Так выпала карта

А вот и пятиэтажный. Александр хмурится; совесть бурлит сильнее, а сердце пытается оправдаться, что чувствовать ненависть к собственному дому только единожды, сегодня, — это нормально. Была бы возможность не возвращаться, была бы другая квартира или существовал бы друг, готовый без проблем приютить всего раз, на одну ночь, может, не так худо было б идти за «спину» здания по припорошенной снегом дорожке. Холод немилосердно дул на ссутулившиеся плечи, вторя вою мыслей. «Счастье, если накручиваю. Просто написал, поздравил, и на этом всё». Пока ноги тяжелели с каждым оставленным следом на белой претонкой перине, молодой человек вспоминал и хмурился до десяти складок на лбу. Мыслями он был не рядом с каменным исполинским бременем, а в той же аудитории университета, оставающейся душной, несмотря на приоткрытые створки. «Что на меня нашло? Даже телефон выкинул в окно, как только досмотрел до последней точки». Александр вынимает из кармана серо-голубого пальто смартфон, проверяет время и возможные уведомления. Всё остается изнывающе пустым и тихим. «Если бы не наша глупая идея пользоваться кнопочным, — устроить подобие тайной связи, словно мы шпионы или агенты спецразведки, — трата была бы печальнее, конечно. Больше раздражает, что я сорвал маску хладнокровности перед одногруппниками: потеря старого папиного телефона и небольшие траты на сообщения невелики по сравнению с нарушенным восприятием меня со стороны студенческих гадюк. Почему мне любят устраивать подарки-испытания каждый день рождения и ни в какой другой день? Сил нет». Парень невольно, но последовательно вспоминает реакцию однокурсницы, сидевшей рядом. Она впервые оставила рот открытым без единого звука, когда, взбешенный сообщением, он метнулся к окну и отправил в полет небольшой кирпичик, за ним прерывая сквозняк. Никто не понял, что и куда упало; не было ни стука, ни треска, ни еще одного слова, прерванного коротким выступлением, про странную работу какого-то из братьев, что никого и так не интересовало. «Напугал ее». Пристала же с вопросами, как очнулась от потрясения: «Чего ты?», «Что ты выбросил?», «С тобой все в порядке?». Ее курносый нос всегда хочет всё-всё знать, чтобы потом по проводу «сломанного телефона» передать другим. Потом сидит с ангельским личиком, притворяется, что и про его день рождения не знает (несомненно, удобно для обоих сторон), и другим будто бы не болтала, какие у Александра в противовес тошнотворной серьезности и грубой прямолинейности, отражающихся в черных-черных глазах, специфичные интересы. «Даже так не остановится: слишком ярко отреагировал, чтобы забылось. Понадумает себе, близко к правде. Но вытянет же, чтобы сплетня вышла интересной, сочной, пожелтеватей. Если успеет не исдохнуть от скуки или не изныться от жгучего интереса раньше времени…» — Чёрт. Парень резко остановился и громко вдохнул так, что в носу до слез защипало. Затем выпустил пар через широко открытый рот и взглянул на серое небо, затягивающееся оттенком грязного металла. Вечереет незаметно за облаками. Сегодня скоро закончится, осталось немного, но по ощущениям как век. — Нужно успокоиться, — произнес ровным голосом опустошенный, усталый и истерзанный самим собой Александр и вернулся в себя, в шум прибоя размышлений: — «Перестать себя накручивать и начать думать хладнокровно. Чего я боюсь? Увидеть его взгляд «верного» щенка? Просто увидеть…» Голова начинала гудеть. Тряхнув ей, парень ускорился. Если продолжит метаться, едва дойдет до подъезда. Лучше, конечно, пойти в противоположное направление и найти приют в любом на вкус месте, но душа или точно угомонится, или сорвётся, только если увидит подъездную дверь. «Лучше бы не писал. Какой идиот поздравляет с днём рождения того, с кем больше не общается? Или поманипулировать решил, растормошив незажившую рану, или у него мозгов так и не появилось за это время». Или он хочет всё вернуть. Скучает, вспоминает, мечтает, плачет, мечется, рвет волосы на висках оттого, что больше