Место, которое можно назвать домом

С фотографии ему улыбался юноша. Со светлыми волосами, собранными в небрежный пучок, с вальяжно накинутой поверх белой майки гавайской рубашкой, украшенной малиновыми гибискусами. Со счастливой улыбкой и взглядом, который, игнорируя камеру, двумя сияющими звездами стремился к человеку за объективом. Сложно поверить, что это был он. Чжичунь начал забывать, как выглядит его человеческое тело. Он убрал старую фотокарточку, со вздохом наблюдая, как лучи тусклого настенного светильника проходят сквозь тонкую, словно паутина, кожу. Если не погрузиться в медитацию, вскоре его тело вновь пропадет. Прошла пара месяцев с тех пор, как дух меча вновь начал формировать человеческое тело. Поначалу он скользил за Янь Цюшанем легкой дымовой завесой, изредка хватал чужие руки, будто поддразнивая, и каждый раз расплывался в счастливой улыбке, стоило ворчливому оперативнику почувствовать прикосновение и содрогнуться всем телом. Янь Цюшань топил собственную улыбку в ворчании, заявлял, что Чжичунь попросту тратит силы, но дух меча видел в чужих глазах отголоски собственного робкого счастья. Счастья, которое само боялось поверить, что вернулось в их дом. Дом, к слову, представлял собой поистине удручающую картину. Обои кое-где топорщились неровными пузырями, пол бы не помешало покрыть лаком… Или хотя бы вытереть пыль. Пока Чжичуню было сложно подолгу удерживать материальное тело, он рисовал на пустых полках плачущие роженицы и сетовал Янь Цюшаню, что тот заставляет их грустить. Командир Янь хмурился и отвечал, что Чжичунь мог бы потратить время на что-то более важное. Например, обнять его. Янь Цюшань никогда не был примерным хозяином. Он мотался по стране в компании таких же закоренелых оперативников, не знающих в жизни ничего, кроме работы, работы, работы. Бесконечные пачки из-под лапши быстрого приготовления, многодневная щетина и мятая футболка, которая уже могла считаться семейной реликвией. Чжичунь, пока его клинок еще не был сломан, ездил вместе с ним и исполнял роль не только фамильного меча, но и ворчливой мамаши. Однажды он заявил, что запретит командиру Яню целовать себя, пока тот не сбреет свою страшенную щетину. Ван Цзэ тогда чуть не свалился со стула от хохота, а лицо Янь Цюшаня приняло столь обиженное выражение, будто ему как минимум разбили сердце. Но следующим утром командир Фэншэнь честно встал на десять минут пораньше, чтобы попрощаться с колючими зарослями на лице. Это казалось таким далеким. Припорошенные пеплом воспоминания, больше напоминающие дешевую киноленту, каких много в круглосуточных прокатах. Не с ними, не про них. Про кого-то счастливого. Про кого-то, кто не видел смерть, не смотрел в ее бездонные глазницы, не задыхался в приторном аромате погребальных благовоний. Умирать было страшно. Сходить с ума и убивать невинных… больно. Так больно. Думать об этом, помнить кровь на своих руках. Не в силах забыть, не имея на это права. На счету Чжичуня было слишком много загубленных жизней. Почему он был достоин второго шанса, а они нет? Когда Сюань Цзи передал им бутылочку с русалочьей кровью — единственный шанс для духа меча обрести новое тело, — Янь Цюшань долго смотрел на нее нечитаемым взглядом. Сидел и смотрел на маленький пузырек, ничего не говоря, ничего не предпринимая. Сжимая в руке осколок клинка, которому не суждено было вновь стать целым. Но у них получилось. Уже почти получилось. Слишком много трагедий отпечаталось в памяти липким мазутом, чтобы позволить себе сдастся. У них появился шанс создать новые воспоминания и стряхнуть паутину со старых, спрятанных Янь Цюшанем