— Mutilatio Psychologica —
7 декабря 2024 г., 22:27
Там, где глубины сознания.
Травма первая. Маленький Чимин сидит за столом у тёти. Он приехал к ней в гости с родителями, но уже заранее знал, что его ждёт: её колкие взгляды, вечное недовольство и неизменное осуждение за любое слово или поступок. Однажды, когда Чимин играет с детьми, он пачкает пальцы в краске, а затем, вместо того чтобы пойти помыть руки, вытирает их о полотенце. Что тут скажешь? Он просто ребёнок, который ещё не понимает всех правил и запретов. Но его тётя, похоже, этого не замечает или не хочет замечать. Через некоторое время она видит грязное полотенце. Её лицо искажается от злости, и, вместо того чтобы просто сделать замечание, она срывается на крик. Слова резкие, обидные, даже унижающие. В её глазах плещутся желчь и неприязнь. Спесь. Ненависть. Эти чувства словно впиваются в Чимина, пронизывая каждую клеточку его тела. Он снова оказывается виноватым. Снова оказывается глупым. На него обрушивается миллион невидимых обвиняющих взглядов. Мама строго смотрит на него, как будто заранее готовится добавить свою долю упрёков. Она не защищает его. Напротив, присоединяется к злым словам тёти, будто согласна с её гневом. Из-за какого-то испачканного полотенца, которое можно просто выстирать. А ведь тётя не бедна. Она удачно вышла замуж за миллиардера, живёт в роскошном доме. Почему же ей так важно унизить маленького ребёнка? Чимин, восприимчивый и ранимый, принимает всё слишком близко к сердцу. От беспомощности он начинает плакать, ощущая себя крохотной куколкой, которую можно раздавить одним резким словом. Он слишком хрупкий, чтобы выдерживать такие удары — и душой, и телом. Шум волн. Он словно утопает в своей слабости. Пелена слёз обжигает глаза, окрашивая их в болезненно-алый оттенок. Беспомощность. …Всего лишь кусок ткани — и такая горечь, такая боль. Травма вторая. Чимину тогда около пяти лет. Если логично предположить, что в тот период он посещает только детский сад. В тот день Чимин остаётся наедине со своим странным дядей, который неоднократно причиняет ему много зла. Мама на работе, бабушка уехала, и вот — случился тот ужасный момент… Чимин весьма феминный ребёнок, из-за чего его часто путают с девочкой. У него милые кудряшки, волосы до плеч, розовые губки бантиком, выразительные сверкающие глаза, маленькие пальчики и утончённая фигура. Он напоминает маленькую куколку. К слову, в куклы он тоже любит играть, за что его осуждают и отказываются покупать их. Машинки и «мальчишеские» мультфильмы его не привлекают. Чимин обожает розовый цвет и носит одежду исключительно такого оттенка. Нежные цвета он предпочитает во всём и не может отвести взгляда от подобных вещей. Однако, будь он мальчиком или девочкой, это не имеет значения — у цветов, одежды, игр и профессий, в конце концов, нет гендера. Но суть совсем не в этом. Истина в другом. Комнату наполняют сковывающие звуки сладостных стонов. Чимина охватывает парализующий страх, и он не знает, что делать. Когда он однажды спросил у матери, что это такое, она ответила, что это секрет и смотреть такое строго запрещено. Но Чимин не виноват. Он не прикасался к тому диску с порно. Он просто остался дома с дядей, который снова включил это. Чимин понимает, что это что-то постыдное и неправильное. Ему кажется, что он сам виноват, ведь не мог уйти из комнаты. Его тело цепенеет, а взгляд словно прикован к экрану. Сердце колотится, глаза то и дело мечутся от лица маминого брата к телевизору. И это повторяется снова. На экране обнажённая девушка, которая кажется очень привлекательной. Чимин уже видит подобные сцены раньше — это случается не впервые. Мужчина сзади активно двигается, издавая громкие, почти животные звуки. Чимина охватывает паралич, его мелко трясёт, но встать он не может — тело словно окаменело. Мальчик сглатывает слюну, ощущая в горле тревожный ком. Ему страшно. Он хочет закрыть уши, не слышать эти звуки, но громкость выставлена на максимум, и даже в его комнате всё звучит слишком ясно. На глаза наворачиваются слёзы, он тихо шмыгает носом, не зная, куда себя деть. Страх и смущение проникают во все аспекты его жизни. Эти образы всплывают в сознании во время игр, в детском саду, за обеденным столом и даже на прогулках. Ночами он не может заснуть, а тревожные сцены преследуют его во снах. Чимин не понимает, как избавиться от этого кошмара. Звуки и картины, отпечатавшиеся в его памяти, причиняют ему сильное беспокойство, ярко отражаясь на его психике. Но самое обидное — мама не на его стороне. Он чувствует странное ощущение внизу живота, которое сильно его пугает. Чимин хочет потрогать себя, но вспоминает, как однажды, сделав это, обмочился. Тогда мама сильно его отчитала, назвав это стыдным и ужасным, запретив повторять такое. Но почему дядя каждый день включает это на экране? Чимин не понимает. Его тело странно реагирует на происходящее, усиливая чувство смущения. Он сидит неподвижно в кресле в маленькой, полутёмной комнате, тихо шмыгая носом и сглатывая ком в горле. Ему стыдно, но он не осмеливается встать. Внутри него бушует буря, но никому до этого нет дела. …Чимин пускает горячую слезу по щеке, когда дядя вдруг резко поднимается с дивана и идёт куда-то вдаль, после чего ребёнок краем глаза видит, как тот вытаскивает ремень из джинсов, ширинку расстёгивает и бросает озабоченный взгляд в сторону ребёнка. Пак сдавленно плачет, ведь тот подходит всё ближе, и он выглядит сейчас так же, как мужчина на экране. Он голый и двигает рукой по запретному, как говорит мама, месту. Это неправильно. Но тело не слушается из-за стресса и страха, от чего сдвинуться с места не мог. Сжимает челюсти, в треморе утопает и злится. На всех, чёрт побери. Злится на тех, кто наносит травмы. На тех, кто не защищает его и не уберегает. На тех, кто заставляет подобное чувствовать. Чувствовать отвращение. Чимин боится рассказать об этом маме. Она наложила табу на такие разговоры, сказав, что подобные темы поднимать нельзя. Да и, после того как она однажды ударила его, мальчик вовсе лишился смелости. Пусть мама продолжает считать, что он ничего не понимает в их «взрослых секретах». Но ему страшно, и чувство вины вновь накрывает его. Когда всё заканчивает, дядя ведёт себя так, будто ничего не происходит — мило и невинно. А мама смотрит на Чимина с осуждением, как будто это он сам искал диск и по своей воле включил то, что видел на экране. Но это неправда. Почему верят ему? Почему позволяют происходить этому кошмару? Паку от всего этого настолько тяжело, что он словно теряет дар речи от страха. Отвращение к самому себе растёт, заполняя каждую клетку его души. Серый, давящий взгляд мамы будто сковывает его изнутри. Эти чувства копятся, раня его всё глубже. Он бессилен. И снова виноват. Виноват перед всеми, как будто опять сделал что-то не так. Чимину не хватает любви и понимания, маминого тепла, объятий и ласковых слов. Из-за этого он часто плачет, закрывается у себя в комнате и утопает в глубокой душевной агонии. …И вот Чимину двадцать три, он больше не любит розовый, не играет в куклы, не смотрит мультики для девочек. Он уже взрослый мужчина, который любит розы, кисточки для рисования, холст, тёмные тона, ведь такова отныне его душа. Он не занимается сексом, ведь при очередной попытке удовлетворить себя он видит тот самый экран из детства: стальной член дяди в сильных кулаках, осуждающий взгляд матери, побои и обвинения в его сторону. Когда Чимин пытается себя удовлетворить, то, кончая, начинает плакать очень горько, ведь перед глазами у него те извращённые картины. И вот Чимин студент художественного факультета, меж его тонких пальцев рук — кисть для рисования, а перед глазами тот самый экран, который нанёс ему травмы. Он презирает секс, занимаясь им — плачет, ведь в ушах звонкие голоса из детства. Чувствует себя самым плохим и грязным мальчиком, когда, стоя перед зеркалом, как тот дядя когда-то перед ним, так же сжимает свой ствол и со слезами на глазах, с убивающим комом в горле, кончает на свой взор, ведь он последний, рядом с кем не чувствует себя мальчиком лёгкого поведения. Только отражение спасает от суровых реалий. Перед его глазами совершенная версия Чимина: крепкое тело, нахальный, местами уверенный взгляд, усмешка на уголках пухлых губ, тяжёлая энергия. Заворожённый взгляд тянется к идеализированной версии себя, но он не может получить того, чего желает. Это как химера. Чимин шмыгает носом, стискивает кулаки, чувствуя слабость в теле после оргазма. И зеркало не осуждает его, не называет глупым, слабым, уязвимым, грязным — оно лишь затягивает своей красотой. Чимин хочет быть таким же, как его идеализированная версия в зеркале, но, глядя на свои руки, понимает, что