не видит, не слышит и не рядом. Каким бы честным, на первый взгляд, такое течение мыслей не было, Александр не мог воспринимать существование возможного намёка на неравнодушие. После исчезновения на несколько месяцев, после резко наступившего молчания, после такой глупой ссоры, положившей начало и оставшейся без ответа, даже пустячного оправдания, — после всего, что происходило продолжительное время и оставалось нетронутым в состоянии напряжения до сих пор, не может остаться даже входной скважины для каких-либо чувств. Тот, о ком думал Александр, казалось, плевать давно и далеко хотел. «Заяц пугливый, бегающий от ответственности, — продолжал причитать, кусал бледные губы до солоноватого привкуса парень, — или он, или я. Наши отношения не закончены и точкой с запятой не приостановлены. Никто из нас ничего так и не говорил после последнего раза. Он не делал шагов навстречу, и я, как камень, как всегда, стоял на месте. Будто отношений никогда не было: ни поцелуев и объятий, ни боли и слёз только между нами, ни близости и совместных утренних часов. Остался след разочарования, напряженной незаконченности. И из-за чего?» Парень замедляет нервный шаг. Чувство страха постепенно пропадает, затухается под давлением сомнений и рассуждений. Всё больше разгорается головная боль как перед началом лихорадки, но это никак не могло отвлечь от саможевания. Уход в себя неизбежен, как и остановка вплотную к бордюру, чтобы редким — почти не проходящим — посторонним не мешать на узкой тропке. Тёмные глаза смотрели на лежащие снежинки и постоянно цеплялись за белесые кончики чёлки, раздражающие навязчивостью не хуже внутренней болтовни. «Я не маленький мальчик: не школьник, не ребенок, не наивный дурак. Хотя с последним все же спорно, особенно сегодня… Не отвлекаться! Неужели он думал, что я ничего не понимаю? Нужно быть слепцом, — Александр проверяет воздушный носоупор, подшучивая над собой, и, соответственно, находит на лице только отчаянную и натянутую полуулыбку, — нужно быть слепцом, чтобы не понимать потерю интереса ко мне и выразительную отстранённость. Ещё тогда: говорю с ним — он смотрит, иногда, может, улыбается и большую часть времени молчит. А потом случилось начало конца. А раньше молчал и слушал я. Только ему было в радость много говорить — глаза светились и смешивались с улыбкой. Он говорил, что я стал единственным близким для него, что со мной был готов жить вместе, никуда не уезжая, несмотря на общественное осуждение; не знаю, учитывал ли он родных или нет, когда говорил подобные вещи. Наверное, нет. Как могло всё так резко поменяться?» Парень с тяжелым вздохом осматривается: вдруг его видят существа, способные разделить внутренние переживания или отвести их. Но сквозь неторопливо падающие крупицы снега его видят только деревья, берегущие тёмные ветви для весенней сирени. Высокие стволы сохраняют жизнь наперёд и мирно, но чутко посапывают до стабильного солнца, однако не откликаются под таким же темным и «мертвым» взглядом. Они предпочтут не встревать в человеческую природу, даже когда ветер попытается их расшевелить: не для запутанного человека они впитывают мудрость корнями со всех потаённых уголков. Ничего не поделаешь. Нет ни человека, ни дерева, ни животного — никого, кто мог бы дать совет. И эта подлая и неприятная тишина вынудила поскорее продолжить путь домой, окунуться в себя и усердно, незаметно развивать морщинки между бровями. Чем ближе к разрушению вздутого, вымышленного образа, вызывающего волнение, тем лучше. «Может, я сам что-то не увидел? Может, сказал случайно что-то обидное, но не заметил, как ранил? — становилось все хуже, тяжелее на душе. — Тогда понятно, если остыл ко мне и если бросил ссору в «спам». Почему у меня, у нас всё так сложно? Что начало, что недо-конец. Мы с ним каждый раз проходим через какой-то виртуозный идиотизм, будь то мои отношения с неадекватным мужчиной с манией величия или его неуверенность и психологические травмы. Как-то выбирались. А сейчас