f5

teflon sega — demons on the side of my bed

      Они познакомились так, как знакомились миллионы людей их возраста все годы до: в общей компании. И это не было... странным, невзирая на то, что Хосок в ней является новеньким, а Мин Юнги — кем-то вроде пыльного олда, который только недавно вернулся из армии и которого все полушуткой называют котом.       Первоначально, когда Хосок увидел его, то неожиданно понял: этот парень и правда похож на кота, и дело было даже не в том, что казалось, будто тот вот-вот замурчит. Очень даже напротив: скорее, он с большим удовольствием даст тебе когтями по роже, если ты погладишь его против шерсти, но дело было всё же... не в этом.       На посиделке всё так, как и всегда: сильно задымлено, сильно пропитано запахом дешёвого пойла, а ещё до ужаса шумно и происходит всё, сразу в одни и те же секунды. Хосок ощущает себя абсолютно потерянным: кто-то смеётся, кто-то от души пляшет, кто-то блюет, а кто-то самозабвенно сосётся в углу. Подросткам их сорта людей свойственно что-то подобное: отчаявшись найти любовь и поддержку от тех, кто когда-то их породил на эту бренную землю, они очень отчаянно жаждут найти те друг в друге. На трезвую — страшно, а вот стоит выпить хоть каплю спиртного, как все двери раскрываются разом, позволяя почувствовать те грани души, которые так охраняются в здравом уме.       Хосок понимает: этот парень действительно кот. Не потому, что проходит мимо него по широкой дуге, когда ему говорят: «Это Юнги, и он кот», а потому что в момент, когда вечеринка доходит до пика, раздаётся тихий, однако отчётливый плач. Такое бывает, когда вы напиваетесь, а ещё — если вас предаёт ваш бойфренд, потому что плачет девчонка по имени Юми, которой её сопливый Ромео изменил накануне.       Наверное, она напилась и её немного накрыло, отстранённо понимает Хосок. Намджун вслух говорит то же самое, и именно в эту секунду срабатывает нечто отточенное, но для Хосока всё-таки новое: Юнги поднимается и идёт в соседнюю комнату, а уже через пару минут плач стихает.       — Он её трахнул? — это первое, что произносит Хосок, когда понимает, что больше сознание ничто не триггерит фоном. Намджун на это только лишь пьяно смеётся какое-то время, а затем, покачав головой, отвечает:       — Хён-то? Нет. Кошкой работает, тебе же все об этом сказали.       — И что это значит? — Хосок хмурит брови. Хосок не понимает, как это — когда кто-то работает кошкой.       — Зайди, посмотри, — предлагает Намджун, и он действительно выходит из комнаты в тёмный коридор квартиры Чимина, чтобы толкнуть дверь в соседнюю — ту, в которой не так давно Юми отчаянно плакала, потому что ей изменил её парень.       И видит тот самый феномен, о котором ему говорили: на небольшом тесном диване действительно находятся сильно заплаканная, но почти протрезвевшая девушка и, собственно, хён. Они не обнимаются, не целуются и даже не трахаются: Юнги просто сидит рядом с ней, позволяя говоритьговоритьговорить, а сам слушает. То, что Хосок зашёл, он замечает: поднимает глаза, а потом переводит назад на девчонку, что изливает свою наивную и очень невинную душу.       — Я же... я же любила его...       — Я понимаю, — Юнги просто соглашается с ней. Кивает на всё, что на ему говорит, даже позу её повторяет, едва ли отдавая себе в этом отчёт — и всё это заставляет её говорить ещё больше, чувствуя между ними странную близость. Лишённую какого-либо такого подтекста, однако Хосок в эту минуту хорошо понимает, что означает, когда о Юнги говорят, что он кот.       Приходит и будто ложится на больное место других людей. Греет, пока не полегчает. Так что дело вовсе не в том, что он вот-вот замурчит или, напротив, ударит когтями. Дело в подходе ко всем другим людям, тем, что вокруг. Зелёный флаг, безопасное место — ровно настолько, что в какой-то момент своей тихой истерики Юми начинает отчаянно носом клевать, а хён, спохватившись, достаёт из комода подушку и плед. После чего переводит взгляд на Хосока, который так и стоит у двери, глядя на эту сцену во все глаза и шепчет негромко:       — Принеси ей воды. Поставим на тумбочку, — и почему-то этого приказа сложно ослушаться: Хосок, словно робот, идёт на шумную кухню, наливает воду из фильтра в стакан и возвращается. Юнги всё ещё сидит подле заснувшей после эмоционального всплеска девчонки, а затем принимает из чужих рук стакан, ставит туда, куда изначально планировал, а потом подходит вплотную.       От него слегка пахнет пивом. Совсем чуть-чуть — сигаретами и достаточно стойко — мужским одеколоном. Запоздало Хосок вспоминает: помимо того, что Юнги работает кошкой и врачевателем душ, он и мягким разбивателем девичьих сердец подрабатывает, и сейчас как никогда понимает причину. У него приятная внешность: мягкие тёмные волосы, широкая рубашка чёрного цвета и узкие джинсы на тощих ногах, а тот факт, что он умеет слышать, слушать и успокаивать в их среде очень ценится. Но, по словам того же Намджуна, Юнги ни с кем не встречается, хотя десятки девчонок предлагали ему отношения, воодушевлённые его чуткостью и пониманием. Ходит слух, что он вообще девственник. Хосок точно не знает.       — Пойдём. Не будем мешать ей отдыхать, она перепила, — это то, что хён говорит едва слышно и Хосок, запоздало кивнув, выходит следом за ним. Но чего не ожидает, так это того, что Мин ждёт его в коридоре.       Какое-то время они смотрят друг на друга в упор, а затем случается нечто закономерное.       — Куришь? — склонив к плечу голову, задаёт Юнги свой вопрос.       — У меня всё в порядке, мне на больное место ложиться не надо, — отвечает Хосок прямо и честно, чем провоцирует своего собеседника рассмеяться негромко:       — А я и не хотел тебе устраивать сеанс терапии. Я просто спросил, куришь ли ты.       — Курю.       — Тогда пойдём, что ли, на лестницу? — предлагает хён.       — Пойдём, да, — кивает Хосок.       В тот день ему только три дня как девятнадцать, а Юнги, вот, уже целых двадцать один будет. На улице зима играет свой последний аккорд, ударяя по городу последней волной мороза, и уже совсем-совсем скоро наступит весна — эра любви и влюблённости; первых лучей и тепла; новых знакомств и открытий. А дурак Чон Хосок, идя вслед за новым знакомым из не менее новой компании, даже не знает, что его весна начнётся уже в конце февраля.       Сегодня.       Сейчас.

