night is not tender

— Шивон? — Спрашивал хриплый и низкий голос. Блондинка с короткой стрижкой и уже несвежей укладкой поспешно натягивала на себя заношенные джинсы в подсобке, пока рядом на полу валялись её рабочие брюки и длинный лавандовый галстук. Она не посмотрела на задающего вопрос, но заговорила. — Ты всё правильно понял, я ухожу. Дела ждут, мне нужно разобраться со всяким разным, а здесь я находиться больше не могу, — уравновешенные слова с нотками игривости, без какой-либо претензии на агрессию или беспокойство. — Не можешь? Шивон, у нас смена, — собеседник в своей душевной преисполненности ничем не отличался от девушки, ибо упомянутый даже не пытался упрекать беглянку, — одолжи мне пару объяснительных слов, — такой ровный и невовлеченный голос, что возникают сомнения, заинтересован ли говорящий сам в своём вопросе. — Галлахер, — она вздыхает и бросает на товарища быстрый взгляд, — опять она. — Она? — Она. Она опять пытается завлечь меня в становление актрисой, айдолом. В общем, вот эта вот вся чепуха, ты понял, — Шивон делает очень короткую паузу и добавляет: — Ну, не то, что бы чепуха, просто… Сейчас я занимаюсь баром. Ты и сам знаешь. — Знаю. — Поэтому периодически хочется, чтобы и она, и остальные… оставили эти уговоры. Я сейчас нахожусь в другой жизни. Другой, знаешь, прослойке. Элитность нашего заведения не мешает замечать эту оглушающую, наполнящую помещение тоску. В барах всё же приняты свои достаточно стабильные настроения. Это всё очень легко замечать, если не предпочитать витать в грёзах, как делают многочисленные жители нашей планеты. Правда, я, кажется, немного отошла от темы нашего разговора. Извиняй, ты и сам знаешь все эти вещи, — она застёгивает ширинку на джинсах и наклоняется за своей официальной одеждой, чтобы следом откинуть её на ближайшую полку в одном из деревянных, покрытых лаком шкафов. — А, та самая, — Галлахер щёлкает оранжевой зажигалкой и закуривает сигарету с густой набивкой, — почему она так заинтересована постановлением целей в твоей жизни? Она не думала обратить внимание на свою жизнь? Странно это: обычные люди не озабочены чужими мечтами — они, как минимум, сосредоточены на своих. — Если бы ещё правда мечтами, — Шивон вновь вздохнула и начала быстрыми движения трепать свою прическу перед высоким минималистичным зеркалом. — В общем, ты меня бросаешь? — Вопрос с заведомо известным для всех ответом. Галлахер плавно выдыхает из лёгких дым, оставляя своей мимикой впечатление, что он наслаждается каждой микрочастицей никотина, которая попадает ему в организм. — В общем — да. — Она дружелюбно усмехнулась и небрежно потрепала коричневые волосы, двигаясь к выходу. — Ясно. Успехов. — Галлахер устало улыбнулся коллеге. Это значило, что ему, бармену, пора вернуться к барной стойке и обслуживать посетителей. Давно пора бы. Ну, ничего страшного не случится, они потерпят. Как много людей приходит в такое позднее время на Пенаконии? Именно. Они потерпят. Они ничего не потеряют, если немного потерпят. Галлахер не устал, он просто уже знает, чем закончится эта долгая рабочая ночь. Повседневностью. Это тоскливое, но непретендующее на грустное или тревожное состояние — перманентность. Есть шанс, что из клиентов в ближайшие часы попадутся кретины — вот тогда обстановка разрядиться. Будет, самую малость, весело. Если только, конечно, они не перейдут все границы, заменив ожидаемое безразличие мужчины на раздражение. Галлахер неторопливо вышел к людям. Собственно, как он и думал, — он ничего не терял. За барной стойкой сидела одна посетительница, задумчиво разглядывая свой пустой бокал. Ну, или тот, валявшийся в нём, таявший кусок льда — значения всё это не имеет. Видимо, она собиралась сделать новый заказ и ждала бармена, поэтому мужчина поправил галстук и направился к ней. Слово за словом, почти принятый заказ на один текиловый закат¹, рефлекторные движения, а затем дверь в основной зал аккуратно открывается. Дверь, покрытая красивыми и дорогими узорами, украшенная минималистическими рисунками и сделанная из лучшей древесины. Соответствует человеку, который из неё вышел. Боже. Галлахер неприлично долго задерживает удивлённый взгляд на нём, но поделать с собой ничего не может. Даже посетительница обратила внимание, что её обслуживающий персонал сейчас находится в некотором замешательстве. Сандэй? Он