Опиум

      Наверное, единственное, чего Дон совершенно искренне, но тем не менее все ещё обоснованно боялся в жизни — так это своей смерти. И нет, не потому, что он боялся смерть как явление в принципе — в конце концов, она была неизбежна, нещадна и садистически правильна в своей безразборчивости и немилосердности. Он остерегался её лишь потому что знал, к каким последствиям в дальнейшем приведёт его гибель, а главное — куда она, дав резвую, но совершенно неотрезвляющую пощёчину, заведёт его братьев. Сплошная разруха из груды металла и мусора, выглядящие пустыми и заброшенными дома, в которых жизнь ютилась лишь из-за врождённого желания существовать, нечеловеческие условия в бывшем когда-то благоустроенным городе, свободный, незатихающий огонь на улицах, грязь, копоть, кровь и смрад; жалкая могилка отца и искалеченные как морально, так и физически братья, вмиг невообразимо постаревшие и выцветшие душою — мир, управляемый Шреддером, малодушным и жестоким тираном, нелюдем в буквальном смысле и кровожадным палачом, был настолько мерзок внешне и гнилостен изнутри, что Дон, вырвавшись из кошмара вполне возможного по теории вероятности будущего, поклялся себе не умирать — ни за что, но не никогда, просто потому что иначе слова звучали бы излишне утопично и нереализуемо. И Дон исполнил: он со всей аккуратностью и внимательностью, переходящей в поведение хронического ипохондрика, выжил, и даже пережил тот возраст, в котором, по нехитрым расчётам, он погиб в будущем, на этот раз оставшись со своей семьёй в полном здравии. Что ещё лучше, план «выжить» в некотором смысле был даже перевыполнен: Шреддер был сослан на бессрочную каторгу изучения всех девяти кругов Ада — пускай Дон и не верит в существование чего-то подобного, он всё же надеется, что лично для Шреддера похожее место обязательно создадут. Дочурка его — не без помощи: после будущего, в котором она всё-таки смогла убить его братьев, Дон, до этого сохранявший нечто на подобие внешнего нейтралитета, почувствовал к ней особую неприязнь — отправилась вслед за своим Мастером. Сам клан довольно быстро раскололся на отдельные кусочки и за несколько лет игр в «салочки» оказался окончательно перебит. И, честно, Дон был действительно счастлив: основная проблема была повержена, да и для победы над ней они обошлись сравнительно малой кровью — да, шрамы уже не заживут, и трещины в костях останутся, давая о себе знать в старости, но по сравнению с самим наличием жизни это было такой мелочью, что, когда неугомонный в своём пессимизме, негативизме и ворчливости Раф попробовал заикнуться на тему кривого и непривлекательного шрама вдоль всей своей руки, Дон без сожалений и даже с некоторым внутренним удовлетворением впервые в жизни отвесил ему подзатыльник. Он жив, его семья жива, его друзья живы — и пускай он никогда не говорил этого вслух, но он был действительно счастлив знать, что будущее — то мрачное, гнилое будущее, приносящее только горе и несчастье — не произойдёт. И пускай он был треклятым фаталистом, пессимистом и чистым флегматиком по натуре, ему просто было спокойно знать, что его братья — с их-то опасным образом жизни, несовместимым с самой концепцией долгожительства — остались вместе: семьёй, к которой Дон привык и которую в глубине души не хотел ни терять, ни покидать даже по причине гибели. И они действительно остались теми, кем являлись — и Дон наконец вздохнул в облегчением. Потому что им всем было уже больше двадцати пяти, они оставались семьёй, они были здоровы; у них больше не было серьёзных врагов — и на этом будущему стоило прекратить игру в покалечивание судеб. А потом произошло это. _____       — Ещё. Он произносит лишь это слово, хотя в молчании — вдруг наступающим после этой короткой, но режущей слух фразы — всегда скрывается целое