чего лёгкие начинают в судорогах биться и гореть. От пристального внимания Чимина становится максимально не по себе. В этом взгляде читается не то чтобы неприязнь, а вместе взятая ярость и отвращение. Интерпретируется агрессия, гудящая в костяшках пальцев. Желание расчленить, выдавить глаза, содрать кожу, съесть вплоть до тошноты, вырвать всё содержимое его тела и крови, а после непринуждённо заметать следы своего каннибализма. Пока не обожжётся катарсисом. И, вместо того чтобы выскользнуть скорее из этого дурдома и ауры демонической, Чонгук, переступив через свою парализованность и испуг перед мрачным зрелищем, молвит: — Ты в порядке? Да, блять, в ебейшем порядке. Глупый вопрос. И так понятно, что кошмар происходит. Когда он увидел это впервые, то наплевал на свою мужественность и бесстрашность. Побежал, как миленький, к соседу по комнате и ночевал там в первый день явления «психиатрической» волны. Но Юнги, в свою очередь, лишь смеялся и подкалывал Гука, похлопав дружески по плечу, мол: «Бро, ты угораешь? Чимин же такой спокойный, милый и невинный, как он может на тебя агрессировать? Он же, блять, даже злиться не умеет. До тошноты уравновешенный и невозмутимый красавец». Да нихуя подобного. Как только приезжает скорая помощь, заходит в комнату комендант или же Юнги — Чимин становится сладко спящей паинькой. В случае, когда его будят вышеперечисленные, он невинно произносит: «Хочу спать, дайте мне время. Я очень устал». Но сейчас не об этом. Чимин буквально пальцами пытается содрать с себя кожу, от чего та уже покраснела, в острых царапинах от когтей и в крови. Он воет и рыдает во всю глотку, а после, едва двигая глазными яблоками, охваченными алыми линиями внутри, направляет их в сторону Чонгука, бросая максимально сумасшедший и кровавый взгляд с отчаянными мольбами и словами: «Прошу тебя, спаси меня от аддикции». Какого чёрта он сейчас замечает в лице Чонгука себя? Это сумасшествие какое-то. Он наблюдает всё то, что с ним сейчас происходит, только на Чонгуке со своим отражением. Страшно сходить с ума и терять катушку окончательно. — Чимин, ну чего ты? Буквально пять минут назад был совсем другим человеком. Всё хорошо, перестань. Нам скоро на пару, — наплевав на ярко ощутимую скованность, старается успокаивающе произносить Чонгук. Если честно, последний не отказался бы от того, чтобы его самого кто-то сейчас успокоил от этой суматохи вокруг. Но он не бежит, а остаётся. Хочет помочь, ведь человечность заставляет. Это уже была последняя капля. Он обратится к специалисту и расскажет ему о поведении Чимина. Чонгук сокращает расстояние между ними, обнимая за плечи. Помогает ему умыться и отцепляет его когти из пораненной кожи. Слава Богу, от этих действий Чимин более-менее успокаивается и соображает действительность. Пелена перед глазами более-менее рассеивается после прильнувшей хладной воды к лицу и прихлопывающих движений ладонью Чона, только не полностью. Он чувствует себя несколько в безопасности. Становится мягче, но всё таким же тревожным и испуганным. Ну конечно, это нормальная реакция после случившегося. Так бы отреагировал каждый. Радует, что Чимин хотя бы больше не пожирает его взглядом проголодавшегося зверя. — Я только что словил дежавю, а следом за ним дереализацию, — тихо шепчет Чимин, глубоко дыша, ощущая всеми клеточками тела томительное бессилие. Кости будто судорогами сводит, в ушах шумит, и он, кроме помутнения, ничего не видит. Не видит ничего, кроме жамевю в дежавю. Странные картинки впитываются в его глаза, жадно пробиваясь в разум, будто им срочно нужно вновь измучить выпотрошенный, от всего происходящего, мозг. Пак сливается в этой смеси в накатывающем приступе, превращаясь в кусочек диска с кошмарным содержанием. Чувствует себя пластинкой с жуткой въевшейся музыкой, кружащейся до