здесь что забыл вообще? Зачем именно этой гнили приходить к Галлахеру? У них были, если говорить без излишеств, напряжённые и обострённые взаимоотношения. Бармену, в каком-то смысле заземлённому, никогда не симпатизировал этот напыщенный кусок гармонии, как и наоборот, представителю той самой семьи на заложенном уровне не нравился пьющий обыватель. Такими, по крайней мере, были их предрассудки о друг друге в нескольких словах, если бы каждого из них спросили, почему контакт между собой они сводят к минимуму. Однако ни тот, ни другой не презирали противоположную сторону лишь за классовые различия и набор характеристик — для таких низостей и заблуждений они были умны. Ум — вот, пожалуй, та черта, которая объединяла этих двух людей из разных миров. И не только. За их душами, пусть и индивидуально разные, но простираются чёрные дыры. И всё же, красивый статный человек уже двигался по дорогой блестящей плитке, и двигался он прямо к Галлахеру. Прямо к барной стойке. Спору нет, ублюдок красивый. Длинные и шёлковые серебристые волосы, затуманенные и мёртвые жёлтые глаза, изысканный светлый костюм и дизайнерские утончённые туфли. Но его мертвецкие глаза смотрели как оружейный прицел — честно, Галлахер подумал, что пойди Сандэй путём охоты, смотрелся бы он предельно угрожающе. Да и не только смотрелся. Все смышлённые люди понимают, какое мутное общество из себя представляет семья, несмотря на всеобщие почитаемость и уважение. Да, хороши собой, но одна из самых могущественных организаций во вселенной сама по себе не может быть неугрожающей, поэтому такие неоднозначные личности, как Сандэй, только удваивают этот тяжеловесный эффект. Завораживающий скот. Сандэй молча и едва заметно кивает Галлахеру, занимая место на высоком стуле, расположенном через один от девушки по левую сторону от лица Галлахера. — Смешай мне в большом стакане что-нибудь очень крепкое и изысканное, — а голос у него тоже гармоничный. Это обязательное условие для всех идущих по пути гармонии? Не сказать, что Галлахер в целом встречал многих людей, выбирающих идеалы этого эона. Он знает только Сандэя, да и его сестру Зарянку — скромным познаниям нескромный конец. А вот люди, идущие по его пути изобилия, всегда такие разные, каких бы он ни встречал. Наверное, каков эон, таковы и последователи. Яоши никогда не преследовал пагубных целей и не придерживался коварных планов, но его благосклонность породила мерзости изобилия, смертельную опасность цивилизациям и огромные общества людей и не только, стремящихся его убить. Галлахеру со всеми его тёмными секретами — самое то. Работник приступил к поручению сразу после того, как отдал девушке коктейль. Что-нибудь очень крепкое? Мистер загадка раньше вовсе не появлялся в поле зрения Галлахера, когда тот занимался своей обычной работой, а теперь сразу требует что-то очень крепкое. И в большом объёме. Ударился, может? Долго гадать не надо, чтобы проследить, что с гостем нечто приключилось, но об этих тайнах и причинах визита столь влиятельного человека Галлахер сегодня вряд ли услышит. Он делает, тщательно и быстро смешивает, украшает — мужчина успел мимолётно обратить внимание, что исполняет приготовление он сейчас без издёвки, даже специально старается угодить несложной просьбе клиента, хотя мог и не стараться. Галлахер не смягчился в своём отношении к Сандею, вероятно, просто нутром чувствует, что в недавнее время жизнь над гармоничным и без бармена поиздевалась. — Ваш заказ, — спокойным басом нарушает тишину Галлахер и ставит творение на стойку перед острым задумчивым лицом бледноликого. Красивая у него кожа, молочная и без лишней пигментации. В ответ только молчание — Сандэй маловероятно пытается быть грубым, он просто такой, какой есть. Поэтому, ничего не сказав, начинает большими глотками пить. Oh, well, okay? ² Посетителей мало, и все они домучивают свои старые заказы — Галлахер сомневается, что кто-то, кроме сидящей рядом девушки, банально обратил внимание на господина, который сюда пожаловал. Никому не было никакого дела. А упомянутая посетительница, да, занервничала, делала много лишних движений и не знала куда себя деть. Галлахер был уверен, она скоро уйдёт. Не то, что Сандэй. Сегодня Сандэй не был похож на человека, который быстро уйдёт, — и Галлахер не ошибся, ибо стоило переключить внимание на важную