никак. Просто молчание, ступор, затор. И резкая вспышка-поздравление. Если он устал от меня, почему поздравил с днём рождения? Если хотел избавиться по-тихому, чего же не дожал? Слабак, совестливый трус или влюблённый дурак?» Александр обогнул дом и поднял голову, чуть задрав ее, хотя не было нужды: знакомый помпон на шапке виднелся у родного подъезда так же ярко и высоко, как звезда на новогодней ёлке. «Приехали…» — опасения оказались правдой, что, с одной стороны, удивительно, а с другой — хуже только может быть и предстоит, по-видимому. Парень остановился. К нему стоят спиной, не видят, и у него есть отличный шанс. Либо он убежит и спрячется в каком-нибудь закоулке, пока посетитель не решит возвратиться домой, либо же примет не гостеприимно, на пороге, но хоть как-то. Нормально поговорить издалека кажется сложным, невыносимым и безуспешным. «О чём мы поговорим? Поблагодарю, и разойдемся, как в море корабли. Он ведь выбрал жизнь без меня тогда…» Но что-то внутри думало иначе. Скорее всего, душа с сердцем, воспитанные вечерней игрой на пианино и чтением стихотворений от скуки перед сном, когда противилось смотреть новостные и культурные ленты Интернета, в которых неизбежно находился след виновника одних и тех же мыслей. Оттого ноги, движимые туманной надеждой, неуверенно поплелись по последним метрам вперед, к фигуре в смешной шапке. А перед глазами всплывала последняя ссора. Существовала бы она образно, смогла бы по поражению сравниться с рентгеновским излучением от сотни снимков груди на протяжении восьми часов ежедневно. Действовала бы как легкая лучевая болезнь: незаметно, но опасно, даже губительно. А все потому, что растянута молчанием. «Поднимет ли он последний разговор, или снова спрячется за ширмой из глупых и неуместных шуток? Сложно представить, чтобы он еще раз удивил меня, как в первые разы». Александр подошел на расстояние самого близкого выстрела из пистолета, выпрямился и почувствовал, будто перед ним развернулся не юноша повыше со спрятанными под румянцем веснушками, а небесный судья. От груди, придавленной болью, медленно потянулся след уходящей жизни. Но лицо было спокойным и бледным от цвета кожи, лишенной витамина, а не от беспокойства; брови не хмурились. Черные глаза, главная защита парня, никогда не подпускали к душе, постоянно отражали любые попытки узнать эмоциональную истину и сейчас смотрели бесстрастно, несмотря на слабость. — Что ты здесь стоишь? — спрашивает спокойным голосом, будто сейчас сердце не стремится разорвать теменную долю. Парень в шапке сразу улыбнулся. Не так искренне, как видел Александр. Было легко уловить легкое подрагивание мышц у уголков губ. Оттого пуще нарастала неловкость, и яркий подарочный пакет, крепко сжатый в руке, не был замечен сразу. — Тебя жду, конечно… «…конечно, Сашенька», — хотел первым, за гостя, закончить серьезный парень, но промолчал — такого конца в итоге ни от кого не последовало. — Вот как. Очевидно, почему. Ветер по-холодному дунул, взъерошил волосы Александра, а собеседника заставил спрятать замерзший нос в высокий воротник куртки и подшагнуть. «Теперь у меня только один близкий человек, зовущий меня сокращенно по-нормальному… Будь или не будь — делай же что-нибудь! Давай!». И струны неловкости оборвал шелест протянутого пакета. Вместе с ним улетучились возможные исходы события, предположения по поводу действий, слов и поступков. Александру ничего не оставалось, кроме как взять и сразу заглянуть внутрь сюрприза. Неприятное позади — внутри нет ничего дорогого, хотя, напротив, это еще один повод для волнения, если считать оценкой его значимости для человека. Такой знак, пусть портящий целый день, остается или отрадой, или утешительным призом. Вытащив какую-то голубую ткань и развернув ее, парень блеснул черными глазами. — Шарф? — удивился негромким, пошатнувшимся голосом именинник. Шарф с изображением ясного неба, да с пушистыми облачками. На фоне сероты, уныния и падающих белых хлопьев выходило очень приятно. Напоминало о