самокопания в предсмертной яме без остановки в своём мире мрака и тьмы. Крепко жмурится до боли и остроты в глазах, борясь с самим собой. Чонгук ступает назад, наблюдая за новыми приступами Чимина. Стоит ли сейчас кого-то вызывать? Чон всё же считает это лишним, ведь скопление людей и лишняя паника доведут Пака до обострения самочувствия. Он наслышан от одной родственницы, у которой мать страдает каким-то психическим расстройством, и та при раскалённом состоянии предпочитает либо одиночество, либо присутствие лишь одного человека рядом. Чимину в эту минуту нужна тишина и минимальные диалоги, отсутствие паники от других лиц, хотя бы сейчас. Позже они обязательно поговорят и растолкуют происходящее. Бредни, мрачные глаза, ядовитая полуулыбка, грациозная походка, власть над ним, издевательский смех, тщеславие, мания величия, химия между двумя душами, паранойя, мучительные ожидания, скитания, видение в себе себя, шторм, ветер, серая комната, асфиксия, астма, хладные прикосновения со смесью горячего свинца, крепкая хватка на его шее, облик под именем «безумие», сумрак, лес, холст, цветочное поле, обжигающие поцелуи, осколки, алая смесь, блины с ягодами, секс с Чонгуком. Стоп, что? Чонгук вздрагивает от резкого движения Чимина, который поворачивается к его лицу, а после выдаёт, как гром среди ясного неба: — В смысле, мы трахались? И от этого вопроса Чонгук ещё сильнее выпадает из мира. Что за бред у него только что спросили? — Мы не трахались, — в тотальном недоумении отвечает Чонгук, вскидывая бровь от полного аута. — Я помню, что мы переспали, — шепчет он, потирая руками глаза. Чимин тяжело дышит, и отвращение проходит по всему его телу. Его тошнит от всех тех воспоминаний, которые его разум вкидывает каждую секунду. А самое ироничное и эпичное — это то, что все эти воспоминания ему чужды. Будто бы ему вставили совсем иной мозг, и поэтому он видит всю эту поеботню. — Блять, из всех возможных вариантов запомнить что-то дельное твой мозг решил сохранить лишь такое воспоминание? Так ещё и лживое. Ответь мне честно, ты больной? Между нами ничего не было. — Тогда почему эти воспоминания такие яркие? Сон не может быть настолько реалистичным. — Потому что ты всё-таки больной, — в ярости констатирует факт Чонгук, исходя из своих выводов и наблюдений. Он отстраняется и хватает свои вещи около умывальника, оставляя после себя лишь ауру холода. Абсурд, конечно. По-другому это никак не назвать. У них всегда были приятельские отношения и зачастую по делу, а как только Чонгук проявил вежливость, поинтересовался состоянием странного поведения соседа по комнате — ему начали заявлять такие бредни сумасшедшего. Честь и гордость не позволили бы ему переспать с парнем. Никогда в жизни не рассматривал его в сексуальном плане. Даже от самой подобной мысли становится противно. — Спасибо, — отвечает Чимин, помутневшим взглядом обводя напоследок своё отражение, — За «комплимент» и присутствие рядом, — заканчивает он, не понимая, как вести себя в данной ситуации. Стало неловко. — Не за что, — отвечает Чонгук, сменив тон и настроение. Его брови нахмурены, эмоции несколько вспыхнувшие, но он их сдерживает. Нужно с пониманием относиться к странностям Чимина, даже если ему мерзко слышать что-то связанное с геями. Было бы хорошо разобраться с ним, пока он ещё не окунулся вновь в сон, дай Бог не на десять дней или больше, ведь в университете длительное отсутствие карается отчислением. Чимин неплохой бро, и человечность в нём грызёт совесть за сказанные только что слова. Лёгкое раскаянье. Чонгук решает разобраться с этим позже. — Собирайся, мы пойдём заниматься учением, если тебе лучше, — напоследок бросает Чон, мимолётным взглядом изучая Пака. — Да, мне лучше. Иду уже, — робко отвечает Чимин, приступая наконец к чистке зубов и умыванию, а потом торопится за Чонгуком. И снова знакомый сценарий перед глазами: отвращение к себе, «конфликт» с Чонгуком, агрессия, шумно хлопнувшая дверь до потрескавшихся стен, а также разбитое зеркало в ярости. Откуда взялось это дежавю?* * *