шишку, как тот уже уничтожил свою порцию и выговорил: «Виски со льдом». Каких-то других критериев не было — ну, что ж, ладно, дорогой. Изливать Галлахеру душу Сандэй вряд ли станет, только теперь Галлахер сомневался, что ему это было бы неинтересно слушать. Как-раз в таком экзотическом случае сыграло обычное любопытство — перед ним сейчас сидит не обычный клиент или постоянный посетитель. Рядом движение — это всё та же девушка, которая встаёт со стула и оставляет оплату на столе, поспешно уходя. И опять он был прав, ушла. Теперь оставалось только скучать и слушать негромко стучащие настенные часы. Точно, можно же включить ненавязчивую музыку и вдохнуть в это помещение немного жизни. Ночь — а значит, Галлахер может включить что-то нормальное, что-то малоизвестное или ретро, потому что сейчас не дневной час-пик и он свободен от попсы. Под красивые аккорды Галлахер опирается на шкаф и откидывает голову назад, сейчас за ним придут мысли, которым нужно жрать несвежую порцию галлахерских мозгов. Сложно спорить с тем, что он теряет здесь своё время, но какое? Вот этот управленец сегодня тоже сидит с ним в этой же дыре и пожирает глазами стойку, помогли ли в этом ему чин и деятельность? Это, конечно, всё излишки. Тараканы Галлахера никак не связаны с Сандэем, да и есть ли вообще тараканы. Есть просто паршивая участь у баров, в которых даже при стабильности от всяких инфернальных насекомых не сбежишь. В таких условиях, та же стабильность превращается в их цель, чтобы её сожрать. Но у Галлахера всегда есть козырь — он не просто стабилизированный рабочий класс, он ещё частный детектив с достаточно кровавым приключенческим прошлым. Поэтому пускай все тараканы, хотя бы сегодня, выкусят и поймут, что обывательскую участь Галлахер выбрал добровольно, а не от интеллектуальной ограниченности. Он смотрит на гармониста — Сандэй неподвижно сидит, а виски-то уже и нет. Новых заказов тоже нет, просто сидит. Сидит и смотрит. В стойку. Честно сказать, его вид сделался более нагруженным, не было той нечитаемой и громкой загадки в образе, когда Сандэй только вошёл. Его не хотелось жалеть и не потому, что Галлахеру от него скользко и вязко на душе, а потому что его вид вовсе не был жалким. Всё ещё стойкий и статный, горделивый и изящный человек — просто глаза более не скрывают, что он о чём-то тщательно думает. Ну, или же насекомские мысли думают о нём, а Сандэй твердолобо прыскает в них инсектицидами³. Галлахер искусственно кашляет в кулак: — Ты выглядишь так, будто сейчас повесишься в моём же баре. Сандэй поднимает на говорящего свои сосредоточенные глаза и открывает рот спустя долгое время: — Здравствуй, Галлахер. — В этих двух словах даже не было какой-то двусмысленности или насмешки, будто клиент, всерьёз, только сейчас посчитал нужным поприветствовать мужчину. Галлахер был озадачен. — Ага, —задумчиво сказал он и вздохнул. Не к повседневному добру всё это дерьмо, ибо, видимо, шансы на разговор с Сандэем у Галлахера повысились. Ему тоже бы хотелось выпить, вот только не такие зверские сочетания как Сандэй, да вот только он на работе и в таких желаниях, самую малость, ограничен. — Выпьешь со мной? — Стеклянный и вопросительный взгляд говорил в лице Сандэя, слова оставались фоновым шумом, неким условным отвлечением. Это чучело научилось читать мысли бармена? — Господин, ты в своём уме? — Галлахер игриво округлил глаза и состроил кривую лыбу. Он был готов поклясться, сейчас ему стало практически смешно. Абсурд. Какой бы ни была причина происходящего, многообещанности ей не занимать. Более предсказуемым было бы даже заканчивать сегодняшнюю смену дракой с борзыми невежами, нежели напрямую стать свидетелем вот такого. — Ну, — Сандэй оставил за собой незатейливую паузу, — знаешь, немало барменов позволяют себе выпить на работе. Да и ты не должен брезговать алкоголем, насколько я могу знать? — Пернатый, — Галлахер обрёл серьёзность, — не диагностируй мне алкоголизм. Ты мне совершенно чуждый человек, который знать не знает природу некоторых вещей. Если я люблю качественный алкоголь и выпить, то это не служит поводом для постановления вывода о пристрастии к бутылке. Слегка глотнуть во время работы может позволить себе практически каждый бармен, но ты заметь, это работа. Мы бы не работали на таких должностях, если бы не могли сдерживать свои