никогда не станет таким. Даже эти чёртовы пальцы худые, тонкие, а у Безумия — массивные, сильные, как и его рельефное тело. Он тоже хочет быть таким, но понимает, что изначально был обречён. Внутри него маленькая розовая и слабая девочка — очень травмированная и хрупкая. Ему никогда не стать таким, как он. Пак не принимает себя, но рядом с отражением чувствует спокойствие. Он прячется от мамы, и близнец помогает ему в этом, обвивая его своими объятиями. Чимин ненавидит себя и свою хрупкую натуру, не любит людей и презирает грязный секс. Он ненавидит критику, которая, если честно, постоянно присутствует. Он не может выносить чужое мнение и осуждающие взгляды. У Пака убита самооценка. Близнец на холсте спасает его каждый день, и его отражение мелькает во всех зеркалах, подходя с детства и вытирая его слёзы. Чимин хочет быть таким, как он: сильным, мужественным, тщеславным, идеальным, уверенным, умеющим отстоять свои интересы и позиции. Но у Пака лишь тошнота, когда он участвует в разговорах о сексе, заплесневевшая душа, одиночество, болтовня с зеркалом и мрачные куклы. Замкнутая комната, Калифорния, кровавый холст и опустошение после оргазма. Дыра, которая заселяется в глотке, выжигает целую яму, предназначенную для гроба. Лишь страдания, обесценивание себя как личности и влюблённые в близнеца глаза. Его звали Аментий, и с пелёнок он осыпал его детские пальчики тёплыми мнимыми поцелуями. Но это была всего лишь иллюзия. На самом деле, у него всегда был просто Чимин. А тот, в ком он видел защиту, сломал его душу. Злого близнеца звали Идол. Он любил розы, цветочные поля и своё творение — Опиума. И, оказывается, никакой идеальной оболочки не было. Вся красота скрывает внутреннее дерьмо. Не бывает идеальных людей. Чимин был просто индивидуален, но подавлен обществом. Он был жертвой социальной мясорубки — пожалуй, только такие и становятся изгоями. Травма третья. Каждый раз, когда Чимин пытается что-то сказать в гостях или в другом кругу общения, его унижают. Неправильное мнение, не тот взгляд на мир (чёрт побери, это же субъективно), неграмотно поставленное ударение, неправильный вдох или выдох. Всё. Не. Так. Со временем он стал стыдиться себя и меньше выражаться, считая каждое своё слово позорным и глупым. Часто предъявляла претензии его мама, потому что она хотела, чтобы её сын молчал и не портил образ своей «истинной натурой». Маска так прилипла к его лицу, что до сих пор он не понимает, кто он и зачем существует. «Молчи, Чимин, молчи. Не говори глупостей, люди смотрят». Да плевать ему было на людей. В тот момент глаза его наполнились слезами, ведь он видел, как другие дети ведут себя открыто и раскрепощённо, веселятся, дурачатся, не следят за словами. А ему было запрещено это делать. Этот строгий взгляд сжёг его до самого основания… Травма четвёртая. Да, этих травм много. Его буллили за внешность, за право голоса, за мировоззрение, за поведение, за предпочтения и желания. Мир на самом деле жесток. И, в особенности, жизнь не щадит детей. Почему над детьми можно издеваться и причинять боль, а над взрослыми — нет?* * *
Больше всего Чимина раздражают целующиеся пары и люди, занимающиеся сексом в других комнатах. В таких местах он чувствует себя отчуждённо. Ему говорят: «Да, бро, расслабься, напейся и подцепи себе очередную блядь», но Пак, словив отвращение, отходит в более тихое место и смиренно ожидает, когда весь этот кошмар закончится. Его долго уговаривали прийти сюда, даже те, с кем у него приятельские отношения. Но все друзья разбежались веселиться, а он, как ботаник, сидит, попивает что-то лёгкое и испытывает ненависть ко всем этим людям. Видимо, только он здесь здравомыслящий человек, ведь не живёт безобразной жизнью. Он жмурит веки и борется с собой. Пытается понять, что он тот ещё зануда. Секс — это часть физиологии. Но как только он вспоминает озабоченный взгляд дяди и ежедневное порно на экране телевизора — на него нападает триггер. Чимину в клубе некомфортно. Громкая музыка, в свою очередь, неприятно режет слух. — Эй, Чимин, — подбегает к нему пьяная девушка. Вместе с ней плетётся её подружка, насмешливо изучающая его внешний вид. Чимин, как иронично ни звучит, к этому уже привык. Снова эта Сара собственной персоной. — Может, потанцуешь со мной? — она приподнимает уголки губ. Её помада блестит ярче неонового света. Пак в ответ раздражённо фыркает. Ему осточертело излишнее внимание Сары. Она хочет с ним переспать, но Чимин давно дал ей понять, что не собирается окунаться с ней в сладострастие. — Нет. Кратко и ясно. Объясняться не нужно. Зачем тратить на это энергию? — В смысле нет? — Сара не любит, когда её отвергают, раз меняется в лице и вдруг становится раздражённой. Обида просачивается в голосе. — Сара, ну чего ты к нему прицепилась? Он же ботаник, что ты в нём нашла? Смотри, сколько красивых парней на танцполе, а ты прилипла к какой-то «девочке», — под конец громко смеётся, продолжая уговаривать подругу. Она не стесняется прямо перед Чимином высказывать своё мнение о нём. Чимин едва сдерживает себя, чтобы не ударить её в смазливое лицо. Со сбившимся дыханием и злобой в глазах он молчит, ожидая, когда они уйдут. «Девочка» — уже привычное прозвище. Люди склонны к стереотипам. Чимин — биологический мужчина, у него член в штанах. Небольшой рост и утончённость не делает его противоположным полом. Не все парни обязаны быть накачанными. Бывают изящные, как он, и это нормально. Чимин далеко не урод, поэтому Сара бегает за ним, несмотря на токсичное мнение подруги. Он загадочен, и её манит желание прочесть эту закрытую книгу. Она постоянно пишет ему, следит за ним в соцсетях, но Чимин — камень, холодно игнорирующий её. — Ладно, — цедит сквозь зубы Сара, надменно провожая взглядом силуэт Чимина. — Я ещё вернусь, — угрожающе добавляет она полушёпотом, гордо поднимая подбородок, и уходит прочь.* * *
— Почему он не обращает на меня внимания? Что со мной не так?! — Сара пальцами вытирает слёзы, из-за чего тушь размазывается по лицу. Её голос предательски дрожит. — Ты глупая? Боже, он типичный мэн, который строит из себя непонятно кого. Ему нравится твоё внимание. Посмотри на себя — ты же идеальна! — подбадривает её подруга. — Возможно, ты права, — всхлипывает Сара, напоследок окидывая себя взглядом. — Он не достоин моих слёз. — Вот, правильный настрой. Столько парней, которые хотят тебя, а ты пристала к Чимину. Вдруг он вообще гей? — Тогда будет ещё более иронично. Не каркай. Подруга тихо смеётся и уводит её в людное место, чтобы та отвлеклась. Начинает играть не клубная, а спокойная и романтичная музыка. Странно. Сара и Оливия одновременно бросают удивлённые взгляды в сторону, прикрывая рты ладошками. Только что Чимин был совсем другим. Как замкнутый и неуверенный парень стал таким раскрепощённым за вечер? На нём элегантный костюм и строгая обувь. Идеальная осанка, уверенность в себе и хитрый, игривый взгляд. Совершенство… Чимин сияет среди толпы, и все взгляды устремляются к нему. От него исходит тяжёлая, почти неземная энергия, заставляющая прикрывать рты. Ботаник Чимин в один момент стал таким? Чимин направляется к Саре, грациозно кланяется, как принц, и приподнимает уголки губ. Его демонический взгляд дурманит разум. Сара не верит своим глазам. Точно сон. То есть Чимин отшивал её целый год, даже полчаса назад отказал, а теперь переоделся и протягивает руку, предлагая станцевать? Этого не может быть. Сара либо сошла с ума, либо спит — другого объяснения нет. Это безумие. — Ох, миледи, позволите ли мне с вами станцевать? — сладко растягивает каждое слово и бережно берёт её за запястье. Сара так поражена, что широко распахивает глаза. Она поддаётся красивой грации Чимина, ведь нужно воспользоваться этой одноразовой возможностью. — Как ты так быстро поменял настрой? Все вокруг удивлены. Что ты творишь… — говорит она негромко, пока её тонкие пальцы ложатся на крепкие плечи Чимина. Она ощущает, как его сильные руки обвивают её талию, притягивая ближе, и пыл, жар и скрытая страсть разливаются между ними. Этот мужчина не такой, как Чимин. Это невозможно. Его взгляд глубже, темнее, а в глазах читается холодная спесь. Сара бессильна перед ним. Она не в состоянии сопротивляться. — Задавай меньше вопросов и наслаждайся моментом, — невозмутимо отвечает Чимин, кружa её в изящном танце, пока неоновый свет переливается в пространстве. Он ловок и умел, танцует, как настоящий аристократ. Сара в его руках — словно пушинка, которое он легко сдувает в их личном мире воссоединения душ. Чимин кружит её в диссонансе, и от этого у Соры всё сильнее кружится голова, нарастает тошнота, а перед глазами размывается фокус. Люди вокруг очарованы, а её платье, словно в сказке, превращается в длинное и прекрасное, распахиваясь, как цветок ранним утром. Она становится настоящей принцессой, и от этого чувства её тянет всё глубже в бездну. — Чимин, если это всего лишь маска, попытка доказать, что ты умеешь быть другим, — она кивает подбородком, намекая на его шикарный внешний вид, — тогда прекрати. Не нужно влюблять меня в себя, а потом бросать, — Сара крепче цепляется за Чимина, боясь, что он испарится. В кошмарных снах он уходил, оставляя её одну. Но Чимин на это ничего не отвечает и лишь горячо шепчет ей на ухо: — Приходи завтра вечером ко мне. У меня будет для тебя сюрприз, моя очаровательная принцесса. Затем он изящно завершает танец, мягко отстраняется и исчезает в толпе, оставляя девушку наедине с тревожными мыслями. Её руки дрожат, растерянность сковывает движения. Губы едва заметно подрагивают, а веки мелко трепещут, выдавая её недоумение.* * *