Чувство одиночества — о, какое же оно гиблое. Беспомощность. Хочется высказаться, но с языка снять слова не удаётся, абсолютно нет сил, чтобы попросить о помощи. Мнимое бессилие, боль в костях, затуманенный интерьер. Чимин тяжело вздыхает, кистью вырисовывая на холсте то, что велел учитель. Пальцы совершенно не слушаются, изнеможение впивается в тело и заставляет ощущать себя пустотой. Тяжёлый вздох, боль в голове, замедленная концентрация на объекте. Снижение работы мозга. Господи, что с ним творится? Неужели какое-то временное отключение от мира заставляет себя так чувствовать? На холсте вырисовывается до жути знакомый ему человек. То есть там нарисован он сам, что вводит юношу в недоумение. Чимин старательно обводит каждую деталь, чертит, обводит линии, чары свои демонстрирует изящно, только вот руки ему неподвластны. Чимин хмурится, не особо понимая, что с ним происходит, вскидывает брови скептически и бросает на одногруппников мимолётный взгляд. Не дай бог они заметят всю странность ситуации, ибо аргументировать происходящее невозможно. Пак волнуется, сердце бьётся в острых конвульсиях, а руки потеют от волнения. Работу буквально через пятнадцать минут сдавать, а он мается с какой-то необъяснимой ерундой. Зрачки в диком танце увеличиваются, глаза расширяются, как одурманенные, и взять под власть своё поведение абсолютно не получается. Глаза будто бы хотят выйти из уздечки, они вырываются наружу, эхом и мольбами разносятся в черепной коробке Чимина, просят выпустить их на волю и дать сотворить то, что его напугает. Юноша трёт их грязными от краски пальцами, вплоть до жутких покраснений, зуда и дефектов, а глаза, в свою очередь, лишь увеличиваются в размерах, как шарик. К горлу подступает тошнота. Зрачки кружатся в мнимой ласке, а перед взором картина, написанная им, оживает. На таком же лице, как у него самого, хмурые в злобе брови, нахальная улыбка на пухлых губах, хитрые лисьи глазки. В них читается лишь безумие. Взгляд острый, пылающий и не предвещающий ничего хорошего. Он гипнотизирует, соблазняет, а после, держа пулю у лба, выбивает воздух из отравленных лёгких. Взгляд, заставляющий стёкла разбиться, стены трещать по химерным линиям, а землю трястись. От них исходят флюиды, разрывающие рёбра. Дежавю. Реминисценция — смутное воспоминание. Именно это воспоминание разносится шумом в голове, пока рука непослушно тянется за нотами своих мыслей. И на холсте выписывается красными фрагментами: «Безумие и Аментий». На Чимина вновь накатывает чувство, которое вроде как означает, что всё это ему знакомо, но одновременно чуждо. После этого он благополучно впадает в жар и паническую атаку. Кисти дрожат, мнимый горячий холод пробирается под кожу, и он слышит лишь шум в тишине. Одни голоса вокруг, истошные крики, терзания и мольбы. Чимин туго сглатывает ком в горле, руками обвивает своё худое тело и кривится, крепко сжимая челюсть зубами. Вены на руках перекатываются по коже, а ледяной пот капает с лица. Подобной нечеловеческой боли он ещё не испытывал. Его суставы на запястье правой руки буквально трещат по кусочкам, вены вздуваются, а на белоснежной коже мелким шрифтом вбиваются слова. Пак едва поднимает замученный и тусклый взгляд на холст, а тот, в свою очередь, подмигивает ему с нахальной улыбкой. На внутренней стороне запястья въедается пламенное и до одури болючее, жгучее, клыкастое, адское, невыносимое: «Твоя вечная обсессия — безумие». Кожа постепенно успокаивается, покраснение стихает, а рука перестаёт жить отдельной жизнью и гудеть с такой геометрической мощной силой, что Чимин едва держится из последних сил. Что же с ним, чёрт побери, происходит?* * *