порывы. Ну, по крайней мере, если говорить о тех, у кого таковые имеются. А вот меня с ними ты явно спутал. Да и знаешь, — на этот раз мужчина за словом в карман не лез, — если бармены, которые тебе попадались, нередко припадали к бутылке, то такие себе, должно быть, ты посещаешь бары. Сандэй, не меняясь в лице, молчал. — Не по статусу тебе как-то, дружище, — Галлахер усмехнулся и расслабился. Он слегка дал жару, но это было ожидаемым последствием разговора с представителем семьи. Как вообще можно позволить себе упустить возможность поставить шишку таких габаритов на место. Правда, он понимал, что Сандей, вероятнее всего, и не пытался того как-либо унизить или опустить. Должно быть, просто говорит, не вдумываясь лишний раз, с выводами, возросшими средь своей колокольни. — Робин убили, — на ощупь безразличные слова, встряшие посреди диалога, как бревно. Ни к месту, ни к поводу. Такой вот семейный характерный твист. Галлахер застыл. Какую в подобной ситуации ему выбирать реакцию? Удивление бы даже имитировать не пришлось, мужчина пребывал в натуральном и отборном шоке. Ему, будучи детективом, следовало уже сейчас начинать обдумывать своё потенциальное вмешательство в совершенное преступление. Вывод о связи с происходящими на настоящий день беспорядками на Пенаконии напрашивался на заключение сам. А как быть с Сандэем? Это по этой причине пернатый принял решение напиться с лихвой и осесть в его баре? Но зачем, в таком случае, выбирать для подобного информирования Галлахера? Статусный ублюдок даже место для объявления своих счастливых новостей в диалоге выбрал неподходящее. Жалеть его не хочется, ругать тоже, сестру — так и вовсе, в каком-то смысле, жаль; ни прогнать, ни по плечу потрепать. Заявление короткое и конкретизированное, а бармен сбит с толку. По голове, сплошь и рядом, кипятилась неоднородная каша, а это только первые секунд двадцать принятия и обработки поступивших данных. Робин. Знаковая для Пенаконии фигура. Если Сандэй на планете по-просту имел особый статус и отвечал за важные процессы и ведение межгалактических юридических отношений, то его сестра обладала неисчислимыми связями с местными жителями. Она, в каком-то смысле, была символом и лицом народа, который ту любил и души в ней не чаял. Смогли бы прожить пенаконийцы без Сандэя? Да. Без Робин? Гадостный вопрос, пролетарий бы долго не смог принять смерть любимой певицы. А сам Сандэй? «Оттолкнулся бы от табуретки, вне общей очереди, первым», — ответ, коий Галлахер получил в ту же секунду в своём немом монологе. Сложно было судить о чужих кровных взаимоотношениях незнакомого тебе человека по всем параметрам, кроме имени и публичного внешнего образа. Но даже при подобном случае оставались факторы, о которых можно было утвердительно сказать нечто точное. Робин для Сандэя была важна — очень, если не бояться яркоокрашенной терминологии в столь уверенных заявлениях. А вот насколько подобная потеря способна отразиться на самом мужчине, узнать можно только из практики. Внешне Сандэй оставался непроницаем — и у Галлахера имелись огромные сомнения, что он обладает силой, способной эту черту подкорректировать. — Убедил, злорадствовать не буду, соболезную, — нужно было найти баланс между соблюдением принятых между ними личных границ и классическим чувством такта, между непричастностью и стандартизированным сочувствием. Галлахер уже не смеялся и не ехидничал, всячески разговаривая изобразительной мимикой, его телодвижения и показательные эмоции обрели серьёзный тон и сдержанность, оставляя в стороне поведенческие излишки. — Налей мне апероль, будь добр, — взгляд мутных жёлтых глаз потупился куда-то в барную стойку, пока мужчина изящно вертел в руке пустой бокал с таявшими кубиками льда. Вертел кистью руки, облачённой в эластичную белую перчатку с тонкими минималистичными узорами, — гибкие и тонкие пальцы лапали дорогое и хрупкое стекло. В какой-то момент Галлахеру даже стало почти стыдно за мысли, на которых он себя ловит при сложившихся обстоятельствах. Если по-человечески, то бармен должен сочувствовать утрате выпавшего на сегодняшнюю ночь клиента и быть всесторонне вовлечённым в чужое горе, в океанах которого только он способен сей же момент исполнить службу надлежащей опоры в радиусе ближайших километров. А он думает, что богатая тварь искусно соблазняет его своим