Фотографии

— Господин аль-Хайтайм, вы только взгляните, это же уникальная возможность! Думаю, уж вы то сможете договориться с институтом Фонтейна и прославить уже наше общее устройство Сумеро-Фонтейна! – молодой студент тараторил, пытаясь рассказать все, что он хотел, как можно скорее, ведь временного мудреца можно застать на рабочем месте крайне редко. Он месяц за ним бегал и ждал, пока двери его кабинета будут открыты. И если бы мог, он бы и выследил аль-Хайтама, но этого не удалось, пожалуй, никому. Временный мудрец уже начал подумывать о том, чтобы воспользоваться сейчас всеми прелестями своих шумоподавляющих наушников, но, к сожалению, этого он сделать не мог, как бы не хотел, – Вы только посмотрите на прелести этого устройства! Он компактный, что может влезть почти в каждый карман, а то, что он работает настолько тихо, что даже не слышно щелчка? И, наверное, вишенкой будет то, что он способен хранить сделанные фотоснимки в самом себе, которые можно будет пересматривать! И если будет желание, их можно просто мгновенно напечатать, главное заправить чернилами и бумагой! – юноша закончил свою речь отдышкой. Настолько торопился рассказать, что забывал дышать и начал рыться в своих карманах в поисках того самого устройства, – Вот, вы только не отказывайте сразу, обязательно попробуйте! Он положил устройство на стол мудрецу и, попрощавшись, убежал из кабинета, оставляя Хайтама с самим собой. Он тяжело вздохнул, но устройство забрал, положив в свою набедренную сумку. Он глянул в окно: за ним стояло жаркое сумерское солнце, которое уже начало клонить в запад, и решив, что работы на сегодня достаточно, он подхватил под руки книгу, которую читал до того, как к нему чуть ли не ввалился студент Кшахревара, как он понял с его разговоров о технике и белому берету. И пока он шёл до их с Кавехом дома, он рассматривал то, что ему так упорно впихивал юнец. Крутя его в руках, Хайтам сделал первое фото, направленное на академию Сумеру. Качество фотографии поражало. На месте рядом с щелчком было ещё 4 кнопки: две из них были стрелки, чтобы листать изображения, одна с крестом, а другая с бумагой. Немного поразмыслив, он решил, что одна для удаления, другая для печати. Так он и добрался до дома. Зайдя в него и разувшись, он сразу услышал, как Кавех напевает лишь ему понятную мелодию, работая над очередным заказом, совершенно не замечая вошедшего. И аль-Хайтам, взяв устройство, которое лежало вверху сумки, быстрым движением запечатлев Кавеха за работой, и спрятал его обратно. — Как я понял, это теперь твой дом, а я в нём гость?– небольшая усмешка коснулась его губ от небольшой колкости. Кавех вздрогнул и перестал напевать мелодию, уставившись во все глаза на аль-Хайтайма, ведь он его совершенно не услышал. Это же насколько он заработался, что даже хлопка двери не услышал? — Агх, мне нужно было тебя встречать поклоном в ноги, приговаривая "Добро пожаловать домой, достопочтенный временный мудрец академии Аль-Хайтайм"? Я плачу тебе арендную плату, так что я не нанимался тебе ещё кухаркой! Хватит и того, что собираю книги по всему дому за тобой, – последние слова архитектор бубнил себе под нос. Он конечно рад, что тот вернулся домой раньше, какой бы занозой он не был, в его присутствии было комфортно. — Хм, думаю, я был бы не против такого расклада. Недовольный взгляд Кавеха снова метнул молнию в мудреца, но он промолчал, возвращаясь к работе, как бы не была привлекательна перспектива поприпираться с аль-Хайтаймом. У него горел заказ и не было столько времени на этого сухаря. Аль-Хайтайм кинул ещё пару взглядов и скрылся в своей комнате. Закрыв дверь, он снова достал фото-устройство из набедренной сумки и вновь открыл фотографии Кавеха. Почему бы не опробовать все прелести этого устройства? Он нажал на кнопку с изображением бумаги. Начала выходить напечатанная фотография Кавеха, но само изображение теперь было не доступно. Удалилось. Ну и ладно, по крайней мере, есть теперь настоящая. Распечатать он распечатал, но что теперь с ней делать? Выкидывать жалко, красив же светоч Кшахревара. Книги окружали мудреца повсюду: в гостиной, в кабинете, и, конечно же, в спальне. Достав книгу об искусстве Царя Дешрета, в которой был написан абсолютный бред, не соответствующий реальности, вложил фотографию туда. Хоть какая-то польза.