Чимин выходит из уборной и окидывает присутствующих усталым взглядом. Его походка рваная. Ему неуютно в собственном теле — или среди людей и шума вокруг. Он складывает руки на груди, оглядывается по сторонам, невольно сжимается, словно его пробирает холод. Глухой, смятый дискомфорт. Внутри, как обычно, копошатся насекомые. Чимин давно привык жить с этим дерьмовым ощущением. Ему хочется запереться в какой-нибудь комнате и крепко уснуть, чтобы его никто не тревожил. Но, увы, он умеет засыпать только дома — в своём привычном, тихом и уютном пространстве. В принципе, он мог бы просто уехать, но проблема в том, что с начала вечеринки прошёл всего лишь час. Он суетливо ищет своих приятелей, которые разбежались непонятно куда. Из-за этого скучно становится вдвойне. Чимин рассчитывал, что компания будет держаться вместе, а не распадётся на мелкие группы. Впрочем, Пак уже привык: в таких местах он чаще всего оказывается третьим лишним — серой, никому не нужной мышью. Но сам факт, что его просто оставили одного, звучит некрасиво. Сначала полдня уговаривали пойти с ними, а потом спокойно бросили. Он дёргает дверь и замирает. Перед ним — сцена предельно пошлая, которую он не ожидал увидеть. Класс… Похоже, этот вечер не перестанет его удивлять. Чимин хочет истерически рассмеяться — так цинично и странно судьба подсовывает ему этот момент: перед ним стоит одноклассник, когда-то уговаривавший его пойти на вечеринку. Кегван никогда не был для него близким человеком. На самом деле, друзей у Чимина почти не было: все попытки построить отношения заканчивались поражением. Он смирился с одиночеством, научился жить с ним… но сейчас эта встреча ударила прямо по больной точке, пробудив давно притупленный триггер. Пак повёрнулся к ним спиной. Жмурит глаза, а щеки горят румянцем. Чёрт, и непонятно, почему его так тянет взорваться, плеваться ядом. Может, он и понимает: причина кроется в его личной неприязни. «Личной» — в самом прямом смысле: его никто не понимает. Для всех он чужой, странный. Как это — почти девятнадцать лет, а он ни разу ни с кем не спал? И кого это вообще должно волновать? Разве это важно? Ярость охватывает Чимина так, что разум начинает ломаться. Он вроде бы понимает: секс — это нормально, этим занимается всё человечество. Но стоит мыслям вернуться в глубокое детство, как на него накатывает паническая атака, отчётливо видимая в дрожащих пальцах. Чимин больной. Чимин неправильный. С ним что-то не так. Чимин, если тебе это не нравится — подави свои чувства. Позволь людям получать удовольствие. Не душни. Не смей открывать рот. Остановись. Твоё мнение никому не нужно. Чимин, нет. Взрыв. — Ну как, натрахались от души, да? Я тебя ищу почти двадцать минут, а ты тут трахаешься, как последнее животное? Отлично, братан, — в его голосе прячется вся агрессия. Слова Чимина режут острее лезвия — он не сумел себя сдержать. Всё… нож удачно воткнут, яд выжат из клыков. Угрызения совести смешиваются с токсинами внутри. Обычно людей триггерит то, что есть у них. Возможно, Пак тоже хотел бы вырваться из цепей своих травм, веселиться на вечеринке, напиваться, трахаться, обкуриться и выпасть из мира? Однако внутренние барьеры сжимают его так сильно, что он даже поцеловаться ни с кем не может. Чимин — сгусток травм. Жёстких, колючих, опасных. Таких, что ими можно ранить кого угодно… или убить. — Сам не веселишься и другим не даёшь? — грубо вкидывает Кегван, на ходу натягивая одежду. — Душнила, тебе давно пора к сексологу. Страдаешь импотенцией? Или ты просто гей-пассивка, которая не признаёт ориентацию и в итоге портит комфорт всем вокруг? Рядом девушка, полуголая, активно собирает вещи; румянец на её щеках выдаёт чувство стыда. Эмоции обостряются до предела. Последняя капля терпения Чимина переполняет его. Он с силой хлопает дверями, вследствие чего трещины бегут по стенам.* * *
Чимин вновь запирается в уборной, борясь с тошнотворным комом слёз. Каждое слово Кегвана ударило под дых, обнажив горькую правду, от которой трудно отмахнуться. Похоже, социум оценивает крутость по простым признакам: куришь — супер, ты крут. Пьёшь — ещё лучше. Трахаешься — вау, вообще легенда. Жаль, что никто не видит внутренней красоты таких, как Пак. Его душа прекрасна, но разбита — ещё до рождения. Если вы верите оскорблениям в свою сторону, это значит лишь одно: в глубине души вы согласны с агрессором. Чимин пытается не поддаваться, но что-то внутри предательски трещит, и он будто рассыпается пылью по холодному кафелю. С последними силами он встаёт, заглядывает в зеркало опечаленными глазами и понимает: покой он находит только в отражении. Чимин ощущает тишину в голове и чувство безопасности, глядя в манящие глаза напротив. Пальцы касаются стекла, оставляя на нём едва заметные разводы. — Сколько можно быть недругом самому себе? Когда же наступит долгожданное возрождение? — он спрашивает дрожащим голосом, сдерживая отчаяние в поисках ответа. — Я всего лишь хочу быть свободным и счастливым… разве это так много? Но вместо ответа он получает холодные объятия, сжимающие кости тугим узлом, и жадные прикосновения к шее, сдавливающие её полностью. Близнец одновременно лечит и калечит.* * *
Чимин возвращается с подработки. Мимолётно бросает рюкзак и устало выдыхает. На улице играет тусклый вечерний свет — такой же печальный и унылый, как его собственная душа. Он прикрывает усталые веки, втягивая в лёгкие холодный, словно разрушающий воздух. На мгновение мир кажется тихим, почти безопасным… но вдруг — шум. Лёгкий шелест? Шаги? Шуршание? Чимин не может разобрать, и это выбивает его из равновесия. Чимин оглядывается и решительно открывает дверь, а за ней оказывается Сара. Как эта прилипчивая одноклассница умудрилась оказаться здесь? В её глазах смешались предвкушение и страх, но, похоже, ни малейшего угрызения совести за нарушение чужого пространства она не испытывает. Окно полностью открыто. Наверное, Чимин так устал после вечеринки, что забыл его закрыть. Из-за того, что этаж низкий, забраться сюда проще простого. Чимин отводит взгляд, догадываясь, почему она здесь. Он молчит. Лицо остаётся бесстрастным, но внутри его так и тянет желание со всей силы вмазать ей. Разумеется, Сара хороша собой: ухоженная, красивая, харизматичная, однако этого мало. Чимин не хочет строить с ней отношения. Для него они — серьёзная затея, требующая огромной работы. Чимин не видит в Саре будущую спутницу, хоть она и желанна многими. Но он — не все. Чимин имеет право отказывать ей. Внезапный сбой мыслей парализует его. Он ловит дежавю. Перед глазами всплывают сцены из детства. Мысль о сексе вызывает отторжение. Одно только представление о близости заставляет его сжиматься, а к горлу подступает тошнота. — Что ты здесь делаешь? Как ты смеешь проникать в мой дом? — он переходит на серьёзный тон, но не повышает голос. Пелена перед глазами не позволяет ему управлять собой. Блядство, это просто невозможно. Сара хмыкает, ожидая такой реакции. Она с грацией кошки сокращает дистанцию между ними и нагло обвивает шею Чимина. Прижимается к нему с таким упоением, радуясь тому, что получила желанную близость. Она не слышит слова «нет», и в этом вся её проблема. — Тише, красивый. Почему ты меня избегаешь? Да, мне пришлось пойти на крайние меры, ведь я устала ждать твоего первого шага. Включила эгоизм, чтобы добиться тебя, — сладко мурлычет ему на ухо. Её запах окутывает его, дурманя, словно туман и сковывая каждое движение. Чимин стоит, прикрыв веки. Мозг приказывает ему совершить нечто ужасное. Он дышит тяжело, старательно удерживая самообладание. — Какая же ты чертовка. Ты настолько самовлюблённая, что не принимаешь отказ — ведь, оказывается, нравишься не всем, и тебя это ущемляет? Да не хочу я тебя трахать, немедленно отсюда, пока я сам тебя не выгнал, — цедит он грубо сквозь