море других невысказанных слов. Нет, Дон знает, что брат говорит «Ещё» не потому, что ему нравится это слово; не потому, что приказывает или пытается заставить; не потому, что ему лень произносить остальную часть предложения, состоящую ещё минимум из трёх слов. Он просто искренне устал. И Дон не знает, как ему помочь. Он молча встаёт, подходит к металлическому холодному шкафу с медикаментами и достаёт из него небольшую баночку. Брат уже больше по привычке, чем осознанно, протягивает Дону длинную, с прямым муншдтуком, сделанную из дерева, уже довольно потёртую временем, но тем не менее крайне неплохо сохранившуюся курительную трубку. Дон уже давно перестал удивляться именно этому выбору, кажущемуся для самой личности брата абсолютно чуждым, разящим чем-то непривычным и даже неправильным. В конце концов, и брат уже — другой. Теперь ему подобный атрибут вполне подходит. Признавать это оказывается так же болезнезненно, как и в целом думать об этом. Дон открывает крышку — содержимое баночки представлет собой тёмно-коричневую неровную крошку средних размеров, на внешний вид совершенно обычную и неприглядную. Он аккуратно засыпает её в табачную камеру трубки — и неспешно, без особого энтузиазма возвращает трубку владельцу. Майк с молчаливой благодарностью забирает вещицу и, чуть дёргано выуживая из-за пазухи зажигалку — некрасивую, потёртую, красного цвета с цветками белого колокольчика на корпусе — подносит пламя к низу трубки, чтобы нагреть содержимое. Дон убирает баночку на место и запирает шкаф на ключ — Майк, размеренно обойдя стол и прилегающую к нему аппаратуру, направляется к дивану и аккуратно, словно боясь повредить что-то — в себе или в диване? — ложится на него, чуть запрокидывая голову на подушки. В трубке начинает медленно образовываться дым — Майк зажимает её зубами и негромко, протяжно вздыхает. Дон молча наблюдает за его нерасторопными, медленными движениями и боится отвести взгляд. Как будто если он отвернётся, ситуация вмиг станет хуже. Ещё хуже. — Маска, — Дона чуть встряхивает от тихого, немного хриплого голоса брата. Дон отворачивается, идёт к столу, открывает один из ящиков и достаёт респиратор, по-детски упрямо называемый братом «маской». — Ты как будто тоже хочешь надышаться этой дряни, — в голосе Майка нет ни задорного дразнящего огонька, ни шутки. Лишь усталость. Дону самому хочется закурить от бессилия. — Нет, — отвечает он. Майк никак не реагирует — наверное, потому что слышит, что брат лжёт. — Доза пока вполне терпимая, так что нет необходимости бежать за респиратором сразу, как…- — Так почему бы тогда не увеличить? Майк чуть прикрывает глаза — Дону хочется провалиться сквозь землю куда-нибудь, где царит полная и красивая утопия и где души не мучаются и не мучают других. — Нельзя, Майк, ты же знаешь, — ему не хочется вновь объяснять причину. — «Маски» не выдержат? Ему придётся вновь объяснять причину. — Ты не выдержишь. Я не хочу, чтобы ты умер от передозировки. Никто из них не хочет — Дон делает несколько бесшумных шагов по направлению к дивану, но останавливается прежде, чем внезапный, истерически испуганный порыв успевает затуманить его рассудок настолько, чтобы он подошёл ближе. Заставить себя двигаться вперёд уже не получается. Он сохраняет дистанцию. Душевную и физическую. Снова. Всегда. От давнешних привычек даже под страхом потери оказывается тяжело избавиться. Дон возвращается на прежнее место и после непозволительно долгой паузы, вызванной нервным замешательством, наконец интересуется. — Сильно болит? Ему кажется, что в его голосе мало сочувствия — Майк, впрочем, не обращает на это никакого внимания: его закрытые веки беспокойно дёргаются, медленно открываясь и наконец показывая безразличные глаза, всё необратимее переходящие из голубого в серый. Майк делает