языком тела. Нет, ни в коем случае не восторгается сам Галлахер, а именно Сандэй намеренно играется и пытается раззадорить собеседника. Так и хочется вопиюще процедить «зачем» — если детектив в своих фантазиях прав, то ангелок точно сплавился крышей. — Знаешь, топить свои переживания в алкоголе — не крутая идея. Я тебе так скажу, сестру тебе большие количества чистого спирта не вернут. А вот голова болеть будет, — спустя пару секунд Галлахер ненавязчиво добавил, — и хорошо, если только голова, — крепкая и сильная мужская рука с густым волосяным покровом твёрдо поставила на барную стойку бокал апероля. Меры соблюдены, как бы жидкость ни плескалась, ни единая капля не пролилась на деревянный покров. — Своими действиями я не пытаюсь приглушить послевкусие от смерти сестры, — Сандэй обратился напрямую к Галлахеру, и на какое-то время жёлтые глаза громоздко уставились на бармена. Недолгое действо пред тем, как они расфокусировано и бесцельно заблуждали по заведению. — А, то есть, набиваешь свой чек у меня ты сейчас, ну так, шутки ради, да? — Не топит переживания в алкоголе и, подобно улитке, не выползает из бара после множества возможностей, даже звучало сродни злой шутке, — могу тебя поздравить, первый раз за нанесённый сегодня визит ты мне ответил по делу, а не пробормотал что-то между. Может, приходишь в себя? — Галлахер ещё прокручивал сказанное у себя на уме, только сейчас подумав, не звучал ли излишне грубо. Нет, он с явной точностью не собирался давить на больные места гостя и налегать на его уязвимость при сложившейся ситуации, но свою манеру речи бармен с огромным трудом подстраивал под заданное требование «аккуратно разрядить обстановку, не дать с концами впасть в уныние». Витали мнения, что выходило наоборот. Паршиво. Такое точное слово для попадание в мысли, крутящиеся в голове Галлахера. Такое подходящее слово для описаний колорита всея ситуации, для характеристики всей гнусности, липнувшей к глазам сплошь и рядом. Мысли, крутящиеся в голове? Это было попаданием в состояние, и не только души Галлахера — всего вокруг: каждой пылинки с рабочих стеллажей, дорогого стекла для хранения спиртных напитков, ощутимое горе гнилого человека в зале, тёмные углы помещения, смешанный неопознанный запах в воздухе, в ароматное и смердящее, щемящую в сердечных мышцах ностальгию, раздражение и непонимание. Как сейчас свежи воспоминания, когда щуплый молодой голодранец метался по барам с пабами в поисках работы день за днём, неделю за неделей. Подобный процесс очень сильно выматывал, но не в смысле физической выносливости — он по-просту выжимал из юной жизни все соки, жадно высасывал как ненасытный вампир, со склизкими и чавкающими звуками при укусах длинных клыков. Добровольным выбором, а не отсутствием вариантов бар был сейчас, но не тогда — это «тогда» Галлахер бы к огромной радости забыл, будь у него на то воля. К сожалению или к ощутимо странной радости, эманаторам памяти до бармена не было никакого дела, никто из них так и не вышел с мужчиной на связь. Но предпринимал ли он сам что-то, имеющее потенциал поспособствовать подобным пожеланиям? В том возрасте предпринимал и продолжал ошиваться по неоплачиваемым стажировкам и безрезультатным собеседованиям, не питая надежд найти алмаз в стоге помоев, будучи согласным и на необработанный аметист, — только бы камень имел какую угодно, минимальную ценность. Юнец был согласен на худшее из лучшего, если его индивидуальный случай допустимо охарактеризовать подобными выражениями. Неожиданной конкуренции и смешных требований оказывалось до неприличия огромное количество, что запросы молодого человека встряли в «не уходить в конце месяца в минус по выплатам, оплачивать жильё». Это душило и вынуждало кипеть от злости, пылать от переизбытка негативных послевкусий. Безрезультатными были все попытки забыть, какие бездонные дыры рассекали грудь Галлахера, когда он возвращался от очередного подходящего варианта ни с чем. Это не было плевком в душу, небо натурально харкалось на него стухшими осадками и бросало вызов. В молодости Галлахер ещё не знал, что спустя пару десятков лет будет добровольно процеживать время за баром. Он не подозревал, что приобретённые в низкосортных заведениях навыки ему когда-либо пригодятся на практике и будут по воле сердца использоваться. Юнец бы также не