Часть 2
9 апреля 2024 г., 23:07
Питер Петрову отпускать, кажется, не собирался — погода стояла самая что ни на есть прогулочная, а потому было принято абсолютно спонтанное, но абсолютно понятное по своей сути, решение остаться в городе белых ночей ещё на пару дней, чтобы ощутить весь дух культурной столицы.
Лиза Невский проспект любила по нескольким причинам, в их число точно не входило большое количество людей, однако, входили прекрасные литые фонарные столбы, освещающие набережную, и уличные музыканты, что своими мелодиями заставляли сердце в груди трепетать, словно мотылёк в свете лампы.
Елизавете всегда нравилось слушать людей и их поющие сердца. Вот и сейчас женщина замерла рядом с трубачом, начавшим играть танго. Глаза тут же загорелись. Когда перед собой Лиза увидела крепкую мужскую руку, она просто-напросто не смогла удержаться — танец всегда был для неё одной из главных страстей в жизни. Незнакомец вёл уверенно, крепко прижимая хрупкое, словно хрустальное тело к себе, Лиза отдавалась этим ощущениям и этому танго с головой. Казалось, вокруг не существует ничего, кроме музыки и загадочного незнакомца, кружившего её в танце страсти…
***
Изосимова с той встречи на кладбище помрачнела ещё больше — проклятая бабочка из снов улетать не спешила, только теперь картинки с её порханием сменялись непрошенными воспоминаниями, в которых главными были тёплые чужие глаза. Ангелина просыпалась пару раз среди ночи и смотрела в потолок, чувствуя, как поднимает голову никуда не исчезнувшее раздражение. Теперь у него хотя бы появился вполне реальный объект, но так было даже сложнее — до незнакомки добраться было невозможно, а колдовка всё прокручивала в голове «ласковые» слова, которые ещё могла бы сказать. В один из дней, когда солнце, само от себя не ожидая, заливало Питер золотыми волнами, Ангелина возвращалась с погоста. На Смоленское кладбище она больше не ездила — в подсознании маячил призрак незнакомки, и встречаться ещё раз колдовка не горела желанием. Но на радость ведьмам в Петербурге и погостов было предостаточно, и вообще что ни улица — то собрание мертвецов. Настроение Изосимовой впервые за пару дней вернулось к хрупкому балансу — ритуал сработал, и теперь в её теле бурлили тёмные силы, наполняя энергией и привычным пружинистым напряжением. Поэтому Ангелина решила не уезжать сразу домой, а прогуляться по любимому городу. Невский как всегда кипел жизнью, врываясь в голову сотнями голосов. В этой какофонии Изосимова услышала зазывающую своей страстью трубу. Хорошую музыку колдовка стороной обойти не могла, хотя к инструментальному исполнению была в целом равнодушна. Рядом с мощными, прохладными колоннами вечно-спокойного Казанского собора собралась толпа, стоящая полукругом возле колоритного трубача. Ангелина подошла поближе и приготовилась слушать, но и тут настрой сбили. Периодически перекрывая музыканта, перед толпой двигалась в танце пара. Крепкий и импозантный мужчина прижимал к себе… незнакомку с кладбища! Изосимова моргнула и тряхнула головой, но видение не исчезло. Рыжеволосая, улыбаясь открыто и даже будто соблазняюще, держалась своей аккуратной ладонью за широкую мужскую. На ней не было платка, и ветер играл её волосами, подбрасывая их при каждом повороте ближе к солнцу, чтобы оно запуталось в них, напитало тёплую медь. Колдовка не могла отвести взгляд. Трубач играл танго, и энергия его музыки сливалась воедино с энергией танца, образуя волну, которая требовательным огнём опаляло грудную клетку Изосимовой. Ангелина сделала несколько шагов вперёд, выходя перед толпой, в безотчётном желании стать для незнакомки видимой. На кладбище от женщины исходила уверенная и тёплая энергия, прозрачно-голубоватая. Но сейчас она переливалась всеми оттенками алого, укутывала в жар. И колдовка на него откликалась — её собственный иссиня-чёрный дым приобретал оттенок бордового и шептал ей, что непременно нужно заполучить незнакомку себе, нужно