некоторую паузу — скорее вынужденную, чем нарочную. — Да, — наконец отвечает он. — Да, — повторяет, будто утверждение до этого не имело того значения, которое в него вкладывалось. Майк поворачивает голову в сторону брата — Дон чувствует его взгляд на своём респираторе уже вжившимися в бездушную ткань нервными окончаниями. Конечно же, брата серьёзно волнуют эти оснащённые фильтрующим элементом маски. Было бы странно, если бы он попросту закрыл глаза на их существование или сделал вид, что они всегда были неотъемлемым элементом их жизни. Странно, но определённо проще. Не для Майка — для остальных. И отец, и братья, и друзья — все до единого приняли обоюдное и абсолютно свободное решение о том, что ношение респираторов — меньшее из зол, что случалось — и ещё может случиться — в их жизни. И никто не сказал ни единого грубого слова на этот счёт, не посмел раздражённо закатить глаза или даже допустить злой, недовольной мысли: «А почему это я должен…». Все приняли их наличие как само собой разумеющееся, необходимое. Кроме самого Майка. Он был и оставался единственным, кто почти по-детски упрямо, с плохо скрываемым раздражением и необъяснимым для окружающих страхом смотрел на респираторы, на трубку, на поломанную крошку и, кажется, испытывал совершенно искреннюю ненависть — то ли к братьям, то ли к себе, то ли к судьбе. А ненавидеть — до истерической, но абсолютно непритворной дрожи в руках — было за что: судьбу — за минное поле под ногами без возможности выбраться целым хотя бы частично; себя — за слабость и создание абсолютно нерешаемой в условиях канализации проблемы; братьев — за полное неумение скрывать сострадание и жалость. И Дон под всеми пунктами «ненависти» Майка готов расписаться собственной кровью, кроме, пожалуй, одного места: самого Майка во всём этом приключившемся дерьме винить явно не получается. Но да, судьба всё ещё — последняя сука. Дон больше никогда и ни за что не прекратит так считать. Но да, он и братья всё ещё — круглые идиоты, которые так и не смогли догадаться, что для Майка респираторы — это вечное напоминание о том, что больной тут он. И только он. Что защищаются, выстраивают никудышные стены, чтобы хоть как-то загладить, подавить внутри нарастающую боль от неизбежной, надвигающейся потери — всё, всё, всё от него. Дону малодушно хочется, чтобы все построенные мозгом стены вдруг стали материальными и закрыли хотя бы его самого. Потому что судьба — сволочь, которая подкидывает кота в мешке. Потому что судьба не терпит и не молчит, когда прописанный ею сценарий идёт не по плану. Потому что она просто меняет ход истории, но оставляет смысл — она оставляет конец не в изначальном виде, но в его сути. В отвратительной сути с таким же отвратительным концом. Дон пересекается взглядом с братом — тот выдыхает облако дыма и прикрывает глаза. Рак лечится — но не в случае Майка. Не в случае, когда скоро будет просто не ясно, что из содержимого черепа — головной мозг, а что — злокачественная опухоль. Не в случае, когда боль — Дону даже страшно представлять, какая она — является единственным спутником с полуночи до полуночи и семь дней в неделю за неделями, уже сложившимися в долгие месяцы, которые переросли в год. Не в случае, когда единственный исход — это неминуемая смерть. И не от старости. И раньше положенного. Судьба, правда, сама задаёт рамки этого «положенного», а значит… — Отрави меня. Дона мгновенно пробирает холодный озноб — он уверен, что ему не послышалось. — Что?.. — Отрави, — Майк делает паузу: его глаза затуманены, и мозг, казалось бы, вслед за всем телом тоже должен был пропитаться ядовитым, но спасительным дымом опиума, однако речь брата, несмотря на сонный, вымученный голос, кажется на удивление ясной и осознанной, — меня. — Ми… Майк! — Дону хочется со всей злостью, копившейся