в коробки и погребенных в кладовке под прочим хламом. Командир Янь с утра пропадал в симуляционном центре для подготовки оперативников, устрашая суровым взглядом бедных новобранцев. Чжичунь остался медитировать дома, но вместо этого полез разбирать коробки со старым барахлом. Янь Цюшань ничего не выкинул. Убрал, но не выкинул. Может, ему было слишком больно смотреть, как бережно собираемые Чжичунем вещи покрываются пылью в пустой квартире. Ничего лишнего, только самое нужное. Кровать, стол, пара стульев. Холодильник и протекающий душ. Минимализм, достойный старого войки, кровь которого бежала по венам вперемешку с порохом. Чжичунь был тем, кто раскидывал по диванам пестрые пледы, закупался дурацким постельным бельем со слонятами и разводил на подоконниках маленькие джунгли. Когда его не стало, растения засохли, а цветастое барахло нашло свой приют в кладовке. Как и фотографии. Как и сердце Янь Цюшаня, валяющееся здесь же, между пакетом гавайских рубашек и плюшевой пандой, которую дух меча притащил из командировки в Дунчжоу. Чжичунь не знал, что на это сказать, да и говорить ничего не хотелось. Каждый справляется с болью, как может. Но теперь он накопил достаточно сил и утвердился в намерении привести эту квартиру в порядок, пока командир Янь был занят работой. *** Янь Цюшань вернулся домой ближе к полуночи и чуть не схватил удар, увидев, во что превратилась его холостяцкая помойка. Она выглядела… прежней. Будто не было нескольких лет разлуки, будто Чжичунь не сходил с ума и не развоплощался вслед за металлическими осколками собственного тела. Он шел на цыпочках, чувствуя себя чужаком в собственной квартире. Озирался по сторонам, томимый сладкой ноющей болью в грудной клетке. Ему не хватало этого. Плетенных ковров в прихожей, мягких оранжевых подушек на старом диване. Дурацких магнитов и аромата выпечки, лениво расползающегося из тесной кухни. Ему не хватало Чжичуня, не хватало до спертого дыхания, до нескольких пачек паленых сигарет в день, до истерзанных в кровь костяшек и осколка от разбитой бутылки у собственного горла, которым ему так и хватило храбрости воспользоваться. — Чжичунь? Без ответа. Янь Цюшань, борясь с подступающим к горлу волнением, прошел на кухню, влеченный сладким ароматом овсяного печенья. Но его ждала лишь кривоватая панда из Дунчжоу, охраняющая выведенные витиеватым почерком иероглифы: «Добро пожаловать домой :) Прости, я немного перестарался». Паршивец растратил все силы на уборку и погрузился в медитацию, даже не дождавшись его прихода. Янь Цюшань разочарованно надкусил печенье. — А-Чунь, если ты меня слышишь… Спасибо за то, что ты сделал, но блять… Я люблю тебя куда больше, чем овсяное печенье, знаешь? Если он захочет надавать ему по губам за неприличные выражения, пусть сначала вернет себе осязаемую форму. Хотя бы видимую, чтоб его. Но нет, пустота. Янь Цишань недовольно запихнул в рот целую печенюшку и ушел в ванну. Из зеркала на него смотрел мужчина с копной отросших волос и усталостью на дне каре-медовых глаз. Этому мужчине явно не хватало бритвы. Янь Цюшань придирчиво оттянул корни на висках, пригладил пробивающиеся сквозь них тонкие седые нити. А он-то думал, что пока не настолько старый, но для оперативника время бежит быстрее. Жизнь протащила его за ширку через весь Китай, то туда, то обратно, словно старую дворовую псину. Судьба оперативника Фэншэнь никогда не обещала быть легкой. Они отправлялись туда, где были зафиксированы всплески аномальной энергии. Ночью, днем, утром. В любое время и в любой день недели. Много сверхурочных и почти никаких выходных. Подходящая жизнь для