согреться возле её огня. И вдруг в голову Ангелины пришла мысль, которая заставила её тихонько засмеяться — так, как она делала на «Битве», когда у всех присутствующих начинали трястись поджилки. Погреться у костра, значит? Что ж. Это можно. А потом его можно потушить. Тёмная энергия возликовала, стремясь упорными паучьими нитями в сторону танцующей женщины. Будто чувствуя спиной коснувшиеся её вибрации, Лиза оглянулась и с удивлением обнаружила позади себя те самые глаза, что так пылали злостью на кладбище, только теперь они выражали нечто совершенно иное — заинтересованность и, кажется, желание… Удивившись своим мыслям и собственному порыву, который она не успела осмыслить в секунду, Елизавета уже стояла перед знакомой колдовкой с волосами цвета ночи далеко не Петербургской. Петрова сама не понимала, что её так тянуло к этой странной женщине, нарушавшей все законы не только чистоты эзотерической, но и душевного равновесия Лизиного. Однако, рука была протянута и тут же подхвачена тёплой ладонью с длинными чёрными ногтями, которые так и норовили поцарапать, оставить след. Теперь тело Елизаветы было плотно прижато к женскому телу, к упругой и тёплой груди. Ангелина вела так, словно всю жизнь только и танцевала танго, лишь резкость и внутренний холод выдавали в ней ту самую женщину с кладбища. Когда музыка затихла, Лиза всё ещё стояла в объятиях Изосимовой, не в силах так быстро восстановить дыхание и выбраться из плена рук, опутавших её будто паутиной. Изосимовой понадобилось несколько секунд для того, чтобы собрать прерывающееся дыхание в единую линию. Порыв незнакомки поначалу её удивил, но не в привычках колдовки было показывать смущение, поэтому оставалось только уверенно вести женщину в танце. Ангелина чувствовала, как горит кожа от прикосновения чужих рук, как жарко в тесном соприкосновении тел. Изосимова всегда предпочитала напоказ ничего не выставлять, но их танец, на который смотрели десяток зевак, в этот раз не вызвал желания скрыться подальше. Он до сих пор бурлил в крови. Ангелина улыбнулась и слизнула с нижней губы прилипший жар. Наконец, она отошла на пару шагов от рыжеволосой. — Бесстрашная, — повторила сказанное на кладбище колдовка. — Как зовут-то тебя, милая? Ангелина понимала, что надо бы отойти подальше, но будто приварилась к месту, совершенно без стеснения пробегаясь глазами по напряжённому телу напротив. Нимало не смущаясь изучающего взгляда, Петрова отвела от лица упавшую рыжую прядь: — Елизавета меня зовут, Ангелина Юрьевна, — очаровательный румянец никак не хотел покидать щёки после танца. — Лиза, значит, — хмыкнула Ангелина. — Бедная Лиза. Изосимова улыбнулась и наконец-то почувствовала в себе силы сдвинуться с места. Но дальше отходить она не стала — румянец на щеках Лизы манил. Хотелось сделать что-нибудь, что заставит женщину покраснеть ещё больше. Но это уже не предназначалось для чужих глаз. Колдовка подошла к Лизе вплотную, положила руку на её талию и прижала к себе почти собственническим жестом. А потом, не оставляя между их телами места даже для порыва ветра, повела женщину подальше от толпы. Елизавета напряглась вся, натянулась, будто струна гитарная под руками умелого музыканта, но противиться Ангелининым чарам была абсолютно не в силах. Женщина излучала спокойствие и уверенность, будто знала, что будет в следующую секунду и управляла этим. Для Лизы же будущее казалось каким-то непонятным и эфемерным. Так не покориться ли, хотя бы временно, тому, кто может контролировать этот сумасшедший бег времени? Ангелина не знала, куда именно вела Лизу, но останавливаться не хотела. Дорогу прокладывала собственная сила, которой не важны были придуманные людьми маршруты. Она направлялась туда, куда хотела, а Изосимова подчинялась. Колдовка привычно повела по воздуху носом, повернув голову к Лизе. Лица коснулись рыжие пряди, Ангелина вдохнула поглубже. — Интересная ты девушка, Лиза. В чужие ритуалы лезешь, танго