в нём многие годы, выкрикнуть полное имя брата, тем самым сразу дав понять, что он думает обо всей этой теме, и что обсуждать её он в принципе не собирается; ему хочется ударить по столу и злиться, злиться, злиться, бушевать, швырять, растоптать чёртов опиум, перевернуть стол, а вместе с ним и время и умереть самому ещё в девятнадцать, позволить Шреддеру — гори он в Преисподней — захватить трон, разрушить семью своей гибелью, и всё это лишь для того, чтобы сейчас не видеть как умирает кто-то другой — потому что он всегда был слишком слаб и по-настоящему раним для подобного зрелища. Но Дон не может злиться: не может кричать, ругаться, обвинять — не может. Не обессиленного Майка. Только не его. — Я не могу, Майк, — он тяжело вдыхает, будто вымученно старается ухватить респиратором внезапно исчезнувший из атмосферы кислород. Он делает паузу и наконец берёт себя в руки — он должен объяснить брату, что это будет верхом негуманности с его стороны. — Если я отравлю тебя, то умирать ты будешь болезненно: любая передозировка — это смерть от асфиксии, ты будешь мучиться. Майк издаёт короткое, тихое и чуть сдавленное мычание: он выпускает изо рта тонкую струю дыма — последнее слово смешит его до непрекращающейся головной боли. Фраза «Это во-первых» так и остаётся где-то на корне языка, проваливаясь в желудок и постепенно начиная перевариваться желудочным соком. «Во-вторых» Дон никогда не выскажет — потому что и дураку понятно, что после такого он смотреть в глаза оставшимся братьям больше не сможет. «В-третьих» он намеренно скроет, потому что Майк скорее посчитает, что маска сломалась, и брат всё-таки надышался наркотика, чем поверит в то, что со смертью одного из них начнётся апокалипсис — до смешного комиксный, но от этого даже более страшный. Поэтому Дон озвучивает лишь «Во-первых» — и Майк всё же понимает его отказ как-то по-своему, не в полной мере осознавая — да и насколько глубоко может мыслить разум под опиумом? — всех граней в чужих словах. — Это не будет больнее сегодняшнего дня, — меланхолично подмечает Майк, и Дону всё же хочется думать, что Майку просто лень произносить слова по типу «Я думаю» или «Наверное» и его слова — это не грубая и краткая констатация факта, а лишь предположение, высказанное таким неудачным способом. — Но всё же отрави. Следов не останется. «На твоём теле не останется, а я потом даже кислотой не отмоюсь», — думает Дон и лишь тяжело вздыхает, прежде чем начать говорить. — Это не шутки. В смерти от отравления нет ничего простого: ты будешь умирать не только долго и болезненно, но и громко. Он ненадолго замолкает, обдумывая последующую фразу. — Тебя услышат и в любом случае попытаются спасти, — наконец продолжает он, и, Дон уверен, сказанный им факт брата абсолютно не радует. Майк некоторое время молчит, лежит с полуприкрытыми веками, делая глубокие затяжки — и Дона на мгновение посещает мысль о том, что брат задремал, и неприятный, грязный и болезненный разговор наконец окончен. Но Майк вновь, не открывая глаз, вдруг начинает говорить — и весь голос его звучит как-то совсем тихо, забито и хрипло: — Тогда убей так, чтобы мне уже не смогли помочь. И Дону хочется взвыть и начать биться головой об стену только лишь потому, что мозг услужливо, абсолютно бессердечно и жестоко по отношению к самому себе уже подбирает несколько способов, как и чем это осуществить. — Почему ты просишь об этом меня? — Дон не говорит, уже практически выдирает из себя слова — лишь бы говорить хоть что-то, лишь бы сдержать смех на грани истерики и лишь бы не разреветься прямо здесь и сейчас от всей безвыходности их ситуации. Последнее кажется не таким уж и плохим вариантом, когда Дон всё-таки слышит ответ, который меняет всё его восприятие градусов так на двести десять, и направление ветра с