Мадонна молочная

— Когда я родила Зигрун, мне было тридцать семь. Она была вот такая, — Ирене улыбнулась, разводя руки в стороны, — большая-большая. На голове — куча волос. Она даже не дотерпела до госпиталя, представляешь? Буби задорно закивал, обнажив верхние зубы. Он слышал эту историю не в первый раз. — Врачи открыли карету скорой помощи, а она уже была у меня. Он каждый раз представлял это, как наяву: блестящую синюшную пуповину в руках фрау Энгель и длинный след тёмной крови. Какого оттенка были её labia в том тусклом свете? Он, несмотря на гемофобию, совсем не боялся видения: эта кровь принадлежала ей. — Вам было больно? — Эта боль стоит того. Она приносит жизнь. Точно так же мне стоило перетерпеть это, — она провела указательным пальцем поверх заживающих швов, перепахавших нижнюю половину ее лица, — чтобы вернуться к тебе. Это был фольклор на двоих. Каркас историй оставался прежним, но каждый раз Ирене рассказывала новые подробности, которые перекочевывали в следующую, и Буби снова и снова заваливал её новыми вопросами, словно любопытный ребёнок. Ему никогда это не надоедало. Казалось, что и никогда не надоест. Размеренное дыхание Ирене умиротворяло. Он смотрел на её лицо снизу вверх, лёжа на обтянутых чёрным сукном коленях. Любимая коралловая помада фрау Энгель заползала в трещинки кисетных морщин около изуродованных губ. Хирурги сшили ей новое лицо. За обедом кто-то из лейтенантов пошутил, что Ирене стоило заодно попросить сделать ей подтяжку, и эта шутка показалась Буби глупой и даже обидной. В мире не было ничего красивее «гусиных лапок» в уголках её глаз и лёгкого птоза жировых тканей. Он знал лицо Энгель вдоль и поперёк, словно карту Белицы, и её шрамы были всего лишь новой рекой, раскинувшейся поперёк знакомого ландшафта. Когда Ирене говорила, розоватая складка того, что осталось от её губ, обнажала нижний ряд крепких прокуренных зубов. Буби мог различить несколько керамических протезов. Они были чуть белее. Когда он щупал их языком, вылизывая её рот, поверхность была непривычно гладкой. — Буби, малыш, спроси у меня что-нибудь ещё, — Ирене наслаждалась этой игрой не меньше него. Буби. Отличное имя для домашнего питомца. — А эта боль… какая она? Она любовалась на его сладостно-тупое животное лицо, склонив голову набок. — Такое можно объяснить только женщине, — Ирене задумчиво поджала губы и поправила гладкие волосы с закрашенной сединой, отчего стало видно плохо заживающий шов под челюстью, — тебя словно убивают, но ты никак не можешь умереть. А умереть — это всё, что тебе хочется. После травмы она стала едва уловимо шепелявить. Никто сторонний бы этого не заметил — но Буби ловил каждое слово, вслушивался в каждый слог, почти физически чувствуя, как вкрадчивый голос клещом заползает в уши. Он прикрыл глаза, смакуя мысль о том, как её бледный язык, извлекая звуки, пляшет во рту. — Каждый раз был для меня как первый, — продолжала Ирене, — хотя, конечно, если не бояться, то и болит не так сильно. Она затихла секунд на десять, а потом, словно выдернутая из глубоких раздумий, растянула губы в несмыкаемой улыбке: — Главное — не бояться. Страх делает из тебя крысу. Ты же не хочешь думать как крыса, Буби? — Энгель почти по-матерински положила ладонь ему на лоб. *** Тремя днями ранее Буби навещал медпункт. Одного из заключённых перевели в карантин после долгих бесплодных просьб соседей по бараку. Он умирал. Ярко и заметно. Карантин нужен был не для того, чтобы защитить остальных от какой-то страшной болезни. Бетонный изолятор с хлипкой дверью служил для того, чтобы защитить самого заключённого от внешнего мира. Тёмно-красная сосудистая опухоль изуродовала ему лицо, поглотив глазное яблоко и добрую четверть носа, а у организма больше не было сил бороться с пневмонией. По словам врача, иммунитет был необратимо снижен. Всё, что происходило в стенах лагеря «Белица», было необратимым. Болезни необратимо прогрессировали. Невылеченные травмы необратимо приводили к нетрудоспособности. Его больная, почти подростковая любовь к Ирене, казалось, тоже не имела ни конца, ни поворота вспять. Доктор (назвать которого доктором — нелепое преувеличение) лениво пожаловался