скорой, уже одинокой весне. — Спасибо, Михаил… — на этот раз сухо не получилось, скорее, стервозно, потому что полное имя в русском варианте никогда между ними не использовалось. Вся внешняя защита, за исключением стойких глаз, едва не дрогнула: «От несчастного подарка — и на шею готов кинуться. Стыдное чувство — любовь». Смотря во внимательные глаза напротив, парень всё равно вспоминал последнюю ссору. Надо было так неосторожно обнаружить в фотоаппарате Миши снимки натуры. Не в учебной обстановке, а в повседневной, знакомо домашней. И даже не женской, которая определенно не интересовала незаурядного фотографа, а мужской. Аккуратной, статной, но не Александровской. Личность натурщика не интересовала. Больше вопросы: «Откуда они были там? Зачем впитались объективом? Для чего было нужно?» Это так глупо. Александр любил всё: и веснушки на плечах и груди, и туповатую улыбку, пытающуюся скрыть неуклюжесть или проказу, и вечно взъерошенные волосы — всё, что касается внешности. Особенно любил очередную деталь, понятную только им, — один из медовых глаз возлюбленный перекрывал голубой линзой, как отражение влияния Александра на его жизнь: как говорил, нежно-голубой цвет ассоциировался только с черноглазым, таким аксессуаром был всегда рядом и согревал. Александр также любил ветреность, но не ту, которая порождает неприятности, а сестру вдохновения; любил остринку ума, веселье и открытость, которую ему катастрофически не хватало внутри. При этом от других подобного не терпел. Был без ума от нежности длинных, неаккуратных смугловатых рук и преклонял голову, когда никто не видел, от ласковых слов, чтобы излишне не завышать самооценку возлюбленного чересчур частой улыбкой. Словом, любил Мишель. Было за что. Только уже не его Мишель — ничейного, или чужого, потому что этот прыткий заяц ничего не мог внятно ответить с тех самых пор и определить место каждого с его точки зрения. И это так глупо: всю любовь перечеркивать от непонятных фотографий. Но Александр, к чьему-либо непонятному сожалению, не был героем русских мелодрам, готовым простить измену для сохранности то ли невидимой девственности, то ли семьи, еще не построенной. Ему нельзя было просто взять и поддаться эмоциям за одну секунду их явления. И за это себя даже корил. Легче было бы, как думал он, если б правда был слепым, глухим и немым, а не просто серьезным, вдумчивым и злопамятным. «А может, ссора и не стоила полугодового молчания», — иногда проскальзывало хрупкой мышью в голове, но это такая же неправда, как-то, что любовь живет три года или меньше. «Надо просто забыть», — часто мешали спать мысли, но никуда не исчезали, как и повиснувшая в воздухе проблема. Мишель — первая любовь. И за пять лет, из которых не больше года Александр старался растоптать, унизить и оборвать её, она никуда не исчезла. — Ещё раз с днём рождения… — больно неуверенно ответил Миша после долгого молчания. «Он не напомнит… Сегодня это хорошо, лучше, чем ничего. Но завтра — конец наших отношений. Мне нужно делать первый шаг?» Черноглазый громко и разочарованно вздохнул. Он не помнил, сколько раз проявлял инициативу, было ли это постоянно или только один раз. В его характере, как и в думах, чёрт ногу сломит, чтобы хоть немного что-то понять. Со стороны он похож на бездушного, хотя на самом деле просто разучился плакать. — Это всё? — так мало на деле, но для Александра — большая смелость. «Пойми. Спроси. Объясни». — Саш… — Мишель чешет затылок, приподнимая шапку, и Александр понимает, что плохие новости только прибавляются, — Саш, я тебя поздравляю с днём рождения. Я не хочу портить твой день. Честно. Но это нужно сказать. И если раньше я не мог… Пока сбивчиво и нервно говорили, в белокурой голове пронеслось: «Интересно, по какой причине не мог?». Но ответа требовать бессмысленно, когда его никто так не хочет озвучивать. — …и после этого дня, видимо, тоже не смогу, то надо сказать сегодня и сейчас. Воцарилось молчание. По беспокойным, настоящим глазам Мишель было