зубы. Сара смеётся, не обижаясь на его слова. Она понимает: если бы он действительно не хотел видеть её здесь, он давно бы выгнал. В его глазах она видит не только отторжение, но и внутреннюю борьбу. Он не отталкивает её. Напротив, она чувствует, как тело Чимина тянется к ней, несмотря на все его сопротивления. Его взгляд не злой, а скорее испуганный — он похож на котёнка, которого только что принесли в новый дом и который осторожно осматривается, пытаясь привыкнуть к незнакомой обстановке. Интересно, почему Чимин так реагирует на Сару, если он сам пригласил её к себе? У него точно проблемы с головой. Раздвоение личности, что ли? — Чимин, скажи, что с тобой не так? Что тебя так погубило? — её губы скользят по его шее. — Ты всё ещё девственник, да? — эта мысль сильнее заводит Сару. Чимин неопытен, а она — уверенная в себе девушка, умеющая ловко манипулировать мужчинами. Её эго восходит к новым вершинам, как демон, стремящийся заполучить душу. И в этом случае её жертва — недоступный Чимин. — А тебя, судя по всему, уже все переебали, — грубо отвечает Чимин, стоя смирно, не сопротивляясь. Сара знает, что он прав, но ей всё равно, что её считают шлюхой. Её поцелуи щекочут его кожу, однако отвращение к физическому контакту не даёт ему полностью расслабиться. Как запретный плод: хочется дотронуться, но он понимает, что это его отравит. Чимин молчит, пока Сара исследует его тело. Оно красивое — хрупкое, даже немного женственное. Для неё, как для бисексуалки, это не проблема. Чимин — именно тот тип, который ей нравится, а его беззащитность пробуждает в ней желание доминировать. Ей хочется взять инициативу в свои руки, и она совсем не против немного поиграть с ним. Чимин сдерживает слёзы. Ему стыдно показывать слабость перед ней. Он мужчина и в глубине души хочет быть таким же уверенным, как его близнец в отражении зеркала. Эта мысль даёт ему силы не сдаваться. В его фантазиях сильная версия Чимина доминирует над Сарой, демонстрируя ей свою власть. Показал бы Саре, где её место. Грубо трахнул бы, как шлюху. Намотал бы волосы её на кулак. Но как только Чимин пытается это реализовать, его охватывает паралич. Чимин. Ты не можешь быть всегда девственником. Ты мужчина. Чимин. Возьми себя в руки. Будь как близнец. Чимин. Чимин. Чимин… Пока Сара ему умело отсасывает, Чимин сжимает кулаки и борется с мыслью, будто он занимается чем-то запретным и сейчас на них смотрит миллион осуждающих глаз. Теперь он чувствует себя грязным. Самым неправильным. Эти мысли настолько леденят его изнутри, что он почти не ощущает того, что ему делают минет. Он теряется в собственном оцепенении. Зрелище, конечно, горячее, но Чимин не разрешает себе согласиться с этим фактом. Ему противно. Его тошнит, будто не ему сейчас делают горловой минет, а он кому-то. — Чимин, ты такой сладкий, — на секунду отрывается от члена Сара, чтобы это простонать, от чего из её рта тянется тонкая ниточка слюны. Чёрт, какая же она грязная. — Выблядочная нимфоманка… …Пак не выдерживает. Его трясёт, и, кажется, он чувствует то же самое, как тогда, когда-то дядя кончал ему на лицо — тотальную мерзость. У Чимина срывает клапан. Он грубо хватает девушку за волосы, наматывает локоны на кулак и со всей силы впечатает её смазливое лицо в стену. Он не понимает, откуда перед глазами эта звериная пелена и откуда в руках столько нечеловеческой силы. Пак бьёт девушку безжалостно — снова и снова, пока под его ногами не проступает кровь. Чимин рычит и, словно одержимый жаждой убийства, методично превращает её лицо в кровавое месиво. Что-то хрустит. Звуки омерзительны, но в голове Пака звучит лишь одна мысль — довести её до смерти. Мысли смешиваются в кровавый коктейль — он уже не понимает, что делает. В него словно вселились черти. В глазах вспыхивает больной блеск. Ему мало. Пак хватается за нож, принесённый только что из кухни, и, игнорируя её последние хриплые вдохи, доводит начатое до конца. Испуганные глаза и оцепенение — естественная реакция, когда осознаёшь содеянное, особенно если это убийство. Собственные руки вдруг кажутся чужими. Когда уголки его губ приподнимаются, он тихо смеётся. Заглядывает в зеркало и с пугающей ясностью понимает, что постепенно становится похожим на того, кого видит в отражении. Близнец — квинтэссенция зла, и если Пак пойдёт по его стопам, то в конце концов достигнет личного совершенства. Он желает этого так сильно, что кулаки невольно сжимаются, а зубы стискиваются до боли. Сопротивление. Нет, Чимин не такой. Он нежный, невинный, мягкий, беззащитный. Ему не идёт быть убийцей. А Чимин, что ли, убийца? Он проводит ладонями по лицу, отрицательно качает головой. В зеркале снова отражается та же хрупкая версия Чимин не может понять — это сон или реальность. Если бы он действительно убил, остались бы улики, но их нет. Значит, его сознание сыграло с ним злую шутку, и всё это оказалось лишь паранойей. Чимин не может быть убийцей.* * *
— Вы слышали, что Сару Джейн сейчас активно ищут? Прошу вас, если кто-либо видел её, сообщите немедленно — каждая зацепка сейчас на вес золота, — с надеждой в голосе произносит учительница. Школьники перешёптываются между собой: одни горько оплакивают подругу, другие не могут поверить услышанному. Каждый переживает эту утрату по-своему. Сара была той самой девушкой, которую знали все. Желанная, яркая, всегда в центре внимания и окружённая восхищёнными взглядами. Её исчезновение потрясло всех. Если с ней что-то случилось, это станет большой утратой для класса: такую весёлую, немного сумасшедшую девочку жалко терять. Без неё всё вокруг стало тусклым. Она будто провалилась сквозь землю, и это настораживает. Обычно после убийства остаются хоть какие-то улики, но здесь — чистый лист. Чимин выглядывает из-под длинной чёлки, скрывающей дикий взгляд. Ручка в его пальцах сжата до белых костяшек, челюсть напряжена. Свободная рука скользит по острой линии подбородка. Глаза сверкают, словно лезвие ножа, а ноги нервно дергаются, выдавая внутреннее напряжение. Дыхание Чимина сбито. Он не имеет ни малейшего представления, куда могла исчезнуть Сара. Даже если бы он её убил — куда пропало тело? Эта непостижимая загадка заставляет его сомневаться в собственном рассудке.* * *
Опиум входит в библиотеку, ищет нужный раздел и находит: медицина. Анатомия и физиология. Похоже, это именно то, что ему нужно. Раз уж никто не собирается раскрывать ему его истинную природу, придётся разбираться в ней самому. Он устраивается в уединённом уголке, где приглушённый свет окутывает всё тишиной. С тревогой он внимательно изучает страницы. Большая часть текста написана на латыни — Опиум улавливает только отдельные отрывки, но и этого хватает, чтобы цепляться за суть. Оказывается, человеческий организм невероятно сложен и совершенен, выполняет столько функций, что через несколько часов чтения Опиум приходит в ступор. Читая о физиологии, он невольно задаётся вопросом: происходят ли с ним такие же процессы? Опиум снова приходит к выводу, что с ним что-то не так. Возможно, его природа астральная, и потому структура организма отличается. Логично, не так ли? Но почему тогда Идол всё время повторял, что он не паранормальное существо и даже не перерождённая душа? Тогда кто он? Просто Опиум? Невероятно. Опиум сглатывает, ощущая ком в горле. Взгляд становится стеклянным, когда он прикладывает ладонь к груди. Внутри — тишина. Спокойный сад, где никогда не было бурь, океанских волн и ветра. Сердце не бьётся. Он останавливается на разделе анатомии и физиологии сердца. Глаза скользят по тексту, где рассказывается о ритме. Там написано: отсутствие пульса — это смерть. «Ты — моё творение». Оказывается, Идол всё это время был с ним честен, хотя его намёки и уклончивые ответы вызывают лишь отвращение. Он ничего не скрывает — просто Опиум слишком глуп и слеп, чтобы это понять. Мысли, как паразиты, расползаются по сознанию, и он не может остановить их поток. Опиум — загадка, и, походу, истину нужно вскрыть прямым образом. Ему плохо. Опиум, возьми себя в руки. Но он не может. В голове вертится лишь одна навязчивая мысль. Он не знает, умрёт ли после того, что задумал. В любом случае, внутри Опиум и так давно сгнил. Его похоронили ещё в первые минуты жизни. Опиума можно понять. Каждый хочет знать правду о себе. Люди ищут ответы в разуме и науке, животные следуют инстинктам. Но что, если он не принадлежит ни к одному из этих миров? Истина важна для него, но никто не собирается ему помочь. Видимо, всё в руках Опиума. В прямом смысле в его руках. Опиум кривит губы, глядя в зеркало, как сумасшедший. Злоба бурлит под кожей, уходит всё глубже, будто раскалывает череп изнутри. Она стрелой пронзает глаза, и он начинает надрывно рыдать. Тело