на то, что заключённый под номером, который Буби не запомнил, не даёт ему спать, постоянно воет от боли, стонет и просит его убить. Но — какая жалость — в медпункте закончился хлорид калия. Он с досадой постучал ручкой по столу: — Сюда нихера не возят. Даже парацетамола нет, а у меня вчера такое похмелье было — чуть не помер. Буби был поражен внезапно открывшейся гуманностью врача. Хлорид калия? Ирене в таких случаях советовала не тратить дешевый, но от этого не менее драгоценный препарат. Он мог бы заслужить её похвалу, просто пристрелив больного, но он знал, что не сможет. В прошлом году после такой самодеятельности его еще долго рвало на кафельный пол от вида расколотого пулей черепа. *** Боль в рождении. Боль в смерти. Всё это походило на большой круговорот, на змея, кусающего себя за хвост. Буби боялся боли. — Может, когда мы рождаемся, нам тоже больно? Просто мы этого не помним? — Не говори глупостей, дорогой, — Ирене сняла перчатку с правой руки, чтобы погладить его по лицу. На коротких ногтях сиял её любимый перламутровый лак. Во время долгих обходов он часто смотрел на пространство между её рукавом и краем кожаной перчатки. Возможно, так чувствовали себя викторианские мужчины, впервые увидевшие бледную лодыжку, выглядывающую из-под женской юбки. Буби плохо помнил историю. Сухая крепкая ладонь фрау Энгель казалась почти непристойной в своей обнаженности, и его рот наполнился слюной. Её указательный палец остановился на его приоткрытых губах, и Буби послушно принял его в рот, смакуя солоноватый пот. Палец обвёл его выступающие зубы, и в следующий миг во рту оказались ещё два, ультимативно проникая в преддверие глотки. Буби был хорошим питомцем. Ирене любила его, как собаку: равнодушной, нетребовательной любовью к тому, кто никогда не уйдет. Он бы никогда не ушёл. Они оба это знали. Буби никогда бы не отдернул голову и не сопротивлялся бы её рукам. Он был готов истечь слезами, слюной, рвотой, только бы это не прекращалось. Тишину кабинета нарушали только гортанное, почти коровье, мычание и приглушённый женский смех. Буби замкнул губы плотным кольцом, крепко обхватывая её пальцы — ощущение напомнило Ирене о раневом канале с таящейся в глубине пулей, которую нужно было непременно вытащить: внутри было горячо, скользко и тесно, и дурацкий снаряд все никак не поддавался и норовил выскользнуть из её хватки. Будто очнувшись от паралича, Ирене отдёрнула руку назад, и её губы — горький бутон, налившийся каротиноидами — прижались к его рту, словно при выполнении искусственного дыхания. Слюнявым пальцем она очертила вертикальную линию от шеи Буби вниз, к трем расстегнутым пуговицам на рубашке. Шарясь языком по внутренней стороне щёк, он ощущал выпуклые полурассосавшиеся швы. Ей сшили новый рот, чтобы они снова могли целоваться. По крайней мере, сейчас Буби думал именно так. Чем ближе было лицо Ирене, тем отчётливее ощущался тяжёлый пудровый запах её парфюма, путающийся в уложенных волосах, покоящийся на её шее. Знакомый и родной, он неизменно напоминал Буби о самом начале его работы в «Белице» — о разочаровании родителей, о первой крови, о том, как Ирене взяла его (у Буби бы не повернулся язык назвать это иначе) в первый раз. К горлу подкатила тошнота — не тяжелая и неприятная, а необыкновенный спазм, который случался с ним в моменты наивысшего возбуждения. Буби снова прикрыл глаза и только тогда понял, как неудобна была сложившаяся поза — Ирене скорчилась над ним в три погибели, как над больным ребенком. Он постучал по её руке, и рты разъединились с гнусным влажным звуком. — Неудобно? — Буби ожидал от Ирене ответа, но вместо него встретил её взгляд, рассеянный и вместе с тем необыкновенно живой и жадный. Так смотрят на последствия автокатастрофы. Так смотрят на окружающих в момент религиозного экстаза. Так смотрят на добычу. Он уже хорошо знал, что это значит. И потянулся вверх, к пуговицам на её кителе. Шесть дубовых листьев расступились перед взглядом, обнажив шею с кольцами Венеры. Она не носила бюстгалтера. Взгляд скользнул дальше, к светлому родимому пятну ниже её левой груди: постыдному секрету, который предназначался только для его глаз. За восемь