в центре города танцуешь. И ведаешь ведь, чувствую, что ведаешь. А вот страха не чувствую. Что ж, не страшно тебе в объятиях незнакомой колдовки идти? — Так ведь всех Господь ведёт, чего же мне тогда бояться? — Лиза привычно пожала плечами, — Да и вижу я только то, что позволено видеть, в лишнее не лезу, ритуалы не провожу. Так что бояться вас, Ангелина Юрьевна, я не могу, уж простите меня грешную. Вы ведь сами знаете, что я права была там, на кладбище, лишь для вида злитесь… Лиза Ангелину действительно не боялась, хоть и знала, на что способна эта женщина, особенно если её прогневать. Но ведь и злить Изосимову специально Елизавете было совершенно незачем. Так чего бы не пройтись, о ремесле разговаривая, в приятной компании… Ответ Лизы колдовке не понравился. И дело было даже не столько в том, что говорила женщина правду — тогда на кладбище Ангелина и правда переборщила. А в том, что Лиза была вымораживающе спокойна. Изосимова предпочитала, чтобы малознакомые люди её побаивались. А Лиза заводила свои праведные речи и продолжала идти, даже не пытаясь отодвинуться. Ангелина нахмурилась. Чёрная энергия требовала наконец-то что-нибудь сделать, а то своенравная бабочка скоро выпутается из паучьей ловушки. Изосимова резко остановилась и удержала Лизу на месте. А затем склонилась к её уху и прошептала: — Так ты и не с божьим человеком рядом идёшь. Стоит бояться, девонька, стоит. Губы почти касались ушной раковины. Ангелина напоследок опалила кожу тёмным смешком и чуть отодвинулась. Но руку с чужой талии не убрала — наоборот, сжала крепче, почти впиваясь ногтями. Лизу всю будто током ударило. Женщина казалась ей загадочной и безумно интересной, но этот бег по кругу немного начинал утомлять, именно поэтому Петрова спросила просто, без претензии: — А идём-то мы куда, бабонька? Куда глаза глядят или в какое-то конкретное место? Изосимова осмотрелась. Она жила не так далеко от того места, где они сейчас шли. Но вести Лизу в квартиру казалось странным. Впрочем… Ангелина прикусила губу и почувствовала, как внутри зашевелились, забегали восьмилапые хищники, начиная сплетать огромную паутину. Если уж ловить добычу, так сразу в логове. А если Лиза откажется, то колдовка своё всё равно получит — хоть вдоволь наестся чужого страха, который женщина непременно почувствует, прежде чем сбежать. Изосимова ухмыльнулась. — Да вот думаю, что мы всё по улицам да кладбищам шастаем. Можно ведь сесть спокойно, поговорить. Проповеди мне свои почитаешь, расскажешь, что ещё колдовка неправильно делает. Или Бог к ведьмам в гости ходить не велит? Лиза отчего-то звонко рассмеялась, и смех её, словно колокольный звон, уже собрался разогнать всю тьму, что Ангелина напустила своими запугиваниями: — Отчего бы и не сходить в гости… У вас, Ангелина Юрьевна, и чай травяной какой-нибудь вкусный, наверняка, найдётся, и к чаю что-нибудь. В который раз за день Елизавета поражалась сама себе. Могла ли она раньше пойти в гости к малознакомому человеку? Хотя, в байкерской юности много чего было. Ну так и она уже не та маленькая хрупкая девчонка в косухе, хотя голос всё такой же тонкий, а кудри по-прежнему на ветру развеваются. Чего зря мысли гонять, будь что будет…***
До квартиры колдовки они добрались сравнительно быстро. Ангелина пропустила Лизу вперёд, даже галантно подхватила лёгкую куртку, скинутую с хрупких плеч. А после закрыла дверь, отрезав все пути отступления. В своём логове Изосимова чувствовала себя увереннее. Бабочка всё равно уже в паутине, и колдовка её не выпустит до тех пор, пока не выпьет до конца. Изосимова бросила взгляд на притаившегося вверху дверного косяка паука и тихо рассмеялась себе под нос. А затем пригласила Лизу на кухню, кивнула на свободный стул у окна и отвернулась к кухонному гарнитуру, начиная искать в шкафчиках чай. Он у неё действительно был травяной и вкусный. Чуть оглянувшись через плечо на рассматривающую кухню Лизу, колдовка достала из закромов