дрожит. Опиум чувствует, как внутри всё адски раздирает. Кровоточит, но внутри — пустота. Мнимая алая смесь. И даже кровавые слёзы — обман. А что здесь, чёрт возьми, не ложь? — Ничтожное зеркало, как же я тебя ненавижу! — рычит он так громко, что стены трещат по швам. Слёзы жгут. Они смердят гнилью. Опиум весь из них состоит — даже его похороненная душа. Оглушённый собственным криком, он с яростным ударом разбивает зеркало вдребезги, не обращая внимания на летящие осколки. Перед глазами мелькает образ Мортиуса, и его накрывает знакомое чувство жалости к себе. …Он не Морт. Он не Морт. Он не Морт. Нет. Нет. Нет. Идол не хотел довести его до состояния Чимина. Это просто совпадение. — Омерзительные зеркала, когда вы все наконец разобьётесь?! — он с яростью шипит, — я не хочу вас видеть! — захлёбывается слезами, очередное зеркало превращая в пыль звериным ударом. Дыхание Опиума тяжёлое, раскалённое. Его переполняют боль и отчаяние. Он не верит собственным глазам. Смеётся и рыдает одновременно. Пустота, сдавливая его грудь, превращает крики в жуткое эхо, которое разносится по всему вокруг — сквозь живое и мёртвое. Зеркала окружили его со всех сторон, и в каждом отражении прячется нечто чуждое и страшное. Пугающее. Это не он. Не может быть этого. Или может?.. Он на секунду замирает — лишь всхлипывает, смахивая очередную ледяную слезу. Тишина. Опиум тянется за острым ножом и, повернувшись к последнему зеркалу, проводит по его поверхности рукой. Заглядывает в заплаканные, безумные глаза с пугающим отблеском. Пальцы сжимаются, давят на веки, будто он хочет выдавить из себя это отражение, — пока тени не вспыхивают в его солёных, тёмных очах. — Я так ненавижу зеркала. Ненавижу! — он повторяет, прилипая к стеклу. Опиум слабо, приглушённо мычит, будто ему вонзили нож в спину. Его тело скручивается — само безумие разрывает его изнутри. — Плохо… мне так плохо, — сдавленно шепчет. Сжимает челюсть от мучительных ощущений и, несмотря на это, решается совершить задуманное. — Может, это поможет мне узнать истину?.. Может, это?! Нож послушно проникает в слои кожи с тяжёлым хлюпом, разрезая путь к глотке. Он тянет его вниз, вдоль груди и живота. Кровь не течёт — вместо неё выступает странная слизь, вонючая и отвратительная. Пахнет тьмой, чем-то гниющим, будто внутри него похоронены трупы. Воздух наполняется смолистым, тягучим, дурманящим запахом с лёгким оттенком горечи. Господи, что за ужас отражается в зеркале… Невероятно страшно. У Опиума нет ни костей, ни органов. Ничего из того, что он изучал в книгах по анатомии и физиологии. И, самое удивительное, крови нет. Он пуст. Страшная сцена перед глазами заставляет его окаменеть. Всё же Идол не лгал: он в буквальном смысле Опиум. Он просто растение, наркотик. Именно это объясняет всё — реакции его жертв, включая Чонгука и даже, чёрт побери, Идола. Все они зависимы от него, и медленно, но верно он заставляет их терять контроль над собой — не только из-за яркой, изысканной внешности, но и по веским причинам: он — сама зависимость. Разочарование обвивает его тело, поглощая в тёмные глубины мыслей. И это скрывали от него несколько веков? Как же больно осознавать, что он — ничтожество, просто объект для наслаждения. Опиум стоит неподвижно, его тело замерло, не в силах реагировать — он разрезал себя на части. Его части дребезжат, живы, но не могут соединиться и вернуться друг к другу. Не притягиваются, не сливаются. Опиум обречён на вечность. Его смерть никогда не наступит — он должен продолжать цвести, даже когда давно высох. Попытки воскресить растение, которое уже увяло, требуют времени. Оно снова должно пустить корни. Процесс мучительно долгий — почти бесконечный. Болезненный катарсис. До следующего сезона, Опиум. Встретимся в цветочном поле.* * *
Зависимость от человека так отвратительна, что из-за неё жизнь теряет всякий смысл. Чонгука тошнит, потому что ему чертовски дерьмово без Опиума. Комната становится чёрно-белой. Она утопает в слизи. Чонгук поглощается этой мерзостью и склеивается с ней. Опиум монохромный, соблазнительный, в провокационной одежде, сидит в углу, курит и изучает Чонгука взглядом — долгим, настырным. Опиум ненастоящий. Чонгук, очнись, это всего лишь галлюцинация. Снова пахнет маком. Запах проникает в лёгкие и Чонгук теряет над собой контроль. — Ты вернулся? — Я даже не уходил, — отвечает Опиум, поднимая бровь и усмехаясь. Опиум одним присутствием разрушает в Чонгуке всё живое. Больно. Особенно когда Опиум заливается злобным смехом. Свет тускло мерцает, ливень за окном усиливается, и Чонгук, кажется, уже потерялся во времени. Память размыта, как пелена перед глазами. — Ты учёл меня за несмышлёного? И зачем я тебе только поверил в прошлый раз… — говорит Чонгук, ощущая на языке горькое послевкусие из-за нахлынувших воспоминаний. — Я всегда был мёртв, ты разве этого не понимал? Я — твоя паранойя, бесстыдник. Пока Чимин разлагается в реанимации, ты в своей голове удовлетворяешь свои тёмные желания, — Опиум ловко давит на чувство вины. С кошачьей грацией он подкрадывается к Чонгуку, медленно облизывая губы. В его игривости есть что-то раздражающее, но вместе с тем она словно сковывает Чона невидимыми, почти разрушительными объятиями. Опиум смотрит на него из-под длинных ресниц и тихо, сладко мурлыча, наслаждается его растерянностью. Крепкое телосложение Чонгука дурно действует на Опиума: внизу живота будто царапают когти. В голове возникает унизительно-сладкое желание — коснуться языком его массивных ботинок. — Признайся, Чонгук, ты бы трахнул меня, даже если бы Чимин умер? — с наглой усмешкой добивает Чонгука. — Заткнись сейчас же! — рявкает Чонгук, стиснув челюсти. — Как ты смеешь такое говорить? — его специально дразнят, выводят на эмоции. Всё происходящее кажется абсурдом — Чонгук почти уверен, что ему мерещится. Нужно просто уйти. Но стоит ему сделать шаг, вырывая ногу из чужой цепкой хватки, как он едва не падает. Чон хмурится и шипит сквозь зубы: «Какого чёрта?» Опиум превращается в нечто одновременно страшное и красивое — сильное, хищное существо. Он всё тот же, только теперь более кровожадный и навязчивый: жадно обхватывает руками крепкую, накачанную ногу Чонгука и не отпускает. Как жалкая псина у его ног, дрожит, выпрашивая внимание, и смотрит на него голодным, нечеловеческим взглядом. — Пожалуйста, не оставляй меня, — молит Опиум, заполняя тёмное пространство громким воплем. Он превращается в сгусток «ничего», и его красота в один миг искажается. Она вызывает отвращение. Опиум липнет к коже, как горячий воск: сначала обжигает, а затем вонзается в ногу, впитываясь внутрь. Кость будто воет от боли. Чон до алых пятен, дрожа, зажимает рот ладонью. Шок мгновенно накрывает его. Холодный пот стекает по лбу, зрачки расширяются, как после дозы наркотика, а мир перед глазами рушится. — Отпусти меня! Катись отсюда подальше, мерзавец! — рычит Чонгук, пока всё вокруг становится словно зернистым. Он тонет в болоте, тотчас созданным Опиумом, по горло. Его поглощает это жуткое существо. Что же ему от него надо? Множество глаз покрывает стены комнаты, как отвратительная сыпь, похожая на экзему. Смотреть на них невыносимо. Кажется, будто само болото расползается по стенам и превращается в эти глаза. Они впиваются в него взглядом, сверлят каждую частицу души, будто перемалывают внутренности в порошок и бросают его кости на растерзание диким псам. — Ты только что хотел от меня уйти! Бросить меня! Как ты смеешь? — Опиум вдруг выныривает из чёрной жидкости и цепляется за лицо Чонгука тёмными длинными пальцами. Слёзы смешиваются с кровью Чонгука. — Какого чёрта? Ты думаешь, я позволю тебе это сделать? — его глаза настолько озверевшие и поглощающие, что Чонгук в них тонет. Как же больно. Чонгук отчаянно вырывает руку, рычит от страха. Он не знает, как спастись, когда его изо всех сил давят, и грязная густая вода душит. Он пытается крикнуть, но удар по лицу снова сбивает дыхание. А потом просыпается… Чонгук встревоженно оглядывается, не понимая, приснилась ли ему эта жуть. Он стоит в тёмной пустой комнате, колеблется с места на место, не зная, где находится. Осматривает себя — вроде бы чист, больше нигде не тонет. Вдруг странный силуэт опять возникает, но он далеко, где-то в глубинах пропасти. На него смотрят неподвижные глаза с расширенными зрачками. — Кто ты? — произносит Чонгук потухшим голосом, и это режет горло, будто он проглотил стекло. — Я тот же Опиум, как ты мог меня не узнать? — Что ты со мной творишь? Что тебе от меня нужно? — Чонгук дрожит от страха, и он подавляет в себе все стереотипы о том, что мужчины должны быть смелыми. Медленная смерть — страшнее всего. Ощущение будто отрубают части тела: сначала