восточного сменяется на северо-западное — и кажется, будто в канализации становится холоднее. — Потому что ты — циник. Для тебя это не будет проблемой. Майк даже не меняется в лице — он полностью уверен в своих словах, и Дон совершенно не знает, как ему на это реагировать, куда постыдно сбежать, и какому богу — даже если его нет — молиться, чтобы от этого клейма избавиться. Данные Майка о брате, увы, безвозвратно устарели: он был циником, и лет шесть назад обязательно бы счёл напоминание о своём цинизме за своебразную похвалу — но антиутопическое будущее его не прельстило: не прельстил ни разрушенный город, ни разбитая семья, ни собственная смерть — и цинизм внутренний всё же отступил, оставив за собой лишь внешнюю, непонятно ради чего оставленную оболочку, действующую исключительно на окружающих, но не на него самого. Майк уверен, что Дон сможет, что убийство брата не будет для него проблемой именно морального плана — Дон уверен, что скорее повесится сам: так точно совесть не замучает. — Ты же знаешь, мне больше некого просить. Конечно, он знает. Знает, что к отцу Майк никогда с такой просьбой не подойдёт хотя бы из нежности и сочувствия к несчастному родительскому сердцу; что Раф даже слушать не станет о таких эгостичных желаниях закончить свои страдания как можно быстрее; что Лео скорее не будет спать ночами и начнёт по пятам ходить за братом, чтобы уж точно исключить вариант самоубийства — или убийства — но ни за что не согласится выполнить просьбу; что ни Кейси, ни тем более Эйприл он попросить о подобном не может — это слишком жестоко по отношению к людям, которые к суровой мутантской жизни в канализации никакого отношения не имеют. И остаётся только он, Дон — бывший циник, всё ещё скрывающийся под старой личиной, пессимист, флегматик и застенчивый интроверт. С завтрашнего дня ещё и убеждённый фаталист — неидеальная, но единственная оставшаяся кандидатура. Но, несмотря на все оценки, окрашенные в безразличный серый цвет, персона душевно всё ещё очень и очень слабая. И Майк, кажется, наконец понимает это. Он смотрит куда-то в потолок своими помутнёнными серыми глазами, в которых мелкой рябью плывёт туман от опиума, смешанный с выплескавшейся из разума печалью и поселившейся в теле болью. Вокруг него, кажется, уже царит туманная завеса — настолько сильно дым из трубки заполнил пространство комнаты. Дон глядит сквозь образовавшуюся дымку на фигуру, лежащую на диване, и прикрывает глаза — чувство вины не позволяет согласиться на братоубийство. Майк тяжело опирается руками в диван, который издаёт лёгкий скрип, и устало приподнимается на локтях — Дон от неожиданности вздрагивает. Это же чувство вины просит его совершить сделку с совестью. Майк поднимается с места — и плохо скрываемое резкое заваливание в сторону выдаёт его мышечную слабость. Это же чувство вины просит не делать хуже для всех. Майк поднимает глаза. Теперь Дон уверен, что в его взгляде не туман — это пустота. Это же чувство вины просит побыть хорошим братом хотя бы сегодня. — Извини, — Майк как-то вымученно жмурится, словно жар от невидимого огня выедает ему глазницы, и на его лице появляется слабое, невероятно жалкое наподобие тех виноватых, но озорных улыбок, что он так любил использовать в их шестнадцать, — опиум, наверное, совсем голову затуманил, — от глаз Дона не укрывается, как Майк аккуратно переминается с ноги на ногу и пытается сделать несколько неуверенных шагов по направлению к комнате, будто совсем не уверен, сможет ли дойти до неё самостоятельно. Сердце Дона болезненно сжимается и застывает в странном ожидании — брат молчит некоторое время, после чего всё же продолжает: — Ты же не злишься? — он спрашивает это абсолютно искренне, и Дон несколько резко, но так же честно качает головой в ответ, поздно осознавая, что