карельский бальзам. Спрашивать у гостьи, хочет ли она добавлять его в чай, Изосимова не стала. Её дом — её правила. Поэтому через пару минут перед Лизой стоял крепко заваренный чай, в котором тёмным сиропом растворялся высокоградусный бальзам. Изосимова открыла окно и закурила сигарету, решив не тратить время на трубку. Она будто каждым своим движением старалась противопоставить себя сияющей и правильной Лизе. Ангелина опустилась напротив женщины, выдохнула дым и сделала большой глоток своего чая, не особенно обращая внимание на то, что он ещё толком не успел остыть. — Какими судьбами в Питере, милая? Чувствую, что ты не отсюда. — Душа отдыха попросила, вот и решила, что нужно в любимую часовню съездить. А сама я московская, — Лизу сигаретный дым совсем не смущал. За годы своей жизни она встречала массу разных людей и совершала огромное количество разных поступков. Курить она начала в двадцать, потом бросить так и не смогла, поэтому с упоением вдыхала эти пары и щурилась, отхлёбывая чай с бальзамом — это вкус она точно ни с чем не спутает, ведь друзья-байкеры когда-то часто приносили нечто подобное на тусовки. Сейчас алкоголь совсем не напрягал, он расслаблял и окутывал сложившиеся обстоятельства какой-то приятной таинственностью. Лиза пила не спеша, делая маленькие глотки, и рассматривала тёмное помещение, кишащее клубками тёмной энергии — такое прямое столкновение с ней для Елизаветы было впервые. Ангелина свою тьму старательно направляла в сторону Лизы, с удовольствием замечая, как невидимый глазу, но ощущаемый кожей дым клубится за спиной женщины, окружает её с боков. Молчание на явно распознанный вкус бальзама Изосимову удивило, но колдовка решила на это внимания не обращать. Играть веселее вдвоём. Ангелина достала ещё одну сигарету и протянула Лизе, уловив её глубокие вдохи. Но зажигалку не предложила. — Будешь? Я не жадная. Что ты сидишь тут, носом, как собака, водишь. — Ну вы меня ещё с собакой Павлова не сравнивали, Ангелина Юрьевна. А от сигареты не откажусь, — никотиновая палочка оказалась зажата в зубах. Что ж, если Ангелина огня не предложила, значит нужно самой добыть. Лиза ведь не из стеснительных, поэтому лицо к лицу колдовки близко-близко подставляет, касаясь кончиком своей сигареты конца той, что губы Изосимовой держат. Серые чистые глаза встретились с болотными зелёными. Лиза не спешила возвращаться на место, лишь встала у подоконника, касаясь плеча сидящей Ангелины своим бедром. Ангелина усмехнулась, принимая небольшое поражение — она планировала сама потянуться к Лизе своей сигаретой и смутить женщину. Но, видимо, бабочка была не такой уж беззащитной. Изосимова откинулась головой на подоконник, открывая обзору шею и ключицы, которые виднелись из-под широкого ворота платья. Колдовка обхватила губами фильтр сигареты, а затем позволила дыму выходить произвольными завихрениями, чуть приоткрыв рот. Рука потянулась к чужим кудрям, рассыпанным по плечам. Со своего места дотянуться Ангелине было сложно, но она зацепила ногтями пару рыжих искорок. Из-за движения свободное платье чуть сползло с одной стороны, открывая часть покатого плеча и лямку чёрного белья. — Говорят, что рыжие Дьяволу служат. Как думаешь, Лизавета? — Я так не думаю. Сами ведь знаете, кому я служу, так к чему эти стереотипы? — серые глаза смотрели насмешливо, а тонкие пальцы коснулись перстня на протянутой Ангелининой руке. — Про ведающих люди разное говорят: что души их из камня сделаны, да что руки всегда холодные, но ведь врут же. Лиза свои пальцы с Ангелиниными не переплетает, лишь легко проходится по ладони, а потом к уху Изосимовскому, что над плечом оголённым, наклоняется: — Люди вообще много говорят того, о чём не знают совсем. Вас вот все светлой считают, но ведь это не так… Колдовка выдыхает смешок где-то совсем рядом с чужими губами. Ангелина запускает руку в медные волосы и чуть оттягивает назад, чтобы Лиза отодвинулась. А затем пальцами