***

Наверное, все началось с той самой пробной фотографии, ведь теперь аль-Хайтайм не расставался с аппаратом, таская его с собой повсюду.

***

Кавех и так был достаточно популярен в Сумеру, но сделав один пробный заказ в другое королевство, теперь, казалось, его знания нужны аж в самой Инадзуме. Он, конечно, остался доволен своей работой, но такого наплыва точно не ожидал. У него работы теперь выше крыши, почти аж на полгода, и это без учёта контроля строительства. В следующем году его однозначно ждут веселые командировки. Из-за такого огромного количества работы и желания сделать ещё лучше, чем идеально, Кавех работал везде, где можно и нельзя, постоянно под руками блокнот с набросками, в перерывах от черчения. Сейчас работа и Кавех были синонимами. Но из этого вытекало и другое, то, что аль-Хайтайму не нравилось в корне. Его сосед выпадает из жизни в буквальном смысле: забывает поесть, кофе пьёт чаще воды и, не смотря как, он засыпает везде, стоит только прилечь. Говорит о том, что он ещё и не спит по ночам. Его это не на шутку беспокоит, как бы он не умер случайно. Как вообще можно так сильно желать работать? Хайтаму вообще крайне сложно понять Кавеха и его аномальное желание работать, ведь можно спокойно посидеть и погрузиться в чтение, не напрягаясь так сильно. И каким бы сухарем блондин его не считал, Хайтайм все же проявлял заботу. Часто возле него была вода или фрукты, заботливо уложенные мудрецом, чтобы, как он сказал, в мозг поступали хоть какие-то калории, и он не умер где-нибудь за столом от обезвоживания, которому сверху ещё способствует кофе, которое исчезает из дома пачками. И вот, Кавех вновь уснул на диване, немного откинув голову на плечо, с опущенными руками, которые даже во сне сохраняют положение, как от держания карандаша. Очки сползли на самый кончик носа и будто бы направились упасть от дуновения ветра. Хайтайму было стыдно, что он так фотографирует Кавеха, который от нехватки сил спит уже, где попало, но собственные желания были в этот раз сильнее. Он нажал на кнопку и запечатлил, хоть и изнеможенного, но не менее красивого архитектора, и то, как спадают его неряшливые локоны, которые он сейчас пытался завязать в пучок, но тот распался, а резинка, наверное, на том же диване, что и он. Немного побледневшая кожа и губы, и более выраженная линия скул. И как бы не хотелось принижать Кавеха, он никогда не сможет изобразить что-то прекрасней, чем он сам, но об этом ему знать из уст мудреца вовсе необязательно. Хайтам укрыл его одеялом и собрался на большой базар, иначе они оба умрут где-нибудь от голода.

***

Спустя некоторое время и пару обмороков от переутомления в купе с недоеданием, Кавех стал работать менее активно, чем первые недели две, и стал спать по ночам, по большей части. Он вновь стал выходить на улицу и ходить за продуктами, а иногда даже и вместе. Так и случилось в этот раз. Они вместе решили сходить на большой базар. Зайдя на него, Кавех скинул выбор овощей на аль-Хайтайма и пошёл в отдел канцелярии за карандашами, которые теперь кончались быстрее спичек. Много времени это не заняло, и он вскоре вернулся к своему соседу, который уже выбрал овощи для предстоящего ужина. Они направились к отделу с мясом. На обратном пути они хотели заглянуть в большой театр. Ну как они, Кавех, он так давно не видел представлений Нилу, но, к его сожалению, и к радости пепельноволосого, сегодня представлений не показывали, и они направились домой, как вдруг Кавех предложил зайти в Ламбаду, чтобы прихватить по баночке пива, а аль-Хайтайм не нашёл причин для отказа, да и он не особо и хотел их искать. И спустя небольшой заворот, они вернулись домой, где Кавех пошел на кухню, а Хайтайм в ванную комнату. Когда он вышел из неё, он увидел, как Кавех делал зажарку для кускуса с овощами. Мало того, что и пахло уже приятно, так и картина, представшая перед ним, была не менее приятней. Он, поддавшись своей уже мини-привычке, достал устройство для съемки и запечатлел Кавеха со спины. Как его талия была