поверил, что именно ему достанется лотерейный билет в частное детективное следование, которое позволит другую деятельность при жизни оставлять в сегменте «развлечения». Но сейчас бар Галлахеру был удобен — хорошо отводит подозрения от его законопорядочной должности. Мужчина постоянно спотыкался о суждение, подразумевающее допущение возникшей лояльной симпатии к месту своей работы «на людях», провоцирующее смешанные ощущения из-за эксплуатации его жизни такой сферой, производимой на свет в менее радушные времена. Паршивость заключалась не в нынешнем положении дел, она скользила по линии жизни и времени, по обнимающим холодным стенам, она брызжила из потрескавшейся белёсой кожи человека напротив, за каким-то чёртом пытавшегося встать — несколько движений, пошатывается, падает ягодицами обратно. Механические действия, подразумевающие обеспокоенность состоянием клиента, сокращение дистанции между телами, а перед глазами Галлахера — липкая пелена от зыбучих воспоминаний, слепое недовольство. А все фрагменты разбегались вразнобой — кто куда: молодой мужчина хладнокрово стреляет в пытавшегося бежать, задержанного им преступника, а где-то рядом, едва созревший Галлахер, мнёт ночью свои маслянистые волосы левой рукой, злобно скалясь от включенной настольной лампы, на тёплое освещение от которой слетались все летние мухи и попадали в зону его виденья, тогда как он был увлечён погружением в своё единое «поражение». — Виски, не разбавляй, — слова отдавались глухими бросками по воздуху. — Не думаешь, что тебе хватит? — Спрашивал Галлахер для соблюдения формальностей, уже наливая за стойкой чистый спирт. Удивительно, как клоун своими глупыми пожеланиями невзначай возвращал Галлахера к реальности. К такой, слегка смешной, подпитанной чёрным юмором, избитой банальными сюжетами, но всё же более щедящей, чем предвкушение ностальгического психоза. — Я сегодня и без твоего участия слишком много думаю, Галлахер, — бокал виски манерно опрокидывается целиком в глотку, стекло студит сухие тонкие губы. — Дело твоё, ответственности за сохранность твоей жизни я не несу, — Галлахер усмехается, а Сандэй, казалось бы, только ради этого делает усилие над пьянеющим омутом, чтобы нудно выговорить: — На самом деле, на какую-то долю, спорное утверждение, — и пернатый бы точно продолжил колотить бармену мозги, если бы его энергия не уходила сейчас полностью на сопротивление всему выпитому. — Ты скорбишь по сестре? — Последовал карикатурный вопрос, который Галлахер и сам, при озвучивании, находил дурацким. Но смысл ворошить гнездо был — пьёт Сандэй сейчас, может, и уподобившись непросыхающим, но он держит лицо, талантливо сохраняя отсутствие выразительных эмоций. Нюанс — есть ли что-то, требующее сохранения, так и вовсе? Какую информационную ценность полученные данные будут нести для Галлахера? Он до глубины души не знает и знать не желает. Но, во всяком случае, не является же чем-то гнусным интересоваться частными подробностями, когда на тебя опрокинули новости о смерти, — вернее будет сказать, о преступлении. — Более чем, — Сандэй приковал любопытные глаза к Галлахеру, — я немного тебя не понимаю, Галлахер. Ты бы хотел выпроводить меня из этого бара или послушать мои мысли об убийстве сестры? Тебе нужно определиться. Густые брови бармена после таких слов даже немного сошлись на переносице. Насколько неоправданно высокого мнения о себе нужно быть? Вот сейчас, в лицо, и спросит. — Оставь, мне не нужно определяться в своём же баре. Если бы ты создавал проблемы, то давно стоял бы за порогом. Ну… Или лежал, при своих то… Сколько ты выпил? Я уже не вспомню, сколько всего тебе смешал. — Мне непринципиально, помнишь или нет, главное — продолжай мешать, — тут же перебил его Сандэй, промурлыкав своё требование. Галлахер остановился и посмотрел на зачинщика. Ему становилось всё более непонятно, что пред ним сидит за человек. — И тактический интерес к твоей утрате никак не взаимосвязан с моим отношением к тебе, — бармен всё-таки принципиально договорил, даже если слушатель уже поймал особую волну. — В детстве Робин думала, что двухцветная шоколадная паста вкуснее, потому что в ней соединялись воедино молочный и белый шоколад — она всегда любила белый шоколад, но карета превратилась в тыкву, когда, попробовав, она узнала, что на вкус изделие будет как дешёвая помадка