пальцы, затем запястья, постепенно поднимаясь всё выше. — Спаси меня. Я в опасности, помоги мне, — голос Опиума становится ниже и грубее. Не может же быть такого, что Чонгук сейчас спит и в астральном мире до него пытаются достучаться? Чонгук подходит ближе, но каждый шаг даётся ему болезненно. Он весь замученный, и силы его истощены, от чего тот морщится. — Подойди ближе. Но Чонгук делает шаг назад. Не подчиняется, чувствует подвох. Тень Опиума проникает в зрачки Чонгука, выжигая там дыру. Чонгук, возьми себя в руки. Возможно, ему действительно нужна помощь? …Опиум целует его везде, пока Чонгук жадно рвёт его одежду, оголяет каждую частичку желанного тела и вгоняет в него свой крепкий член. Изнеможённый Опиум извивается на его мощных бёдрах, сладко стонет и просит быть грубее. Кровать скрипит от того, как они, обезумевшие, съедают друг друга. Чонгук вбивается в него, сжимая в ладонях пышную задницу Опиума до красных отметин. Его глаза становятся более глубокими, а брови сведены в переносице. Он острыми клыками цепляется за хрупкую белоснежную шею юноши. — Мм, какой ты большой… — стонет Опиум со шлейфом блаженства. Он послушный и красивый. Иметь его изящное тело — грёбаная честь. — Я умер, Чонгук, умер, открой свои глаза, — выдаёт Опиум, как гром среди ясного неба. Они снова в одежде и в той комнате, где были изначально. Там, где серость и чёрно-белая картинка, которая заставляет чувствовать себя одиноко. — Открой глаза, мой милый, — костяшки пальцев Опиума скользят по щеке Чонгука. Он тянется к его уху и повторяет горьковатое: — Я умер. Это какое-то безумие… Когда Чонгук со стеклянными глазами всё-таки делает шаг вперёд, подавляя страх, дверь со скрипом открывается. Перед ним мелькает вводящая в ступор картина: Опиум разбит, как ваза. На полу — его розовые волосы, тени для век, блёстки, сладкий смех, спрятанный в памяти Чонгука. И горячие стоны, опаляющие кожу, упоительный резкий шлейф, игривое поведение. Чонгук садится на корточки и жмурит глаза от боли, которая проникает в них и вызывает неконтролируемые слёзы. Он проводит пальцами по осколкам, ранит их острием, и тремор охватывает его в холодном тёмном помещении. Опиум и вправду умер.* * *
Больница по-прежнему переполнена пациентами, а морг — трупами. Мест для похорон больше нет, поэтому единственный выход — кремация. Без разрешения самих мёртвых и их родственников, но у медиков, увы, нет выбора. Наука бессильна. Ни фармакология, ни все достижения медицины не помогают людям не погружаться в бесконечный сон. Всё это бессильно перед абсурдом. Маленькие дети гибнут, и это особенно больно. Даже врачи уже бессильны, ведь не каждый способен работать только ради спасения. Зарплаты давно не выплачиваются. Людям нечего есть. Многие не выдерживают — умирают. Шторм. Он всегда напоминает о погибших, о бесконечных муках. Это невыносимо. Кажется, войны казались легче, чем этот масштабный апокалипсис. Всё разрушено. Всё, к чему они стремились, — испепелено. Каждый город — руины. Люди почти растворились в больницах, которые вот-вот рухнут. Души приклеиваются к окнам, оставляя следы пальцев. Крики, мольбы, молитвы. Паника, ужас, шок, оцепенение. Те, кто были во власти, тоже попрощались с жизнью, ведь теперь миром управляет некий Идол. Человечество ненавидит его всем сердцем — даже мёртвые проклинают его. Этот гад неуязвим. Он лишь упивается страданиями. Сидит на золотом троне и нахально смеётся над людьми. Идол коварный. Тошнотворный. Омерзительный. Его ненавистная фраза вонзается в кожу каждого существа: — Исповедуйте тьму, поклоняйтесь ей. Я — ваш истинный спаситель. Молитесь на меня. Слава Аментию. …Женщина громко рыдает, крепко сжимая руки сына. Он не просыпается уже три месяца — самая тяжёлая мука для материнского сердца. Она изнурена горем: исхудавшая, согбенная, несчастная. Словно сгнившая заживо, она отчаянно цепляется за надежду, что Чимин проснётся. Слёзы горькие и не приносят облегчения. Женщина шепчет, умоляя сына вернуться. Но это бесполезно. Он лежит худым, безжизненным. Чимин стал сосудом энергии для зловещего. Из него выкачивают все силы, которых у него совсем не осталось. Такова цена нездоровой любви. Она заставляет мученика иссыхать, умирать, терять самое ценное — время и здоровье. Нездоровые отношения разрушают людей, но они всё равно тянутся к разрушителю, пока не дотла сгорят. — Я была для тебя плохой мамой, — женщина тонет в чувстве вины. — Очень плохой, — сглатывает слезу, давится ею и сильнее сжимает кисти сына. — Прости меня за все мои ошибки. Прости меня, мой драгоценный, — её вопли разносятся по стенам, отдаются эхом, и она глохнет от своих же криков. Женщина вспоминает маленького Чимина — милого, с кудряшками, хрупкого и крошечного. Его глазки-бусинки, куколку в руках. Она снова громко рыдает, и горло сжимается от боли. Раньше она осуждала его за то, что он родился менее мужественным, чем другие мальчики. Но имеет ли значение внешность ребёнка или его индивидуальные особенности? Родители обязаны принимать детей такими, какие они есть. Они привели их в этот мир, и их долг — любить бескорыстно, нежно и трепетно. Дети приходят в жизнь ничего не зная о мире. Их нужно терпеливо воспитывать, а не ломать. Она разъедается от отвращения к себе. Целиком погружается в яд, отравляя себя изнутри. Она чувствует себя ужасной матерью. И вдруг женщина слышит шаги. Она оборачивается и видит сына — теперь он статный, мужественный, крепкий. В нём читается самоуверенность и самодовольство. Его изгибы совершенны, соблазнительны и тягучи, а взгляд с презрением скользит по женщине. Кажется, она сходит с ума, раз ей мерещится Чимин. — Что, нравлюсь тебе? — гадко усмехаясь, он облокачивается о стену. — Не такого ли сына ты хотела, мам? — хищно подходит ближе и накидывается, готовый содрать с неё всё мясо до костей. — Не ты ли хотела, чтобы я был сильным? Мужчиной, а не девочкой? — произносит Идол с наигранной досадой, наслаждаясь её жалкими слезами, осыпающими пол. Он давит на слёзы под ногами, словно это грязь, получая от этого садистское удовольствие. Чимин с демонстративным отвращением приподнимает её подбородок одним ловким движением, крепко сжимает и сдавливает челюсть — до хруста, и с ненавистью впивается в поток ничтожных слёз. — Уже поздно плакать, мам. Ты опоздала, и меня больше не спасти. Теперь я силён и не нуждаюсь в твоей поддержке, принятии или любви, — он смотрит ей в глаза, затягивая во тьму. — Знаешь, в чём проблема родителей? Они не умеют ими быть. Не могут стать достойными людьми для тех, кого сами привели на свет. Поэтому я отбираю у них то, что они создали, и плевать мне на их чувства. Где они были, когда поднимали руку на детей? Когда унижали и оскорбляли их? Ох… То, что делаю я, — не мучение, а дар, поверь. Столько преступников выросло из-за таких, как ты: нарциссов, абьюзеров, насильников, потерянных алкоголиков и наркозависимых. Если перечислять всех, язык мой онемеет, — Идол скалится над женщиной. Хватка на шее столь сильна, что она задыхается. — Такие, как ты, мам, — растягивает слово на последней фразе, — вырастили жертв, как Чимин. Он поддался объятиям разрушения, потому что в детстве прошёл через ад, из которого не смог вынести любовь к себе. Он пуст, смекаешь? Единственный, кто способен его наполнить, это я. — Это не ты… Чимин не убил бы меня, — она отрицательно качает головой, пока лёгкие сгорают от нехватки кислорода. Чимин любит маму. У неё просто галлюцинации на фоне стресса… — Ох, какая жалость. Возможно, я не твой родной сын, но факт остаётся фактом: ты — ничтожество, а люди, которые без раздумий плодятся, ничем не лучше тебя. Они такие же мерзавцы. Женщина задыхается от напора. Его невозможно вытерпеть — хватка настолько нечеловеческая, что спустя пятнадцать минут издевательств её безжизненное тело падает на пол. И это было лишь начало. Злой близнец заставит всех расплачиваться за свои грехи.* * *