человека, который не знал, что с ней делать. Потому Янь Цюшань никогда не был привязан к квартире. Она ничем не отличалась от тысяч гостиничных номеров, которые сменяли друг друга в его памяти, выливаясь бесконечным потоком улыбчивых портье и ночных чартерных рейсов. А после смерти Чжичуня… Любой номер казался лучше этой дешевой халупы, напоминающей о нем каждым колыханием штор и внезапным скрипом половиц в коридоре. Янь Цюшань не мог назвать это место домом, хотя квартира принадлежала ему уже, наверное, лет двадцать. Когда вся жизнь — дорога, домом становится не место, а человек, который посапывает у тебя на плече в самолете, ставит цель выпить кофе в каждом аэропорте Китая и раз за разом притаскивает с собой из поездок дурацкие магниты. Он любил Чжичуня. Черт возьми, как же он его любил. И когда у духа меча впервые после развоплощения получилось придать телу материальную форму, Янь Цюшань сгреб его в охапку, глупо смеясь, еще глупее рыдая и как заведенный повторяя: ты здесь, ты жив, ты со мной. Он покрывал отрывистыми поцелуями его залитое слезами лицо и благодарил несуществующих богов за шанс начать все сначала. Он не знал, как Чжичунь мог полюбить такого, как он. Вечно уставшего, ворчащего по любому поводу и смотрящего на большинство людей, словно загнанный в угол зверь, готовый вцепиться в шею при малейшем признаке опасности. Но почему-то… почему-то ему раз за разом готовили овсяное печенье и оставляли в изголовье кровати поглаженные рубашки. Ему раз за разом улыбались, притаскивали домой из бара и целовали в переломанный нос, чтобы прервать неиссякаемый поток брюзжания. Почему-то его все же любили, и Янь Цюшань не был глупцом, чтобы так просто от этого отказаться. *** Чжичунь очнулся лишь к полудню. Он не застал Янь Цюшаня, слишком уставший, чтобы выйти из медитации. Оставалось надеяться, что командир Янь не обиделся на него за проведенную в одиночестве ночь. Но все печенье было съедено, а значит, у Чжичуня все же был шанс заслужить чужое прощение. Янь Цюшань повесил на спинку кухонного стула новую рубашку: из мягкой ткани, с гоняющимися друг за другом розовыми фламинго. Чжичунь с улыбкой набросил на плечи легкую ткань, но, не обнаружив никакой записки, отыскал недавно купленный телефон и набрал сообщение. «Фламинго?» «Фламинго». Ответ пришел через пару минут и соответствовал всем требованиям минимализма. «Розовый фламинго?» «Phoenicopterus». Вау, он даже не поленился открыть Википедию. Чжичунь решил сделать то же самое. «Семейство Фламинговых, отряд Фламингообразных. Распространены в Африке, на Кавказе, Юго-Восточной и Центральной Азии, а также в Южной и Центральной Америке. Янь-Янь, на Кавказе есть фламинго? Мы должны слетать и проверить, мне кажется, тут какой-то подвох». «Святые, я лишь купил тебе рубашку». «И она мне нравится». Чжичунь не получил ответа на свое сообщение, а потому, подождав пару минут, устроившись в позе лотоса на кухонном столе и подбирая оставшиеся от печенья крошки, отыскал в интернете видео с орущим фламинго и скинул его Цюшаню. «Я надеясь, оно заорало на все Главное управление», — добавил он спустя пару секунд. «Заорало». «Теперь я рад еще больше». «Директор Сюань спросил меня, какого хрена я делаю. Я ответил, что ты скинул мне видео с орущим фламинго и подписал, что это его потерянный родственник». «О боже, нет». «О боже, да. Не волнуйся, Император сказал, что у них одно лицо, и Сюань Цзи живо переключил свой гнев на него». Чжичунь не мог сдержать улыбку, смотря на последнее сообщение. Их переписка на время прервалась, но вскоре он, не вынеся тишины пустой квартиры, снова написал