Майк, должно быть, не заметил его жеста и мог расценить молчание как-то по-своему. — Не бери в голову, ладно? Майк не смотрит на него, чувствуя, должно быть, стыд и вину за свои слова. Дон думает, что единственный, кто должен здесь испытывать эти чувства — это он сам. — Конечно, Майк, — он кивает и цепляется за шанс перевести тему. — Ты к себе? Майк поддаётся на его попытку. — Ага, пойду посплю. Ужасно устал, — он вдруг осекается и чуть хмурится. Слово «усталость» вызывало у него в груди последние полгода особенно неприятные чувства. Он тихо, вяло передвигаясь, покидает комнату, оставляя брата в одиночестве. Дон смотрит ему вслед — чувство вины всё ещё воет где-то на задворках сознания. Он предпочитает оставить её там же вместе с совестью. _____ Дон не спит — не может, да и не хочет засыпать. Где-то в голове мелькает мысль о том, что, начиная с этой ночи, он никогда больше не сможет нормально заснуть, даже если действительно захочет. Он встаёт с постели — в комнате темно и прохладно, в голове — слабое, хаотичное гудение сгрудившихся в черепе мыслей. Дон смотрит на время — уже второй час. Он нехотя, как-то растерянно прислушивается к окружающим звукам — и не понимает, действительно ли в логове мертвенно тихо, или же его мозг вырезает из общей картинки все звуки и шорохи. Он пытается уловить хоть что-то — но тишина из сознания не уходит, лишь сгущается сильнее, и Дон, стараясь не заскрежетать зубами от безысходности, наконец берёт со стола баночку с жидкостью и нечто, завёрнутое в платок, и выходит из собственной комнаты. Общий зал встречает его недружественым холодом, ощущаемым в три раза сильнее, чем в комнате — по коже бегут мурашки, рука с предметом в руке вздрагивает и невольно слабеет — Дон сжимает кулак сильнее. Света становится чуть больше. Дон бесшумными, осторожными шагами проходит мимо комнат братьев — и всё ещё не слышит ни их дыхания, ни их сопения. Мысли продолжают испуганно бурлить, набатом поднимая за собой взволнованную кровь. Он проходит мимо комнаты Рафа — мозг всё же предлагает повернуть назад и вернуться в свою комнату, сделав вид, что ничего не было и не должно было случиться. Он проходит мимо комнаты Лео — мозг продолжает настаивать на том, что это ошибка, глупость, бред, лишь иллюзия решения, которая в конечном итоге не принесёт никакой пользы. Он проходит мимо спальни отца — мозг сиреной вопит о том, что нужно вернуться, лечь спать и забыться сном, прекратить страдать глупостями и просто закончить играть в спасателя. Он останавливается у комнаты Майка — и мозг внезапно замолкает. Он вспоминает, что уже утопил баночку с опиумом. И мозг предлагает войти. Дон не уверен, теплее ли в комнате Майка или напротив, холоднее; темнее ли или светлее, чем в остальном доме — но дышать здесь оказывается труднее, и Дон борется с желанием обернуться и вдохнуть пускай и холодного, но лёгкого воздуха гостиной. Но он делает шаг вперёд, потом ещё один, потом ещё — Майк спит: всё лицо его, усталое и осунувшееся, даже во сне выражает ту мýку, преследующую его изо дня в день. Дон останавливается перед ним и смотрит — и то, что он видит перед собой, больше не напоминает ему того активного, цветущего и игривого, пышущего здоровьем Микеланджело. Перед ним лежит лишь тело: изнемождённое, маленькое, несчастное и желающее своей смерти; постепенно теряющее концентрацию и теряющееся в собственной памяти; стесняющееся собственной болезненной худобы и искренне боящееся совсем растерять дееспособность, став обузой для семьи; кривящийся от собственных судорог в конечностях и ненавидящий всей душой и телом свою головную боль; спящий днями напролёт от бессилия и всё больше молчащий во время разговора — от его брата здесь осталась лишь малая доля той вечно молодой и весёлой души, что не имели ни отец, ни Лео, ни