Никаких таблеток

      Он больше не узнает свою Северную зарю, своего любимого парадиза. Его словно заменил совершенно другой человек, самозванец тянул в яму наркотиков и алкоголя, на самое дно, в грязь существующего настоящего. Такого мерзкого настоящего, ведь Московский прекрасно осознавал: Нет чужого человека. Это его Сашенька, который сам себя затянул в эту дрянь, в эту пропасть и не хочет принять никакой помощи. Для него помощь сейчас лишь в принятии очередной дозы, в очередной бутылке бухла, в сексе с каким-то незнакомцем. По факту Шура только валится глубже, утопает в трясине и не признает этого, - ему ведь под кайфом хорошо, ему заебись; ему плевать на себя и свое здоровье и он пойдет на все только для одного развлечения. Словно Думский закрылся на отдельном полуострове, не желая никого пускать к себе. Он и не пускает, не верит и не доверяет. Уже ошибался множество раз, когда доверял себя в чужие руки вновь и вновь. Сейчас такого не будет. Он изолировал себя от нормального общества, выбрав окружение подстать всем своим гадким привычками и зависимостям.       Миша молча проходит по Василевскому острову, осматривая ярко-красные Ростральные колоны. Это место казалось родным для него, оно напоминало ещё времена 19 века, где начало взяли отношения с молодой столицей. Сейчас нет ни Империи, ни той столицы. Его не гонит назад в квартиру сильные порывы ветра, грохот грома и раскаты молнии. И этот шум слышат многие люди в домах.

Но слышит ли бывший Ленинград на своем полуострове эту грозу?

      Острые капли дождя врезаются в листья деревьев. У Московского в голове совершенно другие мысли, когда он заходит домой. Хоть и домом это назвать было крайне трудно. Первый раз обстановка вызвала отвращение, сейчас же чувства сменились. Сейчас это глубокое сострадание и жалость. Рваные, влажные, смятые простыни. Они затерты до дыр, влажность от обилия самых разных непонятных жидкостей, смятые в аккуратных худощавых руках. В сплошные раны искусанные бледные губы Шуры, даже посмотрев на них, ощущается боль. И все это не просто ведь въелось в память.       

Это не просто ведь?

      

      Миша ещё не забыл вкуса чужого тела, не забыл его мягких прикосновений, не забыл его чудного запаха. Это все было надеждой на спасение; на спасение Сашеньки, на спасение их нежной любви. Но он может терпеть, смириться с тем, что есть, ведь ему отдаются, словно будучи доступной куртизанкой. Только если все это принять, терпеть все выходки, то память сотрёт те воспоминания. Так и пошло терпение нахуй. — Никаких таблеток, — Тихо шепчет, вырывая из чужих рук пакетик, который только-только успели открыть. — Отдай! Не беси меня, ты же знаешь, что это для меня.. Это для меня как терапия, — Думский посмеивается, надвигаясь на столицу, все стараясь выхватить свой наркотик. — Тогда никаких терапий. Ты просто губишь себя! Я знаю, что тяжело, но не надо так. Помнишь ли ты... — У него почти полностью с языка снялся вопрос, но он успел одуматься. Думский не помнит, ответ был очевиден и ясен заранее.       Для Миши прошлое лето было ещё в Империи, где почти все у них было замечательно. Он был так открыт и доступен только для него. Романов говорил всегда чисто и откровенно, без лжи и фальши. И ему отвечали также правдой. Они оба друг перед другом были полураздеты. Да даже скорее никогда и не одевались, не скрываясь за маской притворства. Ведь эта маска хрупкая, она легко бьется. Как и отношения, построенные на почве скрытности и вранья.       И если бы тогда он обнимал Петроград крепче, то вполне мог бы сломать позвоночник, случайно, но так могло произойти. И сейчас может, ведь любовь осталась все та же. Только перемешалась с другими чувствами и эти примеси надо убрать, вывести. А Саша уже и не помнит, как они в покоях дворца шептали друг другу ночью ласковые слова, пошлые откровения. И все это ощущалось интимно и романтично. Сейчас от него можно услышать только лишь спонтанные грязные намеки.       После их встречи впервые, после рассказов о временах СССР у него возник один вопрос: Как может планета вообще не взорваться после всего, что с ним он делал? Москва слушал самые ужасные подробности, которые описывали дрожащим голосом из-за слез. Он был тираном, деспотом, творил поистине отвратные вещи. Осознание этого тяжёлое, но столица готов дать себе обещание. Отрубить себе пальцы, если они не смогут коснуться больше тела Петербурга и тот не отойдет в сторону.        Шура дернулся резко и быстро, почти выхватывая те злосчастные несколько грамм дури. Руку успели поднять вверх быстрее, успели спасти наркомана от очередной дозы. — Никаких таблеток. И никаких терапий, Саша! — Пакетик летит в груду какого-то мусора, которым завалили квартиру. Коридор был в хламе, в мусорных мешках с пустыми шприцами и многим другим. Руками Московский цепляется за чужие плечи, прижимая к стене. Он разглядывает эти серые глаза. Это вновь вселяет смутное очертание надежды на успех. — Ничего никогда не терпи..       Думский застывает на месте, даже не пытается никак выбраться, просто слушает чужие слова внимательно, в конце слабо улыбаясь — Как это? "Ничего никогда не терпи"? — Ты много терпел, я знаю, но.. но ведь сейчас я рядом. И я готов помочь тебе, Сашенька, я желаю тебе только добра и более лучшей жизни. Только тогда ты должен будешь послушать меня, — Ладони скользят по худым рукам, что покрыты ранками от иглы и просто синяками непонятного происхождения. Портовый город все также остаётся на месте, вглядываясь в голубые радужки. — Да что ты? Помочь он мне хочет. Миш, я обречен, — Он не ожидал действий, не ожидал того, что его обнимут. От объятий он отвык, забыл весь испытываемый комфорт в них. Его толком некому было обнять. — Ты не обречен... Позволь мне помочь. Просто никаких таблеток или что там у тебя ещё есть. Никаких терапий, потому что это тебе не помогает, только хуже делает. И больше никогда и ничего не терпи... Рассказывай о том, что тебя тревожит, тебе станет легче, — Москва готов к тому, что сейчас его оттолкнут, как было некогда раньше.       Но сейчас Думский обнимает в ответ, прижимаясь к его телу и утыкаясь носом куда-то в плечо. И он ничего не отвечает, ничего не говорит, но это молчание принимают за согласие. Словно Саша сам понимает, что эта помощь необходима, что от нее не надо отказываться. Тучи грозы расходятся в сторону потоков ветра.

И ярким светом их двоих освещают лучи закатного солнца.