Arla Elgarand

      Мага вздрагивает, когда очередной порыв ветра бросает ему в лицо россыпь мелких острых льдинок, и покрепче кутается в меховой воротник, натягивая на голову капюшон. Мех приятно пахнет мокрой шерстью, и Мага вжимается в него носом, втягивая полные легкие тепла.       Хочется спать. Солнце, яркое, но не греющее, уже два часа как укатилось за горизонт, и даже здесь, на смотровой башне, вырезанной из монолитной скалы на самой вершине горы, потухли последние отблески заката. Но Маге спать нельзя — и он уверен, что не сможет, даже если попытается, потому что вокруг лютый холод, воющий ветер и снег, а у него — странное предчувствие. Мага своим предчувствиям доверяет и потому в горизонт всматривается до тех пор, пока глаза не начинают слезиться до такой степени, что он не может рассмотреть ничего дальше собственной протянутой вперед ладони, а ресницы не покрываются инеем.       Лишь тогда он позволяет себе спуститься к подножию горы — туда, где встал лагерем небольшой отряд, где едва заметно горят краснотой пламени изнутри три шатра, в одном из которых Мира наверняка опять разглядывает свои бесконечные карты. Мира, которому не положено быть здесь, Мира, которому опасно выходить за пределы замка, Мира, которому стало слишком интересно посмотреть самому на то, что откопали ученые в обрушившихся пещерах.       Мира, которого Маге не следует оставлять ни на секунду — даже под присмотром своих лучших бойцов. Он сдвигает в сторону тяжелую ткань, вваливается в шатер и тяжело вздыхает, когда понимает, что внутри едва ли теплее, чем снаружи.       В горах Арлавена Мага не в первый раз, и на его памяти никогда раньше в этих ущельях не выли такие ветры, не мело снег вдоль тракта, не вихрились маленькими торнадо осколки льда. Но в этих горах впервые Мира, за которым по пятам ходит зимняя стужа, с которым громко и яростно знакомятся местные духи, и потому все живое в радиусе нескольких сотен метров вынуждено мириться с холодом. Хотя Мага уверен, что в шатрах его солдат намного теплее, ведь у них есть костры, а рядом с Мирой даже огонь разгораться не хочет.       Мага застает его за чем-то, что Мира называет дин’анширал — путь смерти, — и потому молчит, не нарушая его покоя, только молча присаживается рядом и всматривается в бледное лицо. Оно спокойное, расслабленное и будто замершее во времени: Мира дышит, но его дыхания не слышно и не видно, и стука сердца не будет слышно тоже, даже если прижаться ухом к голой груди. Мага знает это, потому что в первый свой раз чуть не сошел с ума, когда тронул голое тело едва знакомого принца, замершего в воздухе посреди комнаты, и подумал, что он мертв.       Сейчас Мага знает, что Мира умрет, только если пронзить его кинжалом или выдернуть из груди сердце. Ни болезни, ни старость не возьмут дитя медленной крови, а когда ему наскучит жить, Мира упокоится в Утенере — вечном сне, от которого еще ни один эльф добровольно не пробуждался.       Это странно и больно: осознавать, что человек, которого ты любишь, переживет и тебя, и твоих детей, и, может быть, внуков. Мага понятия не имеет, сколько на самом деле живут эльфы: отцу Миры сейчас всего около полутора сотен лет, но выглядит он на сорок, а устал, судя по всему, на все пятьсот.       Хорошо, что у Маги есть Денис. Взбалмошный, дурной и, в отличие от Миры, по-живому горячий. Жаль, что Мага не взял его с собой: грелся бы сейчас его теплом в общем спальнике, слушал тихое сопение над ухом, целовал золотистые плечи, а не кутался в собственный воротник в надежде, что Мира не застудит его до обморожения пальцев.       Мысли о тепле тянут в сон, и Мага, видимо, забывается, опершись плечом об опору шатра, потому что из фантазий его вытряхивает холодное прикосновение пальцев к щеке. Он распахивает глаза и смотрит на Миру, застывшего в сантиметрах от его лица, и несколько раз моргает, стряхивая сонливость.       — Как прошло?       — Не умер, — отвечает Мира совершенно бесцветным голосом.       — Познакомились?       Мира молчит, и Мага вспоминает, что приставать к нему с расспросами после дин’анширал — значит непременно нарваться или на грубость, или на холод. Сегодня ему достается второе, но Маге наплевать, потому что сегодня он что-то чувствует.       — Мира… У меня предчувствие поганое.       — До утра терпит?       — Не знаю.       Мира отстраняется, садится на походный складной столик, натужно скрипящий под его весом, и наклоняется, опираясь локтями на колени. Он смотрит Маге в глаза, и от этого по спине бегут мурашки, потому что взгляд у него пустой и потерянный, будто Мира еще не успел до конца очнуться от своего странного сна и сейчас пребывает где-то между мирами.       На рукавах его кителя, подбитого мехом, прямо на глазах собирается изморозь, и Мага в который раз задается вопросом, чувствует ли Мира этот холод? Ведь вроде спит, как человек, под теплым одеялом, покрывает кожу несколькими слоями одежды по погоде, греет руки у каминов, когда они разгораются рядом с ним, — и при этом совершенно никакого внимания не обращает на то, что покрывается ледяными корками: иногда так сильно, что из-за этой глазури не может согнуть пальцы.       Но Мага не спрашивает: сейчас не время, а потом он обязательно об этом забудет до следующего раза, когда вопрос снова будет звучать неуместно.       — Мы не идем в пещеры, — вдруг говорит Мира, поднимаясь на ноги так резко, что потоком воздуха от его движения с Маги сдувает капюшон.       — А куда?       Мира вылетает из шатра так быстро, что уже не слышит вопроса. Мага встает, натягивает капюшон обратно и идет следом, едва поспевая за ним, почти бегущим, в спешке еще сильнее удлинившим шаг.       Они останавливаются у первых ступеней лестницы, ведущей к смотровой башне. Мира замирает, и Мага вдруг осознает, что по щекам его больше не хлещет колючий ветер, а его вой ощущается каким-то далеким, почти нездешним. Он оборачивается и понимает: это Миру непогода обходит стороной, потому что за их спинами метет так, что Мага отсюда едва может разглядеть очертания лагеря.       — Ты был там? — спрашивает Мира, указывая на башню. Лицо у него все еще какое-то каменное, похожее на лица статуй древних эльфов в храме Элгара.       — Да. Поднимался до заката.       Мира встряхивает головой, облизывает губы и стягивает перчатки.       — Раздевайся.       — Здесь?       Мага отупело смотрит, как раздевается сам Мира, как в снег летит сначала его плащ, потом китель, рубашка, сапоги, штаны. Белья на нем как всегда не оказывается, и он остается стоять — белый среди белого снега, абсолютно обнаженный и в считанные секунды зарастающий льдом. Мира делает несколько шагов навстречу, оставляя в снегу лунки от ног, и Мага выдыхает клубы пара, когда открывает рот, чтобы сказать:       — Ты же понимаешь, что я замерзну тут насмерть?       — Не замерзнешь.       Руки ложатся Маге на щеки и гладят скулы подушечками больших пальцев — почти нежно, почти ласково.       — Мне надо поговорить.       — С кем?       — С духом гор.       — А я тут причем?       Мира фыркает и улыбается, и эта улыбка кажется настолько теплой, что Мага на секунду забывает о том, как безумно все это выглядит.       — Ты же вырос в горах. Он тебя примет, — говорит Мира, принимаясь своими руками расстегивать ремни у Маги на плаще.       — Только в моих горах было потеплее.       «Градусов на пятьдесят», — мысленно добавляет Мага, но Мира в любом случае игнорирует его выпад и продолжает один за другим раскрывать пряжки ремешков, а когда заканчивает, стаскивает плащ и расстилает на снегу. Мага каким-то образом сразу понимает, что сейчас случится, и забывает выдохнуть, когда Мира возвращается к нему, чтобы стащить перчатки, броню и куртку.       — Штаны и обувь сам снимай.       Мага слушается, наклоняясь, чтобы расшнуровать ботинки. Тело покалывает морозом, но ему почти не холодно — странно, зябко, неуютно, но точно не так холодно, как было всего полчаса назад. Когда голые ступни касаются снега, Мага шумно вздыхает; колючки льда впиваются в пятки, пальцы поджимаются, и не сунуть ноги обратно в обувь получается из последних сил.       На собственный плащ он почти запрыгивает — расшагивать по снегу нет вообще никакого желания, — и штаны стаскивает уже на нем, а потом поднимает взгляд, молча спрашивая, что дальше.       