Янь Цюшаню: «Мы можем позвать на ужин Фэншэнь?» «При условии, что мы закажем еду, и ты не будешь зря тратить силы». «Если ты купишь мне шоколадку и пообещаешь свозить на Кавказ». «Ладно». Чжичунь отправил ему в ответ ворчливую рожицу и, полностью собой довольный, спрыгнул с кухонного стола. *** Ван Цзэ врубил какой-то ужастик и заставил всех собравшихся его смотреть. Чжичунь раскинулся на диване, пристроив голову на коленях Янь Цюшаня, и сонными глазами следил за происходящим на экране. Сам Ван Цзэ с бутылкой пива устроился в кресле неподалеку от них — единственный бодрый человек в комнате, которому, к тому же, хватало наглости комментировать все происходящее на экране. Гу Юэси посапывала в другом кресле, а Чжан Чжао, устроившись на его подлокотнике, заплетал спящей сестрице косички. Ван Цзэ даже умудрился притащить директора Сяо, который теперь восседал в потрепанном жизнью кресле-мешке и что-то бойко печатал на рабочем ноутбуке. Эти люди были его утраченной и вновь обретенной семьей, и Чжичунь безмерно любил каждого из них. За годы его отсутствия многое изменилось. Им с Цюшанем больше не приходилось посещать школьные собрания малышки Гу или подделывать результаты заплыва для Чжан Чжао. Так называемые дети выросли, но он все еще считал себя ответственным за них. Жизнь оперативника нельзя назвать легкой и беззаботной, но… эта жизнь подарила им новую семью. Семью, которая могла собираться в свободные от командировок вечера и смотреть дурацкие фильмы, до отвала набив животы едой из дешевой вьетнамской забегаловки. Янь Цюшань потянул его за цветную фенечку на запястье. Чжичунь повернул к нему голову, стараясь сонными глазами выцепить из полумрака комнаты знакомые черты. Командир Янь наклонился к духу меча, оставил на виске невесомый поцелуй и прошептал, одаряя его неловкой улыбкой: — Ты проверял карманы? Чжичунь не сразу понял, о чем говорит его командир. Он нахмурился, смешно сведя к переносице светлые брови и всматриваясь в любимые черты затуманенными дремотой глазами. Карманы?.. А, карманы. Чжичунь потянулся, издавая недовольный звук, посвященный тому, что его в принципе заставляют шевелиться. Отыскав на новой рубашке нагрудный карман, он забрался туда пальцами и вытащил на свет аккуратное металлическое кольцо. — Я переплавил осколок твоего клинка, который носил на шее. — Янь Цишань кривовато улыбнулся, совершенно потерянный в собственной неловкости. Чжичунь, из голубых глаз которого разом пропало любое упоминание сна, не придумал ничего лучше, чем, продолжая разглядывать тонкий ободок металла, выдать тихое: «А». Но, благо, у него была семья, которая умела подбирать правильные слова куда лучше. — Ребята, вы женитесь?! Просыпайтесь, старина Янь наконец отыскал в себе совесть сделать предложение! — внезапно заголосил Вань Цзэ, хохоча и радостно ударяя по подлокотнику массивным кулаком. — Чжан Чжао, ты должен мне двадцатку. Разве я не говорил? Говорил, твою мать, говорил. Но божечки, старик, о чем ты вообще думал?! А если бы Чжичунь кинул рубашку в стирку? Свадьба — ноль, ремонт стиральной машинки — один. Лучше бы ты, блять, со мной посоветовался. С каждым его словом лицо Янь Цюшаня становилось на один оттенок белее. Если бы Чжичунь не лежал на его коленях, закаленный в боях оперативник, должно быть, уже бы выбежал из комнаты. Чжичуню, наоборот, стало смешно. Благодарный Ван Цзэ за секунду времени, необходимую, чтобы стряхнуть с себя остатки сна, он порывисто приподнялся о обхватил Янь Цюшаня за шею, одной ладонью зарываясь в жесткие волосы, а во второй сжимая тонкий металлический ободок переплавленного клинка.