Чонгук возвращается в реальность, в которую въелось тошнотворное, размытое беспамятство. Его глаза пустые и убитые. У него шок, внутренний апокалипсис, непринятие и отрицание ситуации. Он крепко, вплоть до трещин в костях, сжимает кулаки, пока они не превращаются в пыль. Он пьян, но не помнит, когда пил. Он убит, но не понимает, когда умер. Он спал, но не помнит, когда, в конце концов, ложился спать. В этом весь парадокс. Абсурд. Ирония. Чон смеётся, но этот смех истерический. Он расшатан до предела. Шины с чавканьем раздавливают разум, превращая его в раздавленный кусок гнили. Чонгук проснулся с трупом Опиума перед глазами. Он снова увидел эту жуткую картину. Походу, этот сон — правда, случившаяся в астрале. Как, чёрт возьми, ему жить без Опиума? Он выдыхает густой жгучий дым — непонятно, сколько пачек он скурил. При стрессе Чон предпочитает выкурить весь мозг, отравить свои лёгкие, пока они не откажут. У него ломка, и его кости раздробляются. Он цепкими зубами кусает сигарету, а через время затягивается так, чтобы его накрыло. Ему так легче, ведь дым застилает гроб того, кто для него дорог. Чонгук, очнись. Это всё иллюзия. Ты просто сошёл с ума. Самому не стыдно трахать и целовать во сне того, кто носит облик реанимированного? Ты гадкий и озабоченный безумец. Страдай. Так тебе и надо. Как ты будешь без его мягких и ванильных на вкус губ, тёплых объятий, блеска на его веках, стервозного взгляда и вредного характера? Как ты будешь без его флирта, наглых прикосновений, провокаций и соблазнений? Без горячего шёпота на ухо, длинных пальцев на шее? Без его. Чёртовых. Розовых. Волос. Без тонкого шлейфа Опиума. Как ты будешь, Чонгук? Кому стихи будешь посвящать? Ведь Опиум твоя незаменимая очаровательная муза. Ответ прост: он никак не сможет. Как же ты облажался. Чонгук, ты слабак. Он шипит сквозь зубы, жмурит веки, а чуть позже облизывает иссохшие губы из-за долгого курения. Ему пусто на душе. Зависимость не позволяет сосредоточиться на том, что раньше хоть как-то помогало ему отвлечься. Эта зависимость хуже алкоголизма, голода, тяжёлой депрессии, насилия, болезней, ран, язв — он из них состоит, но в три раза похлеще. Чонгук кривит губы. Он представляет то, как Опиум залезает к нему на колени и мурлыкает. Ему больше ничего не нужно. Ни-че-го. Говорят, что мурчания котов действуют как успокоительное, и Чон в этом убедился на собственном опыте. Опиум действовал на него в три раза сильнее, чем антистресс. Этот искуситель удивительным образом уничтожал все его проблемы, переживания и стресс. Без его присутствия жизнь превращается в дерьмо. Чонгук немного понимает, что дело в эмоциях. Мы живём ради них. И эти же эмоции дарил ему его возлюбленный. Он накачивал ими, перенасыщал до дрожащих пальцев, заставлял Чонгука чувствовать себя живым. У него был один товарищ, который доказывал, что, будь он бесчувственным, его жизнь стала бы проще. Он устал воспринимать всё близко к сердцу и поэтому мечтал стать камнем. Чонгук же, в свою очередь, утверждал, что без красок и дофамина его жизнь превратится в пустоту. Он снова вспоминает эти кровожадно целующиеся губы со вкусом самых сладких ягод. Чонгук хочет обвить талию Опиума, прижимать соблазнительное тело к себе, а затем съесть, поглотить. Вдыхать его ненавистный аромат, пустить по венам, зажигая их пламенем, и добровольно умереть. Чонгук не выдерживает. Ему плохо. Он разбивает посуду, свои волосы рвёт в клочья — настолько он в ярости. Либо из-за того, что мысли съедают его возможной смертью Опиума, либо терзает ломка. Чонгук, ты же знаешь, что эти растения вредны, тогда зачем ты их начал добавлять в напитки? Пытаешься заменить Опиума? Не получится. Только от него можно получить такой умопомрачительный эффект. И вот он, Юнги, и усмехается. Как он вообще здесь оказался? Чонгук в один миг задерживает помутневший взгляд на нём и озлобленно рычит. Вдруг даже его силуэт — паранойя? — Ты что здесь забыл? — А что, больше не рад видеть друга? Прошла дружба, завяли помидоры? — произносит Юнги, поддерживая зрительный поединок. — Ты мутным кажешься. Не верю тебе, — Чонгук склоняет голову набок, пристально вглядывается, будто не верит в его существование. «Точно сошёл с ума», — думает Юнги. — Вижу, ты вообще голову потерял с близнецом Чимина. Мне тебя в психушку отправить? — заливается тихим, но не менее ядовитым смехом. Этот гад пропитан им полностью. — Какое жалкое зрелище. Ты посмотри, в кого превратился. Может, это к лучшему, что близнеца не стало? — давит на последнего. Эти слова настолько сильно ударили по Чону, что, кажется, случился атомный взрыв. Контролировать себя отнюдь невозможно. И плевать Чонгук хотел на то, что Юнги его друг. Он с первого взгляда — чёртов враг. Сущий монстр. — Ты, блять, откуда знаешь, что с ним случилось? — набрасывается на Юнги. Чонгук хватает того за шиворот и изо всех сил прижимает к стенке, дабы тот слился с ней. — Ох, чего ты так разозлился? Хреново без него, да? Тебе некого трахать будет? — Юнги не боится язвить и перегибать палку, будто бы в нём есть нечто зловещее, что защитит даже во время переработки его тела. Он добивает, с упоением тратит остатки пошатанных нервишек Чонгука. Швы раскрывает, раны не дезинфицирует, как друг — а лишь керосином их заливает. Вот настолько Мин срал на дружбу с Чонгуком. — Ответь на мой вопрос, ублюдок! — Чон не ослабляет хватку. С отчаянием в глазах заглядывает в чужие, гнилые. Юнги не в себе. Вероятно, его использовали. Всех истязали. Но это не отменяет того, что он… Предатель. Предатель. Предатель. Это слово вертится вокруг языка, вбивается в рассудок и напоминает о том, что прожитые годы с этим паршивцем — напрасная трата времени. — Как ты мог, Юнги? Просто, блять, ты серьёзно, нахуй? — выговаривает с болью в голосе. Но этот гад никак не реагирует, лишь смеётся, сильнее выводя его из себя. — Ты поддаёшься злобным силам, выбираешь их сторону? Серьёзно? Это всё, на что ты способен? Невероятно, — оголяет зубы и сдавленно смеётся. Смех Чонгука пропитан сухостью и глобальным разочарованием в Юнги. Чонгук грубо швыряет его вдаль. Нет желания тратить на него последнюю энергию, пусть и хочется впервые в жизни с ним подраться. На куски разрезать, засунуть в морозильник, желательно, на вечность, и больше не видеть его мерзкое лицо. — Я хотя бы чего-то добьюсь, а ты так и останешься зависимым. Он из себя ничего не представляет. Ты в курсе, что у тебя бы с ним ничего не получилось? Он пустой облик, даже не астральное существо. Не монстр, не дух, не призрак, не нечисть. Он никто. Идол сделал из него куклу для секса, и внутри него, кроме Опия, ничего нет. Да ты же до конца своих ничтожных дней сгниёшь, ведь он доведёт тебя до крайнего исступления. Это всё, на что ты способен? Ты уже сломлен. Не обладаешь собой из-за этой шлюхи. Забудь его. Я тебе говорю об этом ради в твоей безопасности. Чонгук и правда не может контролировать себя, поэтому нападает на этого мерзавца. Удар. Удар. Удар. Ещё. Ещё. Ещё. И снова. Безжалостно. Врезает. В морду. Пока. Чёрт возьми. Не превратит. Его. В блевотную. Кашу. А тот даже не сопротивляется, только подставляется и, походу, наслаждается. Он смеётся. Костяшки пальцев Чонгука кровавые, вдребезги разбитые, сломленные. Ему вообще не весело. — Сука, да я щас заставлю тебя глотать собственную сперму, набор ебаной хуйни, — а Чонгук не убавляет силу, не жалеет, бьёт лишь сильнее, пока Юнги не превратится в месиво. Однако Мин в один миг исчезает. Его становится несколько, и это вводит Чона в тотальный ступор и недоумение. У Чонгука снова паранойя? — Я хотя бы чего-то добьюсь, — повторяют близнецы Юнги, смакуя эту фразу. У одного из них разрез в области глаза. Он более статный и самоуверенный. Этих близнецов, чёрт побери, полно. Чонгук теряется, не понимая, что правда, а что нет. Со сбитым дыханием заглядывает в их мутные глаза, пока жар сковывает его тело. Чона грубо хватают за волосы и заставляют опрокинуть голову назад. Он воет от нечеловеческой боли. — Я — Агуст Ди, а ты так и останешься гнить внутри своей черепной коробки, идиот.* * *
Чонгук чувствует, как верёвка туго сжимает запястья, вызывая жжение и оставляя следы. Перед глазами темнеет, а во рту пересыхает. Он хочет воды. Ему дискомфортно не только в теле, а в этом мире в целом. Удар в голову — такой мощный, что в его ушах раздаётся звон. Чон не понимает, кто над ним издевается — он пытается разглядеть, но у него едва как получается это сделать. Юнги вряд ли бы так выглядел. Это, что ли, Чимин? Но зачем нужен Паку? Возможно, он ему мстит за то, что Чонгук спал с его вторым обликом, пока он лежал в реанимации? Чужие пальцы грубо хватают его подбородок, заставляя посмотреть в глаза. — Так это ты, Чонгук? — близнец Чимина самодовольно усмехается и, как изголодавшийся зверь, смотрит на него с нездоровым блеском в глазах. — Да, а что я здесь забыл? Где я? — его челюсть сдавливают до хруста. Если он попал в ад и здесь ему нужно отплатить за все грехи — он не против. Чонгук послушно примет наказание. — Чимин, ты восстановился? И по саду раздаётся громкий смех. — Чимин? Да какой, к чёрту, Чимин? Я сам Идол, тот, кому поклоняются, смекаешь? Ты трахал мою игрушку, довёл его до исступления, и у него сейчас огромные проблемы, — с ненавистью рычит Идол. — Что?.. Я не понимаю. То есть это ты причина апокалипсиса? Как же ты… — пытается договорить, но к его губам льнёт палец, заставляя замолчать. — Ещё одно слово, человечина, и я тебя в фарш пущу. Говорю здесь я. Твоему голосу здесь не