лет Буби, казалось, изучил фрау Энгель вдоль и поперёк — тело, лицо, седые корни волос, светлые от времени растяжки, расчертившие её живот — но недолгая разлука обострила ощущения в сто раз. Она была обновлённой, переродившейся через боль. Боль в рождении. Боль в смерти. Всё вставало на свои места. Они распластались на узком дряхлом диване огромным уродливым членистоногим телесного цвета. В желтоватом освещении настольной лампы восемь конечностей беспорядочно мельтешились, словно паук потирал свои лапки. Подобно младенцу, чьё зрение еще не окрепло, Буби слепо тыкался в её торс. Он слабо тёрся лицом вверх-вниз, пока его губы не распознали сосок. Возможно, они недопонимали друг друга. Для Ирене это был лишь ещё один способ повеселиться: она откинула голову назад, наслаждаясь тёплым влажным нервным импульсом удовольствия. Для Буби это было величайшим успокоением — умиротворение слепого щенка с молоком матери в желудке. Конечно, когда возбуждение спадёт, его будет колоть стыд. Вдруг кто-то увидит? Весь лагерь будет гудеть об этом. Гудеть тихонечко, за их спинами. Унтерштурмфюрер Ганс Винкле сосёт грудь своей непосредственной начальницы. Вот умора. Он думал о шести детях, вскормленных этой грудью. Ох, как ему хотелось разделить с ними эту честь. В её возрасте, думалось Буби, молоко бы пошло кислым и створоженным. Простокваша полезна для кишечника. Он вцепился в неё хваткой, на силу которой был способен разве что ребёнок «Лебенсборна», не знавший настоящей семьи. Ребёнок тащил всё в рот. Ребёнок облизывал пальцы, чтобы перелистнуть страницу «Пяти сексуальных патологий». Ребёнок грыз ручку, подписывающую очередной приказ об урезании рациона заключённым. Ребёнок сосал большой палец во сне. Ирене смотрела на него сверху вниз: умиротворённо закрытые глаза с подрагивающими ресницами и гусиная кожа на руках, беспорядочно хватающих её руки, плечи, правую грудь, спину. Перспективное искажение делало из Буби бесформенную массу плоти, единственным нервным центром которой была зияющая, широко открытая ротовая полость. — Подожди, — Ирене надавила ладонью на его лоб, принуждая отстраниться, — ты оставишь мне синяк. Вокруг соска проступило заметное красноватое пятно, густо усеянное тёмными лопнувшими каппилярами. — Вы боитесь синяка, но совершенно не испугались того… — Буби призадумался, тактично подбирая фразу, — … ужасного случая с герром Фаустом. Ирене зашлась клокочущим хохотом, словно её любовник только что сказал что-то дурацкое: — Буби, я привыкла ко всему, что рождается из ненависти. — Вы боитесь раны, рождённой из любви? — Я вовсе не боюсь раны. Ты говоришь глупости, дорогой. Я не боюсь ничего, — под её глазами залегли широкие синеватые тени, отчего они показались большими и впалыми, — в отличие от тебя. Скажи мне, чего боишься ты? Он замялся. — Ну? Чего боится мой мальчик? Это могло бы показаться Буби каким-то глумлением, но пульсирующее желание охватило пенис горячим кольцом. — Жирной устрицы… — он чувствовал себя униженным. — Где живет жирная устрица? — У вас в брюках, — где-то в наивысшей точке этого издевательства глаза покраснели и налились слезами. Ирене могла любить только так. Где-то в её сознании жгучая любовь перемешивалась с такой же жгучей потребностью унизить. Хотелось придушить его, как котёнка, вернуть к жизни и придушить ещё раз. Каждый вечер, триста шестьдесят пять дней в году. — Не плачь, малыш, — от этих слов к его горлу подкатил еще более тугой ком. Котёнок, в свою очередь, не противился своей участи быть придушенным. Они говорили на одном, понятном только им языке: Ирене могла бы сделать все что угодно. Она могла бы трахнуть Буби рукоятью своей любимой плети, и он бы ни за что ей не возразил. Иногда он упражнялся в этой постыдной фантазии, но не давал ей ход — она лишь помогала уснуть, когда мучила бессонница. — Устрица очень хочет с тобой повидаться. Заворожённый, он стягивал чёрную ткань с её колен, наблюдая, как из-под сукна открываются очертания крепких широких бёдер. Ирене не выглядела беззащитной, когда была обнажена — напротив, казалось, что так её тело довлеет над Буби еще больше. Кожа отливала жёлтым, и этот цвет немного скрывал