***

      Сегодня им двадцать один и двадцать три, и они собой являют тот самый тандем, о котором Намджун и по сей день отзывается как об очень внезапном: Хосок рядом с Юнги расцветает яркими красками, обрастает экспрессией и своего рода успехом в танцевальных кругах. Юнги, в свою очередь, рядом с Хосоком раскрывает себя сдержанной нотой приятных, прохладных тонов, зрелым спокойствием и порой раздражающей взвешенностью. Импульс и постоянство; толчок и спокойствие; громкость и тишь; солнце с луной. Бубнёж «Я не понимаю, как такой медлительный ты можешь писать такую прекрасную музыку» и расслабленное, абсолютно спокойное «Потому и могу», что неизменно служит ответом.       Хосок в свои двадцать один рад знать Юнги с тех сторон, о которых все те девчонки с тусовок даже не могли и догадываться. Много кто знает, что хён по натуре сова и предпочитает поздно заснуть ранним подъёмам, но кроме Хосока, пожалуй, никому не известно, что Юнги не может спать без чего-то, что нельзя обнимать. Все в компании в курсе, что Мин любит айс-латте, но только Хосоку известно, что когда Юнги его варит себе самостоятельно, то тараканы в башке диктуют всегда класть в стакан нечётное количество кубиков льда. Но есть и ещё одна истина — та, которая открылась уже спустя месяца три робкой дружбы.       Юнги так отчаянно жаждал спасти каждого на этой планете, что в какой-то момент Хосок отчётливо понял: его самого нужно спасать. Не мог понять точных причин, почему Мин тратит столько ресурса на малознакомых или же совсем незнакомых людей, а потом так звёзды сложились, что они вдвоём оказались в родительском доме Хосока на летних каникулах, а мама спросила его лучшего друга, есть ли у него братья или же сёстры.       — Я сирота, — это всё, что ответил Юнги, пожав плечами. — Мои родители отравились угарным газом, когда мне было пять лет, я попал в детский дом, там и вырос. Пока обучаюсь, получаю пособие. Как только закончу, придётся претендовать на грант. Иначе не потяну.       И так Хосоку в его девятнадцать открылась простейшая истина: Юнги даёт окружающим людям всё то, что ему когда-то никто не давал. И наверняка в глубине души хочет, чтобы и его всё-таки кто-то погладил, а то все в компании лишь то и дело просят помочь и снизу вверх смотрят, рты приоткрыв от восторга.       И в тот момент, когда мама извиняется перед его лучшим другом, Хосок даёт себе обещание: он будет заботиться так же, как и хён заботится о целой планете. Однако уже спустя какое-то время влипает туда, куда влипнуть даже не думал.       К двадцати одному Хосок рядом с Юнги расцветает яркими красками, обрастает экспрессией и своего рода успехом в танцевальных кругах. Но ещё — тайно от лучшего друга проживает ту эру надлома, что зовётся его сексуальностью. Он же всегда по девчонкам был, так-то. Первый секс — липкий, бездумный и странный — в шестнадцать лет ещё пережил с одноклассницей, и никогда не влюблялся в кого-то. Не получалось. Про себя же шутит с мрачной иронией, что всё это время ждал, видать, одного человека: для того, чтобы прочно, надолго и по самые уши.       В двадцать один Хосок может гордо сказать: он помогает самому сильному человеку в стране. Но при этом парадоксально считает себя наислабейшим, потому что не в силах противиться Чувству, которое, по его скромному мнению, всё лишь усложнит. У Юнги есть проблемы — их действительно много, и всё идёт из того, что у него никогда не было тех, кто мог бы о нём позаботиться. А затем возникает Хосок: жизнерадостный горе-спасатель, который знакомит со своими родителями и перед второй поездкой просит маму отнестись к его лучшему другу совсем, как к родному. Потому что Юнги нужно спасать: работа котом его сильно выматывает, но он будто старается помочь в этой вселенной любому, кому нужна только помощь...

«Я сирота».

      Помочь именно так, как ему некому было помочь.

«Мои родители отравились угарным газом, когда мне было пять лет, я попал в детский дом, там и вырос».

      Его даже не усыновил-то никто.

«Пока обучаюсь, получаю пособие. Как только закончу, придётся претендовать на грант».

      И помочь ему никто не в силах, ведь так?

«Иначе не потяну».