Мира опускается рядом с ним, мягким, осторожным движением раздвигает Маге колени, наклоняется, чтобы поцеловать, а его длинные пальцы находят себе место у него на талии. Под этим прикосновением по коже ползут мурашки, а следом за ними Мага чувствует странную щекотку, растекающуюся по телу и вверх, и вниз — до кончиков волос и пальцев ног.       — Щекотно, — жалуется Мага в мягкие губы; чужое дыхание на лице становится теплым, и все тело тоже наливается жаром, становится плавким, густым и будто потерявшим твердую форму. — Что со мной?       — Тише, — просит Мира.       И Мага замолкает: просто впитывает прикосновения, осторожные и легкие, как ветер, и такие же всеобъемлющие и недостаточные. Мага чувствует руки Миры как перья, шелк или мех — как что-то, совершенно не похожее на человеческую кожу, холодное и теплое одновременно.       Мира гладит его бедра, скользит по ногам до самых колен, расталкивает их так широко, что тянет паховые связки, но Мага терпит, потому что знает: Мире нравится, когда он раскрыт для него во всех возможных смыслах, а боль скоро пройдёт, успокоится и забудется. С болью Мага на «ты».       Смазки нет, но к этому Мага тоже привыкший. Ему, в отличие от Миры, член достается или в казармах, или в собственном кабинете, или в стылой, обдуваемой всеми ветрами галерее, где Мира прогуливается по вечерам, а Мага читает письма, пытаясь продышать тревогу, гнев или растерянность. Ни в одном из этих мест почему-то никогда не находится ни геля, ни масла, ни какой-нибудь другой скользкой дряни, кроме слюны, так что сейчас он просто послушно принимает в рот длинные пальцы, наглаживающие изнутри так, что слюна становится густой и вязкой, и всю ее Мага сцеживает Мире в ладонь, едва заметно краснея шеей.       Между ними становится мокро и скользко, Мага расслабляется, становится совсем бескостным, стекает Мире на руки жаром и похотью, пока он медленно, мелко двигаясь вперед-назад, проталкивает внутрь головку.       Мага не знает, чьим богам сказать спасибо за то, что член у Миры теплый, поэтому на всякий случай благодарит и Аллаха, и Элгара, правда вместо «шокран» почему-то мысленно произносит «ма сераннас», и, сколько ни пытается, не может вспомнить ни одной строчки какого-нибудь ду’а, — только незнакомые эльфийские слова, сдержать которые внутри не получается.       — Мар сóлас энá мар дин, — произносит Мага не своим голосом: слишком глубоким, низким и нереальным, будто звенящим в воздухе вокруг. Хочет извиниться, что снова заговорил, но не может: раскрывает рот, шевелит языком, но звука не издает ни единого.       Мира входит до конца и, обняв Магу за бедра, начинает осторожно и медленно двигаться, глядя прямо в глаза.       — Говори со мной, — просит он.       И Мага говорит, сам не понимая, что: потому что слова эльфийские, а Мага знает только родной язык и общее наречие. В языке эльфов Мага способен узнать, может, пару десятков слов, связать которые в предложения он все равно не в силах, а диалог, который Мира ведет, очевидно, не с ним, пестрит такими фразами, которых он вовсе никогда не слышал.       Сердце колет обида, когда до Маги доходит, что Мира трахает его просто потому, что под рукой не оказалось другого тела, подходящего для разговора с духом. Будь рядом Ден, Мира наверняка выбрал бы его: он рос среди гор и температур пониже, чем Мага (может, потому и сам вышел невысоким), и духу этих гор подошел бы больше. Приходится напомнить себе, что Мага добровольно отдал свое тело в чужое пользование задолго до этого дня, и что его ревность и внезапно взыгравшая гордость тут абсолютно неуместны.       Тело, которое горит и плавится под Мирой вопреки всем этим мыслям, начинает трястись, и Мага понимает, что теперь контролировать не может даже собственное дыхание.       — Ма халáм, — хрипит он, и в глазах напротив видит странную смесь злости, отчаяния и обиды.       — Банáл нáдас, — выдыхает Мира и вжимается в Магу бедрами так сильно, что его протаскивает спиной по плащу, а в волосы набивается снег.       Мира делает еще несколько движений, и Мага кончает, проваливаясь в безжизненную темноту.