проводит по изящной шее и останавливается между ключицами, обжигая прикосновением кожу. — А я людей не просила себя белилами красить. Пусть считают. Души, говоришь, из камня сделаны? Не так уж и плохо, коли так. А твоя, Лиза, душа тоже каменная? Ангелина чуть поджимает пальцы, ногтями цепляя тонкую ткань чужой рубашки. Движение такое, будто пантера собирается вонзиться в плоть добычи, но забавы ради тянет. Лиза руки Ангелининой не убирает, лишь глубоко вздыхает и глаза в глаза пристально смотрит. Голова кружится начинает то ли от дыма сигаретного, то ли от бальзама карельского, то ли от прикосновений жгучих и глаз ведьминских, где отражается целый неизведанный мир. Вслед за головой перестают слушаться и ноги — в них появляется какая-то непонятная слабость. И Лизе бы схватиться за что-то, да нет ничего под рукою… Колени Изосимовой оказываются какими-то до неприличия мягкими. Лизавета и сама не понимает, как оказывается на руках у Ангелины, но ощущается это обстоятельство до безумия правильно. Колдовка улыбается хитро и обезоруживающе. Хотя, впрочем, оружия у Лизы и не было. Ангелина тушит свою сигарету и забирает из ослабевших пальцев женщины тлеющий окурок. Смотрит на Лизу несколько секунд, растягивая плотное время, собирая в груди жар. А затем в одно мгновение обрушивается на шею рыжеволосой поцелуями-укусами. Паутина оплетает их обеих, приклеивает друг к другу. Колдовка крепко держит Лизу под лопатками одной рукой, а второй задирает рубашку и царапает прохладную кожу. Нежной она быть не привыкла, да и разве заботятся о своих жертвах хищники? Поэтому Ангелина кусает выступающую ключицу, наслаждаясь тихим шипением. — Душа не знаю, а сердце точно не каменное. Бьётся, трепыхается, — шепчет Ангелина в губы Лизе и целует, не дожидаясь ответа. Её губы жёсткие и властные, не щадящие и не дающие сделать даже вдох. Изосимова отстраняется только тогда, когда самой дышать уже становится нечем. В лёгких — раскалённая лава. Она растекается дальше, заполоняет собой тело, делает ладони обжигающими. И Ангелина жжёт прикосновениями Лизу, сжимая пальцы на мягкой груди. Колдовке нравится вес чужого тела на своих коленях, но такое положение её очень ограничивает. А вот быть скованной Изосимовой не нравится совсем. Поэтому она обхватывает Лизу двумя руками и приподнимается, сразу же усаживая женщину на стол. И целует-целует-целует, выпивая каждый вздох, заменяя его раскалённым воздухом. Колдовка проворно избавляет Лизу от рубашки и расстёгивает брюки. Губы жалят уже оголённые плечи, зубы оставляют следы на груди, а пальцами Ангелина щекочет низ живота. Слух Изосимовой обострён до предела, и каждый выдох, каждый тихий стон превращаются в громовые раскаты, которые подстёгивают тёмную энергию. Она настолько сильна сейчас, что почти сочится сквозь глаза колдовки, сейчас похожие цветом на ночной ельник — почти неразбавленная чернота с едва заметными зелёными вкрапинками. От брюк Ангелина избавляет Лизу тоже быстро. Она двигает её, как куклу, легко приподнимая в нужные моменты. Тратить время на то, чтобы снять одежду полностью, Ангелина не хочет. Поэтому брюки вместе с бельём болтаются на щиколотках Лизы, а колдовка уже трогает её везде. — Надо же, вот тебе и хорошая девочка, — хрипло смеётся Ангелина, ощущая на пальцах чужое желание. И больше не заставляет ждать ни себя, ни Лизу — входит чуть грубовато, но не так, как хотелось бы, смягчая толчок только из-за длинных ногтей. Причинять такую уж сильную боль рыжеволосой не хочется. И, больше не говоря ни слова, а только впиваясь губами то в чужие губы, то в чувствительную кожу на груди, Ангелина начинает размеренные движения. Лиза на движение каждое откликается всеми силами телесными. Всё отдаёт вздохами да стонами. На пальцы чужие сама насаживается, плечи чужие голые короткими ногтями своими царапая. Лиза губы чужие ловит так, будто вся живительная влага мира в них собрана. Лиза, кажется, впервые кричит так