из пальмового масла с ореховой примесью. Никакого белого шоколада. — Санни, — Галлахер отправлял на стойку последние бокалы и не знал, с чего ему следует начать. Он был близок к злости, что на себя, что на этот вечер, ибо крест «непонятного» снизошёл практически на всё, что требовало его участия, его реакции. — Мне тоже это всегда казалось чем-то убогим, — Сандэй опрокидывал в себя бокалы и продолжал говорить про шоколад, — визуально создавались такие большие ожидания, а фактически, паста была пустышкой. Мне, честно, не было особого дела до той пасты, я долговременно предпочитал классические тосты с арахисовой пастой, но меня возмущало, как эти баночки обманывали трепетные ожидания Робин. В очень давний канун Рождества я, в качестве сюрприза, топил ей белый шоколад и добавлял разные примеси, чтобы воплотить в жизнь продукт, живущий в её фантазиях. У меня получилось. Но это было так давно, что я уже не помню её реакции. Беспочвенные разговоры о детстве — психика, по всей видимости, дала трещину. Подобные причинно-следственные связи выстраивал на своём уме Галлахер, пока приспосабливался к новым выведанным рассказам. Мужчина не замечал за собой, как его предвзятое и несерьёзное отношение к посетителю сменилось на лояльное и принимающее. Не напрасно врачи останавливают операцию и введение наркоза, если пациент начинает рассказывать о своём детстве ⁴. Часто подобный феномен указывает на уязвимое состояние психики в конкретный момент, дополнительное вмешательство в которую способно оказать пагубное влияние. Да и долго думать не надо, чтобы рассудить, — рассказывать первому попавшему человеку в баре о том, шоколад какого цвета любила его мёртвая сестра, — странное решение. — Я хочу, чтобы виновник был наказан. Хочу горевать, под стать произошедшему, а не просто принимать взвешанные решения и организовывать поминки, — Сандэй остановился, — я тоже её любил. — Дерьмо, друг, — Галлахер присвистнул и выругал себя за настроение, с которым продолжал реагировать на гостя. От весёлой солидарности сейчас не было никакого толку, а он большее выдавить и не мог. Бездонные жёлтые глаза гуляли по фигуре Галлахера, цеплялись за складки на одежде и лезущие из причёски пряди, пересчитывали стеклянные бокалы на стеллажах, полировали деревянную стойку. Эти глаза были на грани, чтобы перестать быть пустыми на некоторое время. Утончённая светлая фигурка предприняла новую попытку встать со стула и ощутить почву под ногами, но воплотилось всё не так гладко, как было ею задумано. Сандэй вновь зашатался и запутался в своих ногах, ставших ватными и неподатливыми. Искать опору на полу казалось бесполезным — хилыми руками он схватился за барную стойку, направляя туда вес своего тела. В зоне его видимости танцевали декорации заведения, а спустя пару-тройку секунд туда подплыл и силуэт. Галлахер наблюдал за происходящим уже через своё, трезвое, восприятие. Когда хрупкий Сандэй посреди своего рассказа принял решение уйти прогуляться, пред Галлахером распахнулась картина: твёрдо стоять на ногах мужчина ночью больше не будет и если не поверит в результат своих стараний за ближайшие две попытки переместить конечности, то очень травмоопасно упадёт. Бармен обратился к быстрому реагированию и метнулся в сторону потребителя, больше напоминавшего маятник. Крепкими пальцами Галлахер схватил Сандэя за плечи, смяв лоскутки ткани его верхних одежд в своих ладонях. Фиксация, вроде бы, установлена. — Стой, — немногословно получилось. Запыхавшийся Сандэй подарил Галлахеру свой пьяный взгляд, открывая хороший обзор на лицо — лицо, на котором цвёл лёгкий хмельной румянец. — Ты куда собрался двигаться? Постоишь так, иначе упадёшь, — голос твёрдый, не обеспокоенный, но ощутимо вовлечённый. Сандэй молчал, а это Галлахеру очень не нравилось. Гармонист смотрел со странностью — он либо рассказывал своими глазами, либо изучал и анализировал бармена. Ничего похожего с пьяным и бездумным обращением. — Думаю, на сегодня пора заканчивать, — светлое лицо ангелоподобного окрасила лёгкая самоуверенная улыбка. — Твоё тело и разум отнеслись к алкоголю по-разному, ты трезво мыслишь, но физической выносливости тебе не достаёт, — Галлахер держит острые плечи крепко, потому что Сандэй стоит на ногах совсем непрочно. — И в этом нет ничего странного, — Сандэй сщурился, — я исключительно