имеет место быть. Я сверну тебе шею и дам своим щенкам растерзать твоё тело. Они как раз любят таких, как ты, жрать, — Идол угрожающе шипит ему на ухо, от чего тот вздрагивает. — Во всём вина Опиума, но только не в том, что ты поддался его шлейфу. Перед ним страшный монстр. Он не понимает, куда попал. Всё, что с ним происходит — безумие. У него такое чувство, словно его растоптали, кинули в мусор, а после отправили на переработку. От этих тёмных проницательных глаз он почти теряет рассудок. Идол с ним что-то делает, ведь логическая цепочка в голове Чонгука истязается. Идол холодно отстраняется, напыщенно вскидывает подбородок и хмыкает. Ему нравится то, как выглядит сейчас Чонгук: жалкий, побитый, непонимающий суть происходящего. Блаженство растекается по его мышцам. Он думает, что же с ним делать. Убивать будет слишком скучно. Возможно, позже он придумает что-то более интересное. Этот парень находился в комнате Опиума. Он лежал возле вдребезги его разбитого тела. Одновременно забавное и омерзительное зрелище — любовь, перетёкшая в зависимость. Идол по себе знает, что это. Однако Опиум не влиял на него так сильно, как на Чонгука — лишь слегка дурманил разум и дарил ему удовольствие. Он сильнее, могущественнее, и поэтому его таким не взять. Его куколка баловалась и не слушалась, но такие игры Идола привлекают. Опиум уже узнал о своей сущности. Как он будет жить с этой мыслью дальше — Идола мало волнует. Он предупреждал, говорил не лезть в истину. Велел наслаждаться жизнью, а не раскапывать гроб с тёмным происхождением. Юноша сам виноват в своих бедах, так что пусть давится болью целиком и полностью. Идол не будет останавливать его внутреннюю бурю. — Я в последний раз видел Юнги и его близнеца. Как я здесь оказался? — смело спрашивает Чонгук. — Близнеца Юнги? — Идол заинтересованно вскидывает бровь, увиливая от прошлой темы, касающейся Опиума. — Да. Он представился как Агуст Ди, и после этого я ничего не увидел. Агуст Ди… Идол криво улыбается, а затем безумно смеётся, не веря своим ушам. Его враг из прошлого остался в живых? Он же прикончил этого паршивца, показал ему такие мучения и страдания, что тот умер на его глазах. Как. Такое. Может. Быть. Спустя двести лет Идол ощутил что-то наподобие недовольства и лёгкого волнения. Чёртов Агуст Ди, в смысле он не сдох? Дело в том, что лишь у Идола во всём мире есть перерождённая версия — Чимин, которого он использует в своих зловещих целях. Но у Агуста, оказывается, тоже есть близнец, и, похоже, Ди уже успел наложить на него некую защиту, благодаря которой Юнги будет непросто убить. Получается, Идол не проследил этот момент. Но откуда ему было знать, что этот подонок способен восставать из пепла? Агуст Ди воскрес в самый неподходящий момент и может очень хорошо испортить все планы Идола, которые он строил достаточно долго — двести лет. Нет, ему нисколько не страшно. Ни один мускул на его не дрогнул. Он просто поражается тому, какой Агуст живучий. Однако ненависть и злобу Идол ещё как испытывает. Война за человеческий мир и вправду только началась.* * *
Там, где в глубочайших воспоминаниях.
Магический кабинет. Внутри него — гниль и мрак. Он олицетворяет хозяина, который сейчас сосредоточенно погружён в одно дело. Когда-то Идол после ливня вышел на улицу, и там он заметил двух призраков. Он часто краем глаза замечал их — они постоянно наблюдали за ним, будто бы хотели подойти и познакомиться, но что-то не позволяло им это сделать. У него никто не мог вызывать жалость, особенно если это ночные монстры, потерянные души, желающие поскорее впитаться в живой организм. Но тем сырым блёклым вечером, пропитанном агонией, те две смотрели на статного мужчину не с отчаянием в глазах, а с некой забавой. Идол в тот миг понял, что для его чёрствой души не хватает существ, которые ловко его подъебут и поднимут ему настроение. Аварис и Авон были теми, в ком он нуждался. Они всегда разбавляли обстановку. Нет, эти ребята не дарили радость. Однако своим чёрным юмором, скверным характером, токсичностью, могли подавить стальную серьёзность Идола. Все боятся Идола, и он упивается этим чувством. Аварис и Авон, его нынешние щенята, лишь больше придают ему шарм опасности. Такие призраки в его пути не встречались. В основном они жалкие и побитые астралом существа, нуждающиеся в реальном мире и свежих душах. А вот Аварис и Авон, наоборот, презирают людей, реальность, и гниют там, куда им было велено пойти после смерти. Небытие для них было не наказанием, а вознаграждением. Им шла смерть. Они кишат в ней. Аварис и Авон — его верные рабы, но в то же время они не хотят подчиняться, потому что у них доминирующая натура. Эти близнецы сами подминают под себя тех, кого жаждут их голодные, озверевшие, гнилые глаза. Пускают всех в мясорубку, уничтожают, снятся в кошмарах. Они идеальные помощники — никого не жалеют, не проникаются в человечину и коллекционеруют черепы. Аварис и Авон напоминают ему о молодости из предыдущей жизни. Идол в подростковом возрасте тоже был забивным оффником и влезал в драки. У него так же была склонность к убийствам. Она была полна кровавых костяшек пальцев, острого кислорода в лёгких, помутневшего рассудка. Была полна эмоциями, сексом, изнасилованием, алкоголем и наркотиками. Идол писал книги, жил в мире иллюзий, и мечтал о идеальном мире, который он всё-таки получил — какова честь быть Вершиной Астрала и сильным могущественным существом. Он сам Аид и наказывает людей справедливо. Идол осознал, что люди потерянные и несмышлёные. Ему было противно быть человеком. Они сами виноваты в своих мучениях. У каждого есть выбор, и даже у Опиума он был. Он жил себе спокойно двести лет и копнул глубже, залез туда, куда его просили не лезть. Невероятно. Порой Идол поражается действиям своих творений. Если вернуться к теме знакомства с Аварисом и Авоном, вспоминается Идолу, как он вызывающе хлопал по коленям и те сразу прильнули к ним. На вопрос «чего вы желаете, славные отродья астрала?» они с восторгом ответили: «Быть такими красивыми и харизматичными, как вы, господин Идол». В тот миг у него окончательно что-то хрустнуло внутри. Он понял, что ему не хватает кого-то рядом, кто скрасит его однотипные дни. Идол обожает свою внешность, и поэтому он без сожаления подарил им свою внешность. Он понимал, что в силе своего долговечия, будучи достаточно взрослым, больше не вернётся в молодость. У него уже иные интересы и приоритеты и ценности. Допустим, захватить мир. Аварис вместе с Авоном помогли ему наблюдать за своей молодой версией со стороны. Идол сам придумал им имя, которое описывает их. Получился один рыжий близнец по имени Аварис, а второй — брюнет, по имени Авон. Идол доволен своей работой и нисколько не пожалел о содеянном. …Однако одна его игрушка сломалась. — А чё, Агуст Ди вроде твой бывший ебырь из прошлой жизни, да? — по-деловому базарит Аварис, прогрызая, как щенок, очередное лакомство — косточки. Авон угорает от смелого вкида друга. Он заранее знает, что эта тема триггерная для Идола, и за такое можно хорошенько получить по морде. Походу, Авон — единственный из двоих, кто поджимает хвост и думает перед тем, как говорить. Они словно две токсичные подружки, где одна агрессор, не знающая рамки, а вторая — её тень. Ладно, Идол возвращает свои слова назад. Он их обоих ненавидит. Что этого наглого джинджера, что его подсоску. У него и так из-за слов Чонгука яд под кожей гудит, но его решили добить. Мало того, что им достаётся половина прибыли Идола, они ещё смеют выделываться. — Это вы во всём виноваты! — озлобленно рявкает Идол, впитывая гневом и так блёклое помещение. — Вы не проследили этого гада! Какого, блять, хуя? — он яростно рычит и стискивает челюсти. — По твоей логике мы должны были торчать возле его гроба и наблюдать, воскрес ли Христос? Ты угораешь? — в ответ огрызается рыжик, не боясь ответить на агрессию существа сильнее него. Он умеет постоять за себя и не будет хавать дерьмо. — Ты щас станешь моей боксерской грушей, редкостная хуйня, — звучит многообещающе и с угрозой. Что ж, эти слова не предвещают ничего хорошего. Если Идол зол, можно считать, что они заключили сделку со смертью. Идол не шутит. Он наклоняет голову набок, подходит ближе и противно щёлкает идеальными пальцами. Заливается гадким смехом, а затем хватает рыжика за волосы и тяжёлый кулак резко впечатывается в эту наглую морду. Аварис не может сопротивляться — сил не хватит ответить этому тирану. Удар. Самодовольная улыбка. Звуки агонии. Злость. Выходит. Просто. Наружу. С каждым. Блядским. Ударом. Костяшки кровоточат, сумасшедший взгляд мутнеет, а кончик языка Идола, как змея, выползает наружу и проезжается по его кровавым губам. Какого чёрта, Агуст Ди?