видно, как его захлестнуло волнение. Но Александр, продолжая сверлить, пожирать черным, словно копоть, взглядом, не желал останавливать хоть какую-то возможность правды. Напротив, он интенсивно думал: «Говори уже что-нибудь, сама честность. Скажи мне прямо в лицо, что разлюбил, что тебе заинтересоваться другим — раз плюнуть. И плевать, что среди нас двоих только у меня был первый и плачевный опыт, что это описание больше подходит, получается, мне, а не тебе. Просто признайся, что ты не любишь меня, прекрати томить и покончи со мной». Как же хотелось это сказать вслух, но студент, обученный терпению и выдержке, молчал. На секунду, конечно, проскользнула мысль сбежать домой, пока стояла пауза, но серьезный и бледный парень выбрал ожидание подходящего момента. Момент после официального расставания. — В общем, — откашлявшись, продолжил русый, — мать решила, что мне будет лучше во Франции. Потому отправляет к отцу, и я буду там, видимо, учиться в каком-нибудь престижном университете искусства, кино и подобное. Наверное. Не знаю, решила ли она так, потому что устала от меня вместе с отчимом, или действительно никуда исконное не деть даже спустя двадцать лет после обрусения. Но я не высказываюсь против. «Как ты мог бы быть против, если с детства мечтаешь попасть во Францию? — Александр все молчал да думал, не желая вспоминать совсем недавний голос неверия в такой исход. — Корни не обрываются, они как-то все равно свяжут тебя с родной землей. Даже если твоя мама по-настоящему влюбилась в русского и родила тебя в России, сбежав и отказавшись от первого мужчины и иностранной, поданной на прирожденной ложечке жизни так легко. Не удивляюсь, если идешь по протоптанной ею тропинке». Вспоминается отступник у Анны. И в целом этот день похож на один из ее печальных стихов, словно из-под руки вышел и был предначертан давно. — Мы это решили не сегодня, — смелее продолжал сжираемый взглядом Мишель. — Полмесяца назад. И уже через неделю я поеду. Вот. «Я что-то должен сказать? Похвалить, похлопать в ладоши или по плечу? Или накричать, удариться в ярость и кинуть его в чёрный сугроб?». Но с белых, как будто запорошенных, уст срывается вздох: — Рад за тебя. Я пойду. Идти Александру было только домой, как и было изначально. До двери оставалось пять шагов, но по ощущениям как сто. Не был бы он студентом, если бы продолжал стоять, застывши, или не смог бы преодолеть такое маленькое, но тяжелое расстояние. — Саша, я тебе позвоню! — настиг оклик Мишель, как только домофон позволил дернуть на себя ледяную дверь. — Не надо, — отозвался, ни на секунду не дрогнув, Александр. Он даже не обернулся. Он позволил себе отгородиться окончательно и наконец-то расслабить плечи, которые прикрыла от пронзительного взгляда захлопнувшаяся дверь. Вот и всё. Поднимаясь по лестнице, теребя в руках обертку подарка, Александр вернулся в себя. Снова вспоминал фотографии неприятного содержания вперемешку с приятными моментами из их отношений. Казалось бы, ровесники осудят и затравят, дедушка не поймет; бабушка бы разочаровалась; а отец, если вообще поинтересуется и узнает, откажется уже документально. Предвещал парень часто, что если закончатся отношения, то только против их воли. Выходит, что и правда, и ложь. Всё так легко обошлось, что не верится. Для человека, который бы хотел избежать социальное изгнание, который ставит выше не партнера, а признание обществом, это дар, это знак Судьбы, это благо. А для всем сердцем любящего, наоборот, смертельная тоска и боль. «Он ничего не сказал про нашу ссору. Пришел, будто бы не виделись всего день, а не полгода. Может, мои первые отношения были ужасны не из-за партнера, а из-за меня? Тогда понятно, почему все повторяется, хоть и мягче. Я просто ничему не научился. Если бы я был таким же открытым, если бы заводил друзей с легкостью полёта птицы, если бы мне было легче говорить вслух всё, что я думаю, может, сейчас бы смог остановить его, обнять и сказать, что соскучился. Если бы просто снял защиту и