Аментий непринуждённо стерилизует свои приборы после одного увлекательного занятия. Хмыкает, когда понимает, что всё прошло успешно. Вальяжно расхаживая по мраморному полу, он одаривает крепкие стены эхом лакированных каблуков. Каждое его движение — как сигнал, что эта игра уже на пути к завершению. На лице привычная полуулыбка, и он подпевает заевшей пластинкой в своей голове. Или это всё-таки песня, которую он сам создал? — Ох, ангел мой, ты в иной вселенной, пока твой дьявол гибнет здесь без твоей души, — произносит Аментий со лживой досадой, глядя в зеркало. Его взгляд — наигранно-робкий, а на губах расползается гадкий смех. — Грязь какая… — корчит лицо, проводя длинным, извилистым пальцем по зеркалу. Его жест — крепкий и настойчивый, буквально разбивает отражение. Аментий до жути забавляется этим и зазнаётся от своего превосходства, испытывая почти животное наслаждение от разрушения. Он пристально смотрит в разбитое зеркало, крепко сжимает челюсть, внимая жадно воздух в лёгкие. В отражении его хитрые очи приобретают тёмный оттенок, соблазняя взгляд с хардкорной амплитудой. — Грязь, грязь, грязь… — с ядовитой ненавистью выплёвывает Аментий, ощущая, как агрессия впивается в каждую клеточку тела. Это чувство въедается в него, заставляя костяшки пальцев гудеть от напряжения. — М-м, какая жалость, ты решил от меня убежать? — проводит он изящным пальцем по своей острой линии челюсти, скрасив собственную же кожу кровью. Острый кончик языка с соблазнительным чавкающим звуком проходит по сочным губам, а бровь поднимается в наигранном актёрском тоне. Аментий склоняет голову вбок, излучая глубокое «сожаление и сочувствие». — Знал бы ты, мой очаровательный юноша, как скоро ты вновь прибежишь в мои объятия, — кусает нижнюю губу и заливается самодовольным смехом. В отражении зеркала его тёмные омуты с жадностью следят за скитаниями Чимина. — У тебя не будет выбора, мой сладкий… — мурлычет он, крупными ладонями поглаживая гладкую поверхность зеркала, словно заворожённый охотник, облизывая свою жертву диким взглядом. Улыбка растягивается до ушей, а его глаза, распахнувшиеся от голодного желания, становятся мраморно стеклянными. Губы алые, зубы — искровавленные. Интересно, он смакует свою кровь или же довольствуется кровью Чимина? Грациозное тело изгибается от ликования, а пышная нижняя губа тотчас течёт приторным и одновременно горьким ядом. Он вновь проезжается взглядом по своему блёклому силуэту, самовлюбленно изучая каждый изгиб и собственную божественную красоту. Острая линия челюсти, хищные и хитрые глазки, целовательные губы, крепкая шея, мышцы, перекатывающиеся под соблазнительной и вульгарной одеждой, подтянутость, смешанная с грацией, пышные бёдра, обтянутые жадно и плотно скинни джинсами, а также, разумеется, превосходные стройные ноги, которыми он задавит без особых усилий любую жертву и лишнюю грязь на своем пути. Выбьет последние вдохи из жалких лёгких, вдыхающих отравленный воздух, который принадлежит исключительно ему. Аментий сильными руками, которые, на первый взгляд, невинны, задушит любое существо и будет оглушать его своим гадким смехом, а после брезгливо откинет безжизненное тело в сторону и пойдёт мыть руки, попивая что-нибудь покрепче и расслабляющее. — Будешь ещё вспоминать обо мне, скучать, звать… Я тебя заставлю это сделать, — произносит напоследок злорадный голос в пустой тёмной комнате. «У тебя не будет выбора», — мысль, которая становится эпицентром и причиной прекрасного настроения мужчины. Как же ему нравится играть с Мортом в кошки-мышки. Он бросает последний самовлюблённый взгляд в зеркало и уходит элегантной походкой со вздёрнутым подбородком в гордости и в лишь ему известное направление. Вновь.