громко, себя отпуская и не думая о соседях за стенкой. Елизавета вообще думать сейчас не способна, когда руки колдовки везде, где ощущать их так нужно и так хочется. Лиза руки свои к чужой шее тянет, кислород перекрывая, и наслаждается тем, как зрачки кошачьи радужку заполняют и сливаются цветом с душой Ангелининой. Лиза укусы, что позволяет себе оставить, зализывает старательно — не привыкла она после себя что-то неубранным оставлять: ни в работе, ни в близости. Лизавета на секунду лишь останавливается, чтобы колдовку за мочку уха укусить, и, пользуясь моментом, шепчет: — А хорошие девочки потому и хорошие, что всё хорошо делают. — Даже ведут себя плохо? — смеётся в губы Лизы Ангелина, а затем больно шлёпает её по бедру. Колдовка видит, что Лиза еще что-то хочет сказать, судорожно набирает воздух между стонами, но Изосимова решает, что с неё хватит болтовни. Поэтому чуть сгибает пальцы внутри, выбивая ещё один вскрик. А после говорит упавшим на пару тонов голосом: — Не утомляй язык, милая. Он тебе для другого понадобится. И увеличивает темп. Чувствует, как смялось и растянулось платье, ощущает слегка горящие царапинки от чужих ногтей на плечах, видит, как Лиза выгибается ей навстречу, то запрокидывает голову, то тянется к её губам. Напряжение в женщине скоро лопнет, разольётся по кухне исступлённым удовольствием. Ангелина делает ещё несколько толчков и с удовольствием слушает, как трещит по швам пространство от финального стона. Лиза сидит перед ней, откинувшись на руки, раскрасневшаяся, тяжело дышит и подрагивает всем телом. Изосимова аккуратно вынимает пальцы и проводит ими где-то совсем рядом с губами женщины. А потом целует вновь, прижимая чужое тело к себе. Лиза дрожит мелко, в себя прийти пытаясь. Осознать пытается, что сделала только что колдовка эта. Но думать не хочется совершенно, хочется долг вернуть, всё, что в душе за это время накопилось, выплеснуть в действиях по отношению к Изосимовой. Перечить себе — последнее дело, а потому Лиза руками по телу Ангелининому спускается осторожно, на колени перед женщиной опускаясь, Изосимову на стул принуждая опуститься. Эти глаза, нежности и желания полные, по телу Ангелины скользят снизу вверх, а за ними и руки следуют, тонкой кожи касаются, колени кругами обводят, платье длинное задирая немыслимо, бельё Ангелинино, влажное насквозь, стягивают ловко. Лизе видеть хочется, как смотрит на неё колдовка, но в голове есть задача, и отклоняться от неё рыжая совсем не собирается. Лиза ноги женщины в стороны аккуратно разводит, со стула Изосимову чуть стягивая, и под подолом платья чёрного скрывается совсем скоро, желая Ангелине, что, кажется, поскуливать начала от ожидания, дать то, чего ей так хочется. Лиза доказать колдовке хочет, что языком работать умеет лучше, чем Изосимова о том думает, а потому к складкам влажным припадает незамедлительно, узоры космические выписывая, формы меняет, то втягия, то широко и размашисто вылизывая. Лизавета вся синоним нежности во плоти, но Ангелинины стоны, кажется, рукой закушенной сдерживаемые, распаляют даже её. Изосимовой невыносимо жарко. Стянуть с себя хочется не только платье, но и кожу, мышцы, чтобы чувствовать прикосновения Лизы сразу нервными окончаниями. Ангелина хочет смотреть на эту хорошую, старательную девочку, которая сейчас уничтожает её железное самообладание. Колдовка одним рывком снимает платье и откидывает его куда-то, тут же жадно впиваясь взглядом в рыжую макушку. И больше смотреть она ни на что не хочет. Снова поднести руку ко рту не успевает, поэтому вибрирующий в груди стон беспрепятственно вылетает наружу, и Ангелине даже немного неловко за его громкость. Но смущение колдовка всегда прячет за агрессией, а потому грубо вплетает пальцы в волосы Лизы и притягивает её голову ещё ближе. Изосимовой всегда всего мало. Поэтому она ненадолго отпускает рыжие пряди, в секунду расстёгивает свой бюстгальтер и опускает одну руку на грудь, сжимая