позволил бы посмотреть внутрь себя, куда никто не заглядывал, я бы повел себя легкомысленно и без выяснения отношений простил, но был бы счастлив. Мой двадцать третий день рождения не был бы поминками. И он был бы рядом, если бы только захотел. Интересно, о чем он думал, когда говорил мне про отъезд? Думал ли, что некрасиво врал, — если это было вранье, — про любовь? Предполагал ли, что я сам промолчу, как рыба, хотя надеялся, что посмею шагнуть два раза или больше? Ожидал ли что-то, не придя с голубой линзой и не назвав меня «Сашенька», сделал ль такие акценты намеренно?» С тяжелой головой парень зашел в квартиру, минуя тамбур, и резко, быстро разделся. Только сейчас он ощутил, как черная водолазка почти слилась с его спиной, как руки тряслись, и увидел, как вены вспухли и посинели еще больше, как каплями сходил растаявший на ворсе пальто снег, а по лбу — пот. Протащив бренное тело на кухню, Александр попытался горячей водой успокоиться. Но пока голова кипела и билась в волнении, ничего не выходило по желанию. «Дедушка сегодня в лото играет. Остается два часа. С натяжкой — три, смотря какие на этот раз старики. Есть время ещё подумать, пока окутывает тишина». Дрожа как осиновый лист, парень машинально нажал кнопку на чайнике, чтобы подогреть воды, и встал у окна. Он прижал руку к груди и, смотря на падающий снег, слушал свое сердце. Оно стучало медленно, но громко и больно. Оно заставляло глубже вздыхать и думать об Мишель, наверное, уже дошедшему благодаря длинным ногам к остановке. Оно было самым честным. «Я люблю его. Я хотел бы знать, почему он сделал фотографии чужого обнаженного мужчины. И не хотел бы, чтобы от такого рушились отношения, подобно карточному домику от легкого, единственного щелчка. Но почему он не хочет сам всё объяснять?» Не успел ледяной лоб прижаться к стеклу, как неведомая сила протащила едва державшегося на ногах к стулу. Он сел напротив пакета и снова вытащил подаренный шарф. Перебирая холодными пальцами стежки, Александр пытался найти в подарке ответ. Но ни записки, ни этикетки спустя минуту, после шороха вскипевшего чайника, не появилось. Со вздохом парень укрыл худую шею и сжал концы связанной вещицы. «Пахнет его домом. Значит, долго лежал. Или часто взаимодействовал с этим. Ну не мог же он сам такое связать?» А вдруг мог? И Александр все больше путался, метался и надеялся, что есть шанс. Крохотный, но шанс, и не все потеряно, не все кануло в бездну. «Сказал, что позвонит. Зачем? Хотел бы я знать… Я всё бы хотел знать, но сейчас, теперь, меня больше всего волнует, откуда он взял этот шарф». Опершись о стол, парень вскочил и метнулся в прихожую, к одиноко лежащему на стуле пальто. Порозовевшими руками Александр достает смартфон, по памяти набирает цифры, останавливаясь только на проверку номера, и звонит, рвано выдохнув. «Я его люблю. Ему можно увидеть меня жалким. Я разрешаю — никто, кроме меня, не может запретить мне признаться ему настоящим слабаком. Он не будет смеяться, не будет вынуждать меня избегать своих чувств, не будет заставлять работать над собой до изнеможения, чтобы я держал себя в руках и был больше, чем силач — бездушной машиной. Он же другой». — Эл, это я, — впервые за день голос прозвучал негромко и тепло, как скоро приходящая весна. Но дальше последовал ступор. Идея есть, как ее выражать понятия он не имел. С открытым ртом Александр вернулся на кухню, судорожно сжимая мобильник, по которому никогда не разговаривал с Мишель. И ведь не объяснить, почему так и куда делся персональный кнопочный кирпичик. — Это я… Автобус уже пришёл? Услышав «нет», Сашенька поджал губы и прихмурился, вырывая из головы шепот гордости. — Тогда вернись ко мне. Я заварю чай. Посидим. Услышав «хорошо», Сашенька не пожалел, что выкинул принципы, и едва ли не подпрыгнул, что ему, серьезной натуре, не свойственно. — Хорошо! — повторил он. — Я встречу. Отключив звонок, парень ринулся в прихожую, накинул на плечи пальто и, не снимая шарф, вылетел из квартиры, освободившись.