      Хосок и сам проебал тот момент, когда вдруг неожиданно понял: его смысл на этом витке сложной Жизни заключается в том, чтобы не дать Юнги упасть с тех небольших, но таких тяжёлых высот, на которые тот за двадцать три года смог всё же залезть с огромным трудом.       ...— Ты меня вообще слушаешь?       — Всегда.       — Прямо-таки всегда?       — Честное слово. Как мне не слушать свою скорую помощь?       — Больше не делай так, — повторяет Хосок, бормоча совершенно невнятно, а затем, сделав шаг назад, цыкает, бегло осматривая чужое лицо: — Убьёшься же когда-нибудь.       — Он хотел ударить её, — спокойно отвечает Юнги, глядя на него снизу вверх. — Ты предлагал мне пройти мимо?       — Я предлагал тебе навести шум, привлекающий внимание других прохожих! А не лезть в драку! — восклицает Чон, осторожно нанося мазь на его рассечёную скулу. — Никогда не знаешь, у кого из подобных обмудков может быть нож, ладно? Я понимаю, что ты хочешь помочь окружающим, но неужели ты не понимаешь, что подвергая себя подобной опасности, ты заставляешь страдать всех, кому ты, блять, дорог?!       Разговоры такого характера между ними двумя возникают достаточно часто: в конце концов, Юнги в своих порывах защищать незнакомых людей действительно лезет на рожон больше, чем Хосоку того бы хотелось.       — Тебя тоже? — и смотрит спокойно.       — Что именно? — опасно. Очень опасно, однако за годы Хосок уже хорошо научился жить с этим Чувством, чтобы вдруг испугаться, что сдал себя с потрохами. На самом-то деле, отчасти он уже даже дозрел до того, чтобы в один прекраснейший день, быть может, открыться Юнги и использовать эти эмоции как какой-то рычаг, чтобы тот не участвовал в драках. За последние месяца два Хосок вытаскивал его из обезьянника трижды — и все за драку в публичных местах, потому что то на бабушку кто-нибудь замахнётся; то у ребёнка отнимет конфету; то у дедушки телефон украдут подлецы.       Юнги словно притягивает ситуации подобного рода и, да, грешно осуждать его за справедливость, однако он, блять, не мерило морали и всех ведь невозможно спасти! А если в один прекраснейший день с ним что-то случится, других спасать уже будет некому.       — Тебя я тоже заставляю страдать?       — Когда лезешь и не думаешь, чем всё может закончиться — да, — и, цыкнув, Чон садится на табурет напротив него: квартиру Юнги дало государство, и она довольно просторная. Лучше, чем та, которую снимает Хосок. — Потому что я волнуюсь, окей? Ты же, вон... — и, вздохнув, только и может, что махнуть рукой, словно в отчаянии, — как веточка.       — Это я-то?!       — Ты, кто ещё?! — вскипает Хосок. — Сколько ты весишь, блять? Десять кило?! Обещай мне, короче, — и, нахмурившись, скрещивает на груди руки, — что больше не будешь влипать в такое дерьмо. Всем не помочь. Настал черёд о себе позаботиться, ладно? Найди себе парня, в конце концов!       Да.       Именно так.              Все эти девчонки, которые предлагали хёну встречаться после того, как понимали, что он умеет и слышать, и слушать, заранее были обречены на провал, а все вопросы о том, как же так получилось, что крутой и добрый кот Мин Юнги всё ещё остаётся один, разбиваются о простейшую истину, которую знает только Хосок.       Юнги не интересны девчонки.       Юнги — самый что ни на есть гей.       И Юнги за все годы их дружбы не встретил ещё человека, с которым был бы согласен лечь в койку, а его компас морали столь непреклонный и чёткий, что на одноразовый трах он себя не разменивает. Хосок знает, что он когда-то, будучи ещё старшеклассником, встречался с каким-то парнишкой, с которым они расстались довольно нейтрально, но с тех самых пор Юнги никто особо не интересует, и он малодушно, но порой всё же надеется: а может быть, чудо случится? Может быть, хён поймёт, что он, Чон Хосок, здесь прописался не только в качестве друга-спасателя?       — Только после того, как ты начнёшь с кем-то встречаться, — говорит ему Мин.       Хосок, цыкнув, только вздыхает, покачав головой. Иногда хён действительно кот: вредность зашкаливает.       — Можем убить двух зайцев одновременно, — срывается шуткой.       А потом смотрит, а у Юнги глаза расширяются — и в удивлении этом есть та самая нотка, которую превратно распознать всё-таки очень уж хочется, но вместе с тем — и страшно до ужаса.       Они никогда не говорили об этом. Ни разу. И прямо сейчас, когда Хосок замечает в чужом взгляде надежду, ему становится почти дурно физически.       — Скажи, что не шутишь, — просит Мин фактически шёпотом, подаваясь вперёд. — Пожалуйста, не шути так со мной. Не надо.       — Ты..? — начинает было Хосок, но его перебивают кивком.       — Да, — твёрдо, но слабо; уверенно, но вместе с тем — робко; отчаянно, словно в давней агонии. — Я тебя очень да.       Нет слов.       Нет эмоций.       И голова очень пустая.       Котам ведь зачастую тяжело к кому-то привязываться, разве не так? И прямо сейчас, когда хён ему признаётся, он выглядит так уязвимо, что хочется плакать.       Хосок, в общем-то, плачет.       Потому что:       — И я тебя очень тоже.

