Зависимость.

«..Знаете, о таком ведь никому из экипажа не скажешь. Они обязательно докторам доложат, а так совершенно нельзя. Дорогой Кастор, я верю, что помочь будет только в ваших силах. Я так устала, знаете.. Как вы однажды сказали мне, больного нельзя вылечить, если он сам не признает свои недуги не захочет быть здоровым. Уж не знаю, верит ли господин Тритон в то, что с ним что-то не так, но я определенно это знаю. И прошу вас о помощи. Больше писать нет сил, для прояснения всей ситуации прошу пробежать глазами дневниковые записи, которые я вела в течение полугода..» Розоволосая дева убрала небольшой клочок бумаги, на котором пару секунд назад аккуратным почерком выводила буквы, в конверт, а затем обернулась. В капитанской каюте она была не одна, но ощущение собственного одиночества в этом мире не могло покинуть ее. Корабль покачивали волны, ударяющиеся о борта и корму, видимо начинал подниматься ветер. Деревянный столик тускло освещала керосиновая лампа и свечка, над которой Аврора плавила сургуч в специально предназначенной для того ложечке. Основание ее выполнено из дерева, а сама ложка металлическая, что сделано потому, что металл гораздо более хорошо проводит тепло, в отличие от древесины: сургуч быстрее нагревается, а рука не обжигается, удобно, как по мне. Сзади нее, в гамаке, мирно посапывал молодой человек, но лица было не разглядеть, хоть лампа и проливала свет на эту окутанную темнотой комнату –черные волнистые волосы полностью закрывали его, лишь тихий храп говорил о том, что человек сзади жив. Но и он периодически прекращался, заставляя Аврору оборачиваться и внимательно вглядываться в темноту, стараясь различить хоть какие-то признаки жизни. Но затем, звуки возобновлялись и она, прикрывая глаза, выдыхала. Сургуч наконец-то растопился, что Аврора увидела не сразу. Вспомнила про ложечку, что держала в руках, она только тогда, когда пламя свечи начало потрескивать. Ну, знаете, не особо важно. Она аккуратно вылила жидкий сургуч на бумагу, а потом, быстро накрыла своей собственной именной печатью – недавно купленная в Дивине вещь. До того она просто запаивала бумагу, но ей показалось важным иметь какой-то свой собственный отличительный знак. Но, умело пользоваться печатью она еще не научилась, потому изображение получилось немного смазанным – она слишком быстро накрыла сургуч, нужно было подождать несколько секунд, пока тот схватится – но большим недочетом это не было. Поставив на конверте подпись и обозначив адреса отправителя и получателя, она отложила его в сторону. Руки ее потянулись в ящичек дубового стола, оттягивая черную лакированную ручку, украшенную резьбой. Через пару секунд на столе уже стоял деревянный ларчик – дневник был довольно толстым для того, чтобы поместиться в конверт, потому Аврора решила отправить его посылкой. Ключ от него есть у Кастора. Должен быть. А если вдруг не будет, то он всегда сможет заказать новый. Аккуратно уложив разваливающуюся тетрадку внутрь, она закрыла ларчик, уложила сверху письмо и перевязала бечевкой. На почту снесет завтра, сейчас уже поздно. Свечку она задула, а лампу сначала хотела оставить, но потом решила, что лучше будет погасить. Аккуратно выкрутив фитиль до минимума, она прикрыла отверстие куском черной ткани и спустя небольшой промежуток огонь все-таки погас. Аврора же подошла к «Тритону», под каким миром он были известен всему морскому и не морскому миру, и опустилась рядом с ним на коленки. Тонкою своею рукой она убрала черные волнистые пряди с его лица. От некогда наполненного жизнью и упорством загара остался лишь бледный след с темными кругами под глазами. Он кажется таким уставшим даже когда спит.. Выражение лица под стать великому мученику. Почувствовав на себе прикосновения, он тихо буркнул и машинально отбросил руку девушки. Темные пряди вновь закрыли его лицо, будто пряча от всего остального мира. А Авроре осталось лишь тихо вздохнуть и усесться рядом с ним, обняв собственные колени. Нет, она не плакала. Сил на слезы, эмоции или какие-то действия не осталось. Письмо Кастору было последним, отчаянным шагом. «…28 мая Сегодня первый