сильно и больно. А вторую возвращает в волосы Лизы и хватает их в кулак. Теперь сдерживаться невозможно совсем — остановить стоны Ангелины не способна никакая сила: ни земная, ни сверхъестественная. Лизе останавливать это всё не хочется совсем, она наслаждается каждым звуком, будто это самая прекрасная музыка. Лиза пальцы в ход пускает, вводя осторожно и медленно так, что, кажется, у обеих звёзды в глазах от ощущений этих. Петрова оторваться от Ангелины не считает возможным, особенно сейчас, когда всё сосредоточено на мерных медленных и глубоких движениях рук, встречающихся с языком там, где жерло вулкана кажется всего лишь озером с прохладной водой. Ангелина только кажется, на самом деле, терпеливой и железной. Но на деле внутреннее пламя пожирает её быстрее, чем многие думают. Только обычно она умеет сдерживаться, заталкивать подальше любые чувства. Но сейчас всё это ни к чему. Ей настолько хочется уже выпустить скопившийся жар, что как только она чувствует медленные толчки, сразу понимает, что долго не протянет. И стонет гортанно, громко, откидывая голову на подоконник, ударяясь затылком. Всё началось почти так же, только теперь слабость во всём теле чувствует не Лиза, а Ангелина. Да и тепло рыжеволосой теперь не ограничивается только плечом, оно окутывает всё тело Изосимовой. В голове проносятся картинки, совсем недавние, будто прошла секунда — лицо Лизы рядом с её, шёпот тонкого голоса. Потом Лиза на столе, с бешено бьющимся сердцем. И наконец Лиза на коленях, прямо между разведёнными в сторону коленями. Ангелина прикрывает глаза и сжимается вся, напоследок ещё раз дёрнув рыжие волосы, а потом безвольной плетью опускает руку. Лиза смотрит на уставшую, но такую чертовски довольную Ангелину, словно на божество, и двигаться не хочется совершенно. Хочется лишь смотреть. Но время летит просто неумолимо, заставляя Петрову подняться на ноги и одежду свою найти. Бельё надевать смысла никакого не имеет, а потому оно отправляется прямиком в сумку. Рубашка соски возбуждённые прикрыть не в силах совсем, но у Лизы и задачи такой не было. Она к Ангелине, всё ещё млеющей, подходит, в висок целует осторожно. Изосимова за сборами Лизы наблюдает сквозь полуприкрытые веки. Сейчас, если совсем честно, хочется только завернуться в одеяло и спать, но колдовке доказанного действиями грехопадения не хватает. Поэтому она хватает за руку Лизу, когда та отходит от неё после поцелуя в висок. Ангелина чувствует себя победительницей, но хочет, чтобы и женщина это признала. Изосимова своей наготы не стесняется, встаёт, отпускает руку остановившейся Лизы и находит на подоконнике сигареты. Закуривает и сквозь дым смотрит на рыжую. — Ну что, девонька, с тобой ещё твой Бог? И, не дожидаясь ответа, смеётся колючим смехом. Ангелина убеждена, что сейчас в глазах Лизы появится осознание, замечется в груди яростное сожаление. А Изосимова будет стоять и наблюдать, как в паутине остаётся только шкурка обессиленного насекомого. Лиза же, вопреки всем ожиданиям, лишь поводит бровью и забавно морщит нос при улыбке: — Бог есть любовь, а любовь, Ангелина Юрьевна, чтоб вы знали, разная бывает. И, если созданы мы такими, значит так должно быть. Я святой себя никогда не называла, так что крыльев у меня давно нет — подрезать их не получится! Ответ Лизы всю браваду сбивает одним метким ударом. До этого вальяжно стоявшая Ангелина в один миг собирается, складывает руки на груди и затягивается глубже. Так любимая ею паутина вдруг липкими нитями окутывает её саму. На ум приходит «Акела промахнулся». Изосимова кривит губы в сухой усмешке, пытаясь ещё казаться уверенной, а не сбитой с толку. Но серые глаза напротив смеются. — Спасибо за вкусный чай, Ангелина Юрьевна, и за угощение, — шепчет Лизавета в самые губы перед коротким поцелуем, а уже в следующую секунду рыжие кудри исчезают в дверном проёме. Лиза в доме колдовки оставляет море эмоций и небольшой клочок бумаги с номером телефона…