Раф, ни сам Дон, никто из всех, кого они когда-либо знали. Никто. И лишь умение просить осталось прежним — таким же глубоким, знающим, дающим обманчивую свободу на самом деле несуществующего выбора. Ведь он уже всё решил. И разрешение в этой схеме — лишь фиктивная галочка в бумажке, которая будет разорвана в тот же день. Дон присаживается на постель к брату, измеряет пульс — тот не просыпается, и Дону остаётся лишь порадоваться, что доза снотворного, добавленная ему в ужин, оказалась рассчитана правильно. Дон разворачивает платок, смачивает его хлороформом, прикладывает к чужому лицу — уверенность, что брат действительно ничего не почувствует, так и не приходит, но дополнительная доза обезболивающего в дыхательных путях немного, но успокаивает. Он берёт в руки идеально заточенный скальпель — Майк сквозь сон издаёт стон боли, придвигается ближе к нему, и Дон замирает, даже не прикоснувшись к чужой коже. Он проводит в таком положении, с занесённым над братом лезвием, несколько минут — но Майк больше не двигается. Дон аккуратно, стараясь не сбить платок, берёт ладонями чужую голову и откидывает её чуть назад, открывая шею. Ведёт по ней холодными пальцами — находит. Вновь берёт в руки скальпель — мыслей в голове нет — и с несвойственным ему остервенением, граничащим с дрожащей аккуратностью, медленно режет. На его руки неподвластным потоком льётся кровь — сонная артерия всё стремительнее рвётся под собственным давлением. Дон вытаскивает скальпель и вставляет вновь — вслед за артерией повреждается и ярёмная вена. Постель заливает кровью, чёрными линиями расходящейся по простыням и одеялу — Дон чувствует, как она, тёплая и пахучая, подбирается к его ноге и впитывается в кожу. Он вынимает скальпель — он горячий, почти обжигающий на контрасте с промёрзшей страданиями комнатой. Дону кажется, что его брат издаёт едва слышный хрип — Дон всё ещё боится, что брату больно. Он добавляет хлороформа и, перехватывая скальпель другой рукой, уже без страха подносит его к другой стороне шеи. На этот раз вена попадает под удар первая, артерия идёт вслед за ней. Кровь льётся на саму себя, стекает по рукам и мебели, ищет ткани и щели, и со своейственной ей безумием и фанатизмом заполняет собой всё, что находит и что оказывается на её пути. Пальцы мёрзнут, кожу стягивает от застывающей на них алой жидкости — Дон по привычке тянется к руке брата и пытается посчитать пульс, но замёрзшие пальцы требуют тепла, и он по-ребячески глупо сжимает в ладони чужое запястье, словно цепляясь за никогда не существовавшую материнскую юбку, нащупывает оставшееся в нём тепло и просто молчит. В висках пульсирует из-за отвратительного смрада железа и хлороформа, мутит от мерзкого ощущения крови на коже, тошнит от ужаса картины, что предстоит ему увидеть, когда в логове станет достаточно светло. Он уже видит, как мир перед ним, мир, который он изо всех сил старался сохранить в целости и благополучии, вновь наполняется грязью и копотью, как горят здания и машины, как потрёпанно и ничтожно выглядит могила отца, как братья смотрят изнемождённо и загнанно, как семья распадается, и падает, и больше не воссоединяется, как Шреддер, уже давно мёртвый, но призраком скитающийся в испуганных сознаниях, встаёт на трон, как Карай разрывает остатки его семьи у него на глазах, как они умирают мучительно и жалко, жалко и мучительно, и как ничто не делает их смерть ни быстрее, ни легче, ни свободнее. Он слышит, как его семья начинает трещать по швам. Дон чувствует, как пальцы вновь холодеют, и зажмуривается до стенающих перед глазами мушек, сжимая чужую руку сильнее. Он хочет, чтобы Рай существовал — только для того, что его семья обязательно оказалась там. Совесть спорит с виной — и будет спорить до конца его жизни. И легче, как и ожидалось, не становится.