серьёзно и ответственно отношусь ко многим вещам, для чего требуется сохранять контроль над ситуациями и не давать себе расслабляться. Имея подобные привычки, после убийства сестры, было бы категорически неестественно потерять самообладание из-за повышения градуса, но реакция организма — она другая. Неподготовленное тело не смогло бы без последствий вынести алкоголь в подобных количествах. — Вот всё ты знаешь, но все равно решил пить свои «покрепче», «главное смешай», «не разбавляй». На что ты рассчитывал вообще? — Галлахер даже не надеялся получить ответ на свой вопрос, предвкушая, как Сэндэй либо заткнётся, либо начнёт гнуть свою версию «обязательного к прослушиванию». И он молчал. Тяжело дышал, а глаза наполнились скорбью. Да, конечно, ему было грустно — но свои эмоции он отдавал во внешний мир не самым стандартным образом. Очередное пошатывание, и одна из рук Галлахера уже ложится на тонкую талию, отказываясь давать Сандэю упасть. Галлахеру надоело тянуться через всю стойку, чтобы держать неустойчивого психа на плаву. Не мешкая, он вышел в зал и надёжно схватил Сандэя за туловище. Казалось, что представитель семьи обмяк в его руках. Самостоятельно Сандэй ныне не держался ни за что. Всё равновесие, что приходилось на его долю сейчас, в моменте — являлось заслугой Галлахера. И Сандэй смотрит в его коньячные глаза, в строгие и осуждающие, но, в каком-то смысле, заботливые и понимающие, и хочет в них утонуть. Последний алкоголь, который он бы хотел выпить сегодняшней ночью, отпечатался на глазных яблоках лица напротив. Объёмные коричневые волосы потрепались, но красиво обрамляли форму черепа. Должно быть, Галлахер сейчас ждёт какого-никакого положенного ему ответа. Но всё, что делает Сандэй, это жадно хватается руками за широкие плечи, прижимается своим телом к бармену и накрывает его губы своими, проталкиваясь языком в уязвимый рот. Галлахер даже не сопротивляется, он вообще ничего не предпринимает — Сандэй лишил его дара речи. Пернатый целует нежно, но настойчиво. Теперь бармен чувствует на себе всё, что успел смешать за последние рабочие часы. Сандэй воплотил в жизнь те соблазны, которые не давали покоя Галлахеру. Ибо стоило ему схватиться за осиную талию и держать клиента в такой позе, чтобы не позволять ему, ненароком, поцеловать пол, он не мог отделаться от привлекательности попавшего к нему в руки. Пока пьяные глаза искали что-то на лице Галлахера, тот держался, чтобы не отдаться соблазнам, накатывающим от вида запыханного и изящного создания. Тяжёлое дыхание, слегка приоткрытый рот, мутные глаза; раскиданные по лицу, спине и плечам длинные светлые волосы, силуэты крыльев на уровне ушей — последнее Галлахеру хотелось прикусить. В тот момент он признался себе, что это не Сандэй пытался его ненароком соблазнить, а он очаровался ликом того, кого привык относить к сегменту грязи и гнили. Однако с каким же вожделением Галлахер сейчас отвечал этой гнили на поцелуй, прикусывая прочными зубами тонкие губы, а правой рукой смело хватаясь за серебристые волосы на затылке, оставив удержание за талию уделом левой. Сандэй ещё заметнее расслабился — он пустил кисти дальше и обнял бармена за шею, а прижавшись к чужому горячему телу вплотную, так и вовсе направил их нависать над мощной спиной, пока его подушечки пальцев, закрытые белой тканью перчаток, нежно тёрлись и соприкасались друг с другом, образовывая сплетение. Галлахер разорвал поцелуй — меж их губами протянулась тонкая нить из слюны: — Не пойми неправильно, мне очень нравится тебя целовать, но тебе нужно спокойное положение, — бармен подхватил Сандэя на руки так, словно тот был лёгким, как голубиное перо. Пьяное тело не сопротивлялось, клиент доверительно упал головой Галлахеру на плечо, после чего потянулся длинным языком к широкой шее. По коже обомлевшего мужчины пошли приятные мурашки. Галлахер не стал останавливать свою новообретённую пассию, он позволил уголкам губ нежно приподняться, а сам уверенным шагом двинулся в сторону мягких гостевых диванов благородных цветов. Работа на этом не заканчивалась, но Сандэю точно будет уютнее приходить в чувства, имея под собой текстильно приятную опору, а не под постоянной угрозой падения. Посетителей по-прежнему не было: Галлахер воткнулся поцелуем в приоткрытый рот и уже на диване потянул к себе Сандэя за воротник костюма.