Превратности любви

      Их губы движутся в унисон. Языки ласкают, исследуют пределы дозволенного. Одежда больше не преграда — его пальцы у кромки ее чоли. Шуршит павада из органзы. Она сминает ткань, оголяя округлые бедра, садится сверху. Тело плавится, как воск расставленных вокруг свечей. Калигхат наполняется томным дыханием.       Что думают боги, когда он целует ее в шею, поднимается выше, хватает зубами мочку уха и шепчет, что будет с ней делать?       Спина прогибается, кончики волос касаются пола. Грудь тяжело вздымается и опускается. Дерзкие слова больше не вводят в смятение, не стыдят, а побуждают быть пылкой, беспечной. Жаждущей большего.       Губительное сочетание.       Две тени на стенах сливаются в безумном танце первой любви. Затуманенные страстью глаза смотрят одержимо. Ее руки оголяют его плечи, ногти впиваются в бронзовую кожу. Красные полосы тянутся вниз. Он прерывает ее ласку и дарит поцелуй. Кровь, тело, душа смешиваются в единую палитру чувств, которую испытав однажды, уже не забудешь до самой смерти. Это может длиться вечность, но оба начинают задыхаться.       Можно ли назвать похотью такой нестерпимый и обжигающий огонь, охвативший их тела?       Она хочет брать и отдаваться без остатка — прильнуть, обнимать, сжимать, кусать — чтобы помнить завтра и через годы. А после: шепот усталых губ, неразборчивость слов, новый прилив сил и капля пота, выступившая на виске.       Ночь скрывает грехи. Но боги — всевидящи.       Его руки скользят по тем местам, где кожа тоньше, а жар живее, и, словно легкий летний ветер, забираются под подол. Она не подозревает, насколько может быть ненасытной: торопит наслаждение, хватает его пальцы, заставляет быть резким, почти грубым. Сердце стучит так, что трудно дышать. Перед глазами плывут очертания предметов. В этом пространстве существуют только они.       Кожу начинает жечь пришедшее на смену трепету желание. По венам течет огонь. Мышцы живота сокращаются, реагируют на каждый его вдох. Он медленно опускается на локти. Глаза цвета изумруда и серебра смотрят снизу вверх, как она обнажается. Не упускают ничего, запоминают ее — доверчивую, страстную.       Обнаженную грудь ласкают тонкие длинные пальцы. Она чувствует холод металла колец. По позвоночнику ползет колючий жар. Его язык обводит ореолы, оставляя влажные следы. Зубы касаются сосков с болезненной нежностью. Она хватает его за волосы и зарывается в их шелковую густоту.       Кто сказал, что любовь рождается на небесах?       В храме богини Кали, где льется вино и кровь в неравных пропорциях, сегодня двое готовы преподнести в жертву себя — во имя чего-то сильного, мощного и могущественного.       Ладони пробираются ей под юбку и сжимают бедра. На его плече остается след укуса — она глушит стон. Из горла рвется всхлип. Ей кажется, что это и есть смерть, когда он касается ее лона.       Какое это наслаждение — умирать.       Тело дрожит, готовое стать первой нотой страсти, но разум борется с сомнениями. Ждет, медлит. Она смотрит ему в глаза с мольбой. Пусть произнесет нужные ей как воздух слова — и она станет его.       — Ты моя! — Он словно читает ее мысли.       — Твоя... — Спина прогибается под натиском удовольствия. — Я твоя, только скажи...       — Да? — Его пальцы продолжают мучительную ласку. — Я хочу тебя. Здесь. Сейчас. Всегда.       Сердце знает — это все не то. Но предательское тело уже согласилось на все. Здесь. Сейчас. Всегда.       Последнее слово вонзается в голову раскаленной спицей. Неужели она обречена вечно прятать чувства под покровом ночи? Скрываться, как вор, чтобы украсть у вселенной остатки любви? Любви? Но он ведь так и не произнес это слово. Словно оно способно уничтожить, испепелить, развеять над Калькуттой его прах.       Кто из них обманывает, а кто — обманывается?       Она выдыхает, будто освобождаясь от иллюзий. Все происходящее кажется ей дурным сном. В груди клокочет гнев, и она отчаянно выпаливает:       — Я люблю тебя, Рам! Слышишь, люблю?!       Он качает головой, отстраняется. Ее словно обдает холодом — все исчезло. Пламя погасло.       — И это все? — В ее голосе — горечь. — Слишком горд, чтобы сказать или трус, чтобы не сказать? Кто ты, Рам Дубей?       — Ты согласилась на то, что я готов тебе дать, а теперь просишь большего. Скажи — чего ты еще хочешь?       Он все понимает. Но упрямо держится за свою правоту, будто хочет доказать ей — она просто наивна. Это ранит сильнее любых слов.       — А что ты готов мне дать?       — Себя. Свое тело — в обмен на твое. Только на тело.       Полуобнаженная, еще мгновение назад трепетавшая от его прикосновений, теперь она дрожит от боли, глядя глаза, не умеющие лгать. Сглатывает. К горлу подступает тошнота. Дрожащими пальцами нащупывает чоли. Он останавливает ее, прижимает к себе. Поздно.       — Ну куда ты, моя ракшаси? Все ведь хорошо…       — Обмани меня. Солги. Только скажи — и я останусь. — Голос ломается, шепот едва слышен.       Она сжимает в кулаках ткань его курты, цепляется из последних сил, зная: если отпустит — утонет.       — Я не могу дать то, чего у меня нет. — Его ровный холодный тон острый, словно клинок. Он входит в сердце, и она перестает дышать.       Все вокруг расплывается, а перед глазами — лицо Радхи. Та кричит навзрыд, что Радж не виноват. И она, и он знали, что делали и готовы встретиться с последствиями.       Проклятые Дубеи.       Под ребрами пульсирует новое чувство — пустота. Головная боль стучит в висках. Тело дрожит. Мир на секунду теряет очертания. Но она стискивает зубы и продолжает стоять ровно, теряя остатки гордости. Сквозь слезы смотрит на него в последний раз. В его глазах нет ни лжи, ни надежды. И никогда не было. Хватка ослабевает.       Здесь. Сейчас. Навсегда.

***

      Деви в одной ночной рубашке свернулась на маленьком низком диване в своей спальне. Летняя духота не давала никому отдохнуть даже ночью, но она вся сжалась и дрожала будто в ознобе, обхватив руками колени. Было тихо. Настолько тихо, что казалось во всем мире осталась только она одна: она, эта непроглядная чернота за окном и боль. Болело нигде и везде одновременно. Биение сердца отдавалось в висках, затылке, застревало в горле. Слёзы давно высохли.       Резной деревянный стол был уставлен склянками, отварами, чашками нетронутого чая и черствеющими лепёшками. Днём всё время кто-то приходил и уходил. Первое время она ещё различала среди этой какофонии голосов знакомые ей, видела лица людей, которые пытались с ней говорить, но потом всё слилось в одно пятно неопределённого цвета. Ей хотелось, чтоб всё и все исчезли, и наступил покой.       Никто не мог понять, почему вдруг такая здоровая, жизнерадостная и порой строгая госпожа Шарма вдруг слегла? Отчего её глаза утратили свой блеск, погасли и подолгу смотрят так страшно в одну точку? Лучшие лекари приезжала к Деви, но осмотрев девушку, только пожимали плечами и наперебой бормотали что-то про переутомление и результат сильного эмоционального потрясения. Решено было дать ей отдых.       Когда её глаза не были закрыты, Деви наблюдала рядом с собой кого-то: Амрита всё время плакала, жгла благовония и просила богов даровать ей здоровье; Камал не мог высидеть спокойно и полчаса — резко подрывался с места и мерил комнату шагами туда-сюда, гоняя пыль; близняшки были на удивление тихими, Радха заметно округлились в лице и когда уходила, шепнула ей на ухо, что всё понимает; Видия Басу пыталась вразумить и донести, что времени нет и что дюжина в опасности, как никогда, а Рэйтан Вайш стоял в проёме и качал головой. Казалось, что вдруг всем она стала нужна и небезразлична. Лишь один человек не пришёл ни разу. Тот, кого она так ждала всё это время, чьё имя боялась произнести вслух, поэтому запретила себе говорить. Только его руки могли унять её головные боли. Его губы подарили первое блаженство, а последние слова стали ножами в сердце. Он так и не явился посмотреть ей в глаза.       Рам Дубей из второстепенной мысли, которая время от времени маячила на периферии между срочными и важными делами, внезапно стал навязчивой идеей. Опасность их встреч только подогревала интерес Деви. Рядом с ним она становилась другой — раскованной, страстной, живой. А ещё чувствовала себя желанной и любимой. Бегать на тайные свидания под покровом ночи в храм Кали стало необходимым, как дышать. Жаль, что всё оказалось лишь плодом её воображения — он был честен с ней, Дубеи всегда предельно честны. Этот урок она усвоила.       Слабый свет лампы разрезал темноту, тишину нарушил шорох шагов. Кто-то подошёл и склонился над ней. В её пространство ворвался густой аромат мускуса — мужчина. Деви резко дёрнулась и развернулась, но, увидев визитёра, поникла и хотела отвернуться, чтобы снова погрузиться в себя. Крепкая хватка удержала и не дала этого сделать. Сверху на неё смотрел лорд Кристиан де Клер.       — Мне сказали, что моя будущая супруга занемогла. — Голос тихий, злой. — Теперь вижу, что не врали.       Он отошёл, поставил лампу на прикроватную тумбу и вернулся. В его руках было покрывало, которое Кристиан снял с не разобранной постели. Он накрыл им Деви, сгрёб её в охапку, поднял на руки и прижал к себе. Что-то в его механических движениях тронуло её застывшее сознание, и она обвила его шею руками. Их близость была самым противоестественным действом в данных обстоятельствах. Она робко вдохнула, потом ещё и почувствовала, как одеревеневшее тело оживает. Огонь, охвативший голову, стал угасать.       — Вы расскажите мне всё, моя дорогая, но сначала выпьете чаю. — Не вопрос, не предложение, а уверенность, что так и будет.       С ней на руках, он позвонил в колокольчик, и вот уже две сонные служанки, с круглыми от удивления глазами, метались из комнаты и обратно: перестелили бельё, открыли окна, чтобы ночной ветерок освежил спёртый воздух, разобрали бардак на столе, принесли горячий чайник, заварник и две чашки.       Кристиан де Клер сидел на постели, которая теперь пахла садовыми цветами, держал Дивию Шарма на руках и поил крепким чёрным сладким чаем, остужая его своим дыханием. Она чувствовала, как ровно бьётся его сердце, но не чувствовала биения своего. Они молчали. Ощущение человеческого тепла заставило Деви прильнуть к нему ещё ближе. Раздался хруст.       — Ой, — она тихо всхлипнула и повернула голову к Кристиану. — Кажется, я что-то сломала.       — Вы всего лишь сломали часть меня. — Тихо посмеиваясь, он смотрел в её озадаченные глаза. — Это были мои очки.       — Вы носите очки? Покажите.       Она перехватила чашку, пока Кристиан де Клер полез рукой во внутренний карман своего сюртука. Ловким движением он надел очки или то, что от них осталось: одна дужка болталась у уха, а посередине левого стекла красовалась трещина.       — Вам идёт. — Деви хотела коснуться и поправить свисающую тонкую полоску металла, но отдёрнула руку.       Он снял очки и отложил их в сторону, взял её пальцы в свои и поднёс к губам. Чашка с чаем дрогнула. Деви отвернулась, ей не нужна была его жалость.       — Так вот, какой вы меня видите? Я не просила ваших утешений.       — Госпожа Шарма, жалость — это последнее, что я к вам испытываю. — Он взял её за подбородок и аккуратно повернул к себе. — Это пройдёт, Дивия.       Его слова попали куда-то в область меж рёбер и стало казаться, что она задыхается.       — Тише, — из её рук исчезла чашка, — он этого не стоит.       — Откуда вы знаете? — Деви говорила и не узнавала свой голос.       — Вы выглядите, как женщина познавшая горесть любви.       — Как банально. — Тяжело вздохнув, она почувствовала, что на глаза навернулись слёзы. — Так предсказуемо, что тошно.       — Вы в той поре, когда за сильное чувство отдать ничего не жалко: ни здоровья, ни чести, ни себя самой. — Он стирал влажные дорожки на её щеках. — Потому что всё впервые и поэтому кажется, что навсегда. Вот только цена первой любви — клочок пёсьей шерсти, которая вспыхивает ярко, сгорает быстро и не оставляет после себя ничего, кроме вони и горстки пепла. Таким как вы достается за всех.       — «Таким», это каким? — Его самоуверенность вызывала в ней злость и желание ударить.       — Вы юная, Дивия, и это неоспоримый факт. — Палец провёл линию от её лба, к острой скуле и коснулся краешка губ. — У вас горячая кровь, пылкое сердце, крутой нрав и неуёмная жажда свободы. Идеальное сочетание для того, чтоб больно обжечься впервые.       — Вы сейчас описали полную дуру, господин де Клер. — Она убрала его руку.       — Вы строги к себе, госпожа Шарма, это ещё один признак юности. — Кристиан де Клер больше не предпринимал попыток прикоснуться к ней и просто прижал к себе. — Тогда, на приёме, я увидел, сколько нереализованной страсти в вашем танце и подумал, что не смогу совладать с вами.       — А сейчас?       — Ничего не изменилось. Но вы обязательно повзрослеете. Рядом со мной или нет, но это случится.       — Вы так спокойно об этом говорите, мне даже любопытно — это безразличие присущее холодному английскому нраву или цинизм?       — Это мудрость и опыт. Не более.       — Вас не пугает и не злит, что ваша будущая жена могла наделать глупостей, испортить свою репутацию и отдать не только немного здоровья, но и без стыда лишиться чести?       — Нет. — Гдрудная клетка лорда заходилась в тихом смехе. — Если бы вы наделали глупостей, то сейчас бы не лили слёзы, а стирали кровь с клинка, которым закололи виновника. Это страдания о несовершённом. Странно, что вас заботит моё мнение, но благодарю, это ценно.       — Я не знаю, что меня заботит в данный момент.       — Поделитесь со мной, не держите в себе.       — Вы мне не друг, лорд де Клер.       — Значит, враг? — Он заглянул ей в глаза. — Скажите, госпожа Шарма, у вас есть друзья? Вы можете рассказать им о том, что сейчас с вами происходит?       Деви на мгновение задумалась и отрицательно покачала головой. Не было ни единого человека, которому она могла бы открыться, попросить совета или просто поплакаться на плече. Это могло сыграть против неё в любой момент. Слабость не прощают. Уязвимость собственного положения не удивила, но полное осознание и принятие того, что она была всё это время одна, выбило почву из под ног.       — Лорд де Клер, почему вы здесь?       — Не поверил в вашу болезнь и приехал проверить, когда получил десять отписок от вашего опекуна и Видии Басу.       — Вам отвечала Видия?       — Удивлены? Я был не меньше вашего.       — Были?       — Да, пока не увидел, в чём дело. — Кристиан принялся гладить её волосы. — Дивия, вы беззащитны, как никогда. Они это чувствуют и готовятся сделать ход. Иногда один ход решает судьбу всей партии.       — Какой ваш в этом интерес?       — Я передумал быть добрым, — фраза прозвучала несколько зловеще.       — Когда?       — Сейчас.       Деви не до конца понимала, что он имел в виду, но знала, что она — часть его плана. Одно её слово, кивок, одобрительный взгляд и лорд де Клер сделает для неё всё, что она попросит. Почему-то она чувствовала его настроение именно так. Вопрос: хочет ли она? Ответ: да. Остаётся спросить, что он потребует от неё.       — Я хочу, чтобы вы меня научили быть такой же хладнокровной и циничной.       — Не так быстро. — Пальцы перебирали пряди её волос. — Дайте себе время.       — Не говорите со мной как с ребёнком .       — Хотите, я докажу вам, что отношусь к вам серьёзно, без всякого снисхождения и родительского покровительства?       Его лицо приблизилось, и он накрыл её губы своими. Этот поцелуй был лишён страсти и трепета, такой же холодный и расчётливый, как сам Кристиан де Клер. Поцелуй, которому долго противишься, содрогаешься только одной мысли о нём, но жаждешь однажды испытать вкус сладкой горечи, что не несёт ни победы, ни проигрыша. Так целуются враги, которые вот-вот заключат перемирие. Как всегда, в порыве собственной пылкости, Деви приоткрыла рот, но Кристиан провёл языком по её верхней губе и отстранился.       — Вот видите, вам предстоит ещё долго учиться управлять своими эмоциями. — Он улыбался впервые с такой нежностью. — Но мне нравится давать уроки.       — И во сколько же вы оцениваете себя, как преподавателя? — Деви пыталась успокоить свой неровный пульс.       — Буду с вами откровенен, госпожа Шарма. — Он усалил её напротив и теперь они могли смотреть друг на друга почти на одном уровне. — Я не заставлю ваше сердце трепетать от нежных чувств ко мне, не стану обещать, что полюблю вас когда-нибудь, но я готов дать нечто большее, чем всё это: моё глубокое уважение, преданность, заботу, поддержку, защиту и самое главное — свободу выбора.       — Какой жестокой может быть честность, не находите? — Деви грустно улыбнулась: второй мужчина и снова болезненная правда.       — Не отвечайте мне сейчас, подумайте о том, что получите в итоге. Мы всё равно поженимся. Вопрос лишь в том: станем ли по одну сторону?       — Я не знаю, смогу ли... — она запнулась.       — Лечь в постель с врагом? — он произнес это без доли сарказма. — Я могу быть нежен и ласков, госпожа Шарма, вы сами в этом убедились только что.       Деви захотелось накрыться с головой покрывалом, чтоб он не видел, как покраснело её лицо, но она продолжала смотреть в его холодные синие глаза. Предать всё, что было ей дорого, разрушить и создать что-то новое, только своё — задача с двумя неизвестными, где не ясно, что будет после и не плевать ли ей на это. Её колебания отражались в янтарных глазах, которые в тусклом свете лампы, горели ярче пламени.       — Вы в который раз уходите от ответа, чего конкретно хотите от меня?       — Доверия. — Он смотрел на неё задумчиво, между бровями пролегла глубокая морщина. — Для начала.       — Не сразу, лорд де Клер, — Деви передразнила на его манер.       — Я и не жду, что уже завтра вы раскроете мне все секреты, но готов сделать шаг вам навстречу. Помнится, я обещал голову предателя? Что ж, будем устанавливать контакт на головах.       — Головах? Я не ослышалась и предателей несколько?       — Вы удивитесь, когда узнаете. Но не будем торопить события и начнём с первого урока. Только учтите, Дивия, этот урок будет жестоким.       Она отрешённо кивнула, уносясь мыслями куда-то далеко. Сколько боли ей ещё предстоит вынести, прежде чем её сердце зачерствеет и больше не будет биться так волнительно? Когда её глаза станут излучать не тепло, а холод, от которого всем станет страшно и неуютно рядом? Веки дрогнули и опустились, её немного повело.       — Вам нужно отдохнуть, госпожа Шарма. — Кристиан поймал её в объятия. — Вы еле держитесь. Поспите, а завтра я пришлю за вами, и мы поедем прогуляться.       — Не уверена, что смогу. Вы побудете со мной?       — Больше не боитесь своего врага?       — Вы мой самый странный враг, лорд де Клер. Сейчас я чувствую спокойствие и защищённость.       — Нет, не позволяйте себе терять бдительность. — Он стянул свои сапоги и улёгся рядом. — Вы очень устали, и это делает вас обманчиво мягкой и доверчивой. Уверен, где-то под подушкой, вы держите нож, и если я позволю себе что-то лишнее, он окажется у меня в глотке.       — Мне жутко от того, что вы знаете меня так хорошо. — Деви пошарила рукой и достала маленький острый клинок, рукоятка которого была усеяна мелкими рубинами. — Я не ударю в горло. Это слишком кроваво. Сердце — вот моя цель.       Кристиан придвинулся ближе, схватил её руку и направил остриё себе в грудь. У него был странный запах. Деви привыкла, что в Индии от всех пахло благовониями или маслами. Лорд де Клер источал яркий аромат мускуса и чистоты. Всё в нём было для неё чужим: бледная кожа, светлые глаза, манера говорить и недоговаривать, его сарказм и то, как кривятся его губы в попытке улыбаться. Но здесь и сейчас, в её спальне, она чувствовала, что он роднее всех, кого она знает. Может ли это быть навсегда? Нет, её время закончится, как только она скажет да и поверит его обещаниям.       — Хотите секрет, лорд де Клер? — она опустила нож и шепнула в ему лицо.       — Мне кажется, или сейчас самый подходящий момент, чтобы перейти на ты? — он спросил так же заговорщически. — Зовите меня Кристиан хотя бы сегодня.       — Я скоро умру, Кристиан. Так что, если у вас есть какой-то план, начинайте воплощать его в жизнь до нашей официальной помолвки.       — Это уже что-то интересное. — Он коснулся ладонью её лба, проверяя не в горячке ли девушка. — Что вас привело к этим мыслям?       И Деви начала медленно и детально рассказывать о предзнаменовании богини Кали, событиях пятилетней давности в Гималаях, про свои головные боли и про аватар порядка Рита Шиву — Рэйтана Вайша, который подтвердил, что она обречена. Свою связь с Рамом Дубеем она пыталась преподнести, как ментальную, опуская, что именно он — причина её «недуга». Лорд де Клер внимательно слушал и не перебивал даже, когда она сбивалась, путалась и повторялась. И только закончив свой рассказ, Деви почувствовала, как снова начинает дрожать. Кристиан накрыл её одеялом и поцеловал в лоб. Это простое, лишённое какого-либо поддекста действие, вернуло её в реальность. Тело начало расслабляться.       — Интересная история. Я бы даже сказал фантастическая. Как вы думаете, Дивия, ваш Рэйтан Ваш согласится познакомиться?       — Вы сомневаетесь в его существовании?       — Нет, но я немного не верю в его могущество.       — Вы ничего не знаете об Индии, Кристиан.       — Вы правы. И я никто, чтоб указывать вам во что верить и как нести бремя предков, но хочу, чтобы вы начали смотреть на происходящее с вами скептически.       — Это как?       — Есть люди, которым важно, чтобы вы верили в свою смерть. Все боятся смерти, поэтому готовы слепо следовать неким инструкциям, которые помогут обойти печальную участь. Вас буквально растят в атмосфере неизбежности, злого рока, фатализма, манипулируют и давят. Да, в Гималаях случилась трагедия, но виноваты люди и только. Дивия, если после помолвки на вашу жизнь будет совершено покушение, в этом тоже будут виноваты люди. Наша задача лишь в том, чтобы это предотвратить. Вы правильно сделали, что рассказали мне. Будет что обдумать на досуге.       — А головные боли и связь?       — Скажите, а сейчас вы чувствуете боль? — Кристиан снова коснулся её лба губами.       — Нет, — ответ прозвучал прежде, чем она задумалась об этом.       Правда была ошеломляющей. Деви зажмурилась в попытке вызвать головную боль, чтобы доказать себе, что это не фантазия, что всё происходящее с ней взаправду.       — Вы постоянно в напряжении, пережили огромную утрату, видели то, что не должна видеть юная девушка. Головные боли — сигнал организма, что нужно что-то менять, перестроиться. Как только вы переключаетесь, они исчезают. А связь? Это ещё один способ контроля и манипуляции. К кому вы всегда пойдёте, когда вас грызут сомнения и начинает пульсировать в висках от перенапряжения? Конечно же к тому, кто умеет складно говорить и успокаивать прикосновениями. Религия, Дивия, — мощный инструмент. В моей стране она не менее жестока и кровава. Нас с детства учат, что бог видит всё и оценивает наши поступки заповедями и канонами, которые заботливо записали по его указке доверенные лица, чтобы людям было проще. Но жизнь оказывается намного сложнее, чем тексты священного писания и тогда мы начинаем спотыкаться и падать. Одни молятся, для того, чтобы высшие силы помогли им, а другие просто встают и идут дальше. Вы споткнулись, госпожа Шарма, но это не смертельно. Я не дам вам упасть.       Она слышала его голос где-то в отдалении. Веки отяжелели, и глаза закрылись. Голова была лёгкой, пустой. Деви погрузилась в один из самых приятных снов, в котором Кристиан де Клер сидел рядом и расчёсывал ей волосы. И никакой боли.       Утро было хмурым. Серое небо грозило разразиться дождем. Тяжёлый удушливый воздух сменился лёгкой прохладой. Деви стояла посреди комнаты и отдавала приказы. Слуги носили горячую воду и готовили ароматную ванну. Когда тело погрузилось в воду, она почувствовала себя живой, запах масел бодрил, щекотал ноздри. Закончив с купанием, она ощутила обновление и была готова действовать — нужно многое наверстать и приступать к делам. Думать о вчерашней ночи не хотелось, пусть всё это будет частью её сна.       В кабинете на её рабочем столе она обнаружила большую коробку из светлого дерева. Присмотревшись внимательно, увидела, что по всему периметру красовались рисунки богини Кали: вот она танцует свой смертоносный танец, вот она держит в руках головы врагов, вот она лежит повержена в луже собственной крови. Сверху была записка. Деви открыла конверт, аккуратный мелкий почерк:

«Внутри — ваша свобода от боли. Навсегда».

      В груди всё сжалось, сердце забилось так быстро, что Деви пришлось прижать руку к груди. Дрожащими пальцами она открыла крышку и заглянула внутрь. На дне коробки лежала голова Рама Дубея. Его оба глаза цвета изумруда и серебра были открыты, в них был навечно запечатлен ужас. На полных губах, которыми она ещё недавно не могла насытиться, запеклась чёрная кровь. Едва касаясь, она убрала со лба слипшуюся прядь волос. Деви прикрыла ладонью рот, заглушая крик.       Мёртв. Он никогда больше не будет поджидать её в тёмных углах храма, не будет смотреть насмешливо, не скажет, как она красива, не дотронется прохладными пальцами к её пылающей голове, чтобы унять боль, не поцелует так страстно, что задрожат колени.       Это новое непривычное знание не будило в душе ни тоски, ни печали, ни сожаления. Всё вытеснила пустота. Невидящими глазами Деви смотрела на того, кого любила и не чувствовала ничего. Она потеряла его не сегодня, а ещё в Калигхате, когда он отпустил и позволил ей уйти. На лице Дивии Шарма расцвела жестокая улыбка. В окна ударили первые капли дождя.