многочисленные шрамы. Выделялся только выпуклый горизонтальный рубец от её последнего кесарева сечения — Буби тоже слышал эту историю много-много раз. Энгель остановила его руку, потянувшуюся к ширинке. Буби знал эту позорную игру. Она любила раздевать его самостоятельно. — Мальчик не хочет запачкать штанишки, верно? — расстёгивая его брюки, Ирене не могла сдержать возбуждённого смеха. В чём-то это напоминало запретное соединение святого и человеческого. Позорное слияние смертного и божества, переродившегося через страдания. Тело Ирене пересекали глубокие, почти чёрные тени, и проекция фигуры отпечатывалась на стене позади них. Буби на секунду поймал мысль о том, что в комнате их четверо: стоит только потерять бдительность, и синеватые пятна на обоях, заживя своей жизнью, начнут следить за ними. Но тени, казалось, не обращали на них внимания. Они мерцали в полутьме, двигаясь в такт одним только им известным ритмам, переплетаясь в запретные уродливые узлы. Вуайеризм — такое книжное слово могло бы прийти на ум, если бы контуры теней не принадлежали им самим. Весь мир сузился в одну точку. Точка была размером с игольное ушко. Плотность вещества в этом крошечном пространстве достигала тысячи тонн на кубический сантиметр, и это вещество двигалось в его паху, разливалось по его венам, расходилось по каппилярам в мозгу, принося с собой дурман. Дурман не давал Буби пошевелиться — его конечности обмякли, напрягаясь только в моменты слабых отрывистых судорог, словно сдувшиеся воздушные шарики. Её бёдра тёрлись о его быстро и уверенно, человеческий метроном отбивал чёткий темп. Ирене всегда знала, что она хочет получить. Буби смотрел на неё снизу вверх, и Энгель не прерывала зрительного контакта: наоборот, ей хотелось получше разглядеть его раскрасневшееся лицо, подёрнутое маской то ли экстаза, то ли страдания. Ужас и трепет сходили на него волнами, словно болезнь или жар. Буби вдруг осознал, что боится быть внутри неё. Чем активнее и самозабвеннее Ирене двигалась, тем больше она поглощала его, тем меньше он становился. Это было необратимо: Буби не мог прекратить хода событий и уж точно не мог остановить её — Ирене была физически сильна, и её вес пригвоздил его к дивану. Не то чтобы Буби хотел сопротивляться. Всё было на своих местах — ей было привычно вселять в других страх, ему было привычно с каким-то странным удовольствием этим страхом упиваться. Буби почувствовал себя совсем маленьким, и инстинкт побудил его руку потянуться к вульве. Пальцы встретили почти патологическую сухость, и в голове промелькнуло сразу несколько терминов: дисфункция бартолиновых желёз, вагинальная атрофия, шкала Сервантеса. Крепко схватив его ладонь, Ирене убрала руку и прижала её к дивану. Буби знал это выражение лица: не мешайся под ногами. Ирене смотрела на него именно так, когда он порывался дать ей совет во время принятия важного решения или случайно вырывал из глубоких размышлений. Сейчас Энгель казалась неуместно сосредоточенной и техничной: вертикальная складка пролегла между её бровей, морщинки расползлись на плотно сомкнутых веках. Второй рукой она взяла его ладонь в свою, переплетая пальцы. — Ты такой хороший. Необыкновенная лёгкость достигла его головы, когда всё сложилось воедино: её сухая рука, кислый запах кофе из её ротовой полости, пришедший вместе с выдохнутым в лицо воздухом, её тело, окружающее его со всех сторон. Стало беззаботно и хорошо, отступили все дела и тревоги: лёгкая дрожь пробежала по позвоночнику, предваряя столбнячную судорогу всего тела. *** — А что с тем-то? — С кем? — Ну с тем, у которого полбашки нет. Надзиратели стояли прямо под покосившейся вывеской медпункта. Небо сегодня было угрюмым: ни единого закатного луча не было видно за тяжёлыми слоистыми облаками, и от этого всё окружающее было лишено теней, словно плоская картинка. — А, тот. Сдох час назад, — будничная фраза. — Сам? — Сам. Один из них достал портсигар из нагрудного кармана и тревожно подкурил сигарету, прикрыв её ладонью, чтобы поднявшийся ветер не затушил огонёк. Собирался мелкий дождь, и по полю около лагеря гуляли порывы холодного воздуха, танцуя с травой, прижимая её молодые стебли к земле.