***

      Они познакомились так, как знакомились миллионы людей их возраста все годы до: в общей компании. И это не было... странным, невзирая на то, что Хосок в ней является новеньким, а Мин Юнги — кем-то вроде пыльного олда, который только недавно вернулся из армии и которого все полушуткой называют котом.       Первоначально, когда Юнги увидел его, то неожиданно понял: этот парень похож на щенка, и дело было даже не в том, что казалось, будто тот вот-вот посмотрит на тебя крайне преданно и пойдёт хвостиком следом. Просто было в Хосоке что-то невинное и очень наивное, но вместе с тем — яркое и дружелюбное, что разлило в груди тепло не хуже, чем могло его спровоцировать виски.       На посиделке всё так, как и всегда: сильно задымлено, сильно пропитано запахом дешёвого пойла, а ещё до ужаса шумно и происходит всё, сразу в одни и те же секунды. А Юнги, вот, ощущает себя абсолютно потерянным, потому что с первых минут пытается на него не смотреть: кто-то смеётся, кто-то от души пляшет, кто-то блюет, а кто-то самозабвенно сосётся в углу. Подросткам их сорта людей свойственно что-то подобное: отчаявшись найти любовь и поддержку от тех, кто когда-то их породил на эту бренную землю, они очень отчаянно жаждут найти те друг в друге. На трезвую — страшно, а вот стоит выпить хоть каплю спиртного, как все двери раскрываются разом, позволяя почувствовать те грани души, которые так охраняются в здравом уме.       Юнги понимает: этот парень действительно словно щенок. А потому проходит мимо него по широкой дуге, когда ему говорят: «Это Хосок, и он новенький», а потому что в момент, когда вечеринка доходит до пика, раздаётся тихий, однако отчётливый плач. Такое бывает, когда вы напиваетесь, а ещё — если вас предаёт ваш бойфренд, потому что плачет девчонка по имени Юми, которой её сопливый Ромео изменил накануне.       У Юнги есть проблемы, и он весьма хорошо умеет их рефлексировать. В попытках заполнить ту пустоту, которая от потери родителей не уменьшилась даже годы спустя, он правда старается сильно заботиться об окружающих. До нездорового — но поделать с этим не может совсем ничего. За это его котом и зовут: приходит и будто ложится на больное место других людей. Греет, пока не полегчает. Всегда будет греть, пока в душе холодом веет.       А затем «Это Хосок, и он новенький» приходит к ним в комнату. А Юнги почему-то предлагает ему покурить, и после этого так получается, что расстаться с весёлым рыжеволосым парнишкой уже больше не в силах — настолько, что жарко целует его два года спустя на собственной кухне, в поцелуй давая миллион обещаний быть впредь осмотрительнее.       И благодаря постоянно за то, что всё-таки спас.       Смог согреть.       Просто... бывает такое, когда улице зима играет свой последний аккорд, ударяя по городу последней волной мороза, и уже совсем-совсем скоро наступит весна — эра любви и влюблённости; первых лучей и тепла; новых знакомств и открытий.       А дурак Мин Юнги, два года назад идя перед новым знакомым из старой компании, даже не знал, что его весна начнётся уже в конце февраля.       Сегодня.       Сейчас.       Навсегда.