день, как я вновь вернулась на борт. Если честно, было боязно увидеть сильные изменения, в основном не потому, что я пугаюсь перемен, а страшно было не вписаться или упустить что-то важное. Но, к злу или к худу, все осталось как прежде. Правда, Артур был каким-то особенно бледным в тот день. Мне запомнилось, что он был одним из самых загорелых членов экипажа, таким, сладким и пряным как сама корица. А сейчас из него будто выкачали всю кровь, совсем не узнать. И оделся то как, как закутался. Раньше всегда что-то легкое носил, а в такую жару вообще часто без верха ходил. А тут, напялил на себя черный пиджак и кутается в него постоянно, будто мерзнет…» «… 11 июня Уже почти две недели я на борту, потихоньку привыкаю, приживаюсь. Правда, Артур ведет себя странно, как мне кажется. Раньше он никогда не был так добр ко мне, не читалось в его взгляде столько нежных чувств ко мне. Движения по отношению ко мне всегда нежны и трепетны, будто тот боится сломать или разбить меня. Странно, очень странно. Обычно его рукопожатия, объятия и поцелуи были крепкими, порой даже ребра и руки мои хрустели, а сейчас все это будто невесомо. Еще, до того, как я ушла, мы часто проводили вечера вместе, наблюдали за звездами, бывает, читали книги. Иногда он мне пел или читал собственные или чужие сочинения. Нужно отдать должное, он был довольно грамотным и начитанным человеком. Зная мое происхождение, старался соответствовать. А сейчас.. часов в семь он уходит, закрываясь в капитанской каюте, и до утра его совсем не слышно. Но к моему возвращению дверь каждый раз оказывается не заперта. Порой комнату наполняют разные запахи, возможны резкие или кислые, иногда сладковатые. Если честно, когда я возвращаюсь в каюту, я слишком устаю, чтобы думать об этом. А на утро часто забываю..» «…5 июля Мы отправились в дальнее плавание, редко когда удается выбраться куда-то на такой долгий промежуток. Отплыли мы уже с недели две назад. Артур продолжает вести себя странно, только теперь он стал крайне раздражительным. Может кричать на меня просто потому что я стою рядом с ним. Начал закрываться в каюте на целые дни, хотя раньше делал это только по ночам. Мне приходится ночевать вместе с экипажем на палубе, так как те, у кого есть каюты, не особо сильно хотят пускать меня туда – самим места мало. Недавно был дождь, потому спать было довольно мокро. Собственно, от него я и проснулась, позже перебравшись в трюм. Обычно дело ограничивается криком, но вчера он схватил меня за руку, да так больно, что на запястье, кажется, остались синяки. Притянул к себе и влепил такую звонкую пощечину. И еще одну, и еще одну. Наверное, он бы забил меня, если бы член экипажа не оттащил его. Проплакала весь вечер, просто потому что обидно…» «…13 августа Я все поняла. Сегодня я все поняла. Мне удалось попасть в нему в каюту вечером. Стало подозрительно, что по приезде домой он вновь стал ласковым и обходительным ко мне. Если честно, подобные резкие смены настроения случались и до этого, и не раз заставляли меня переживать. Знали бы, как у меня по-прежнему болит за него сердце.. Я вошла, по всей видимости он забыл закрыть за собой дверь. Увиденное заставило чему-то во мне оборваться. А он, кажется, и не заметил моего присутствия, пока я не подошла ближе и не коснулась его плеча. Он снова схватил меня за руку, а затем рывком повернулся. Его глаза.. зрачки были сужены, а сам взгляд был безумен. Сердце мое забилось чаще, душа будто бы в пятки ушла. Не отпуская меня, он встал и шатающейся походкой подошел к двери, запирая ее. А затем на его лице появилась улыбка. Такая мерзкая и страшная. Я никогда не видела его в таком виде. Вглядываясь в его глаза, я старалась найти там что-то родное и прежнее, но не было ничего кроме мути и звериного желания. Резкими движениями мы уронили склянку с раствором морфия, благо она не разбилась, иначе я не знаю, что бы он сделал со мной…» «…18 августа Сегодня у меня наконец-то получилось приготовить раствор морфия. Я люблю его. Очень люблю. Сегодня весь день тошнит. После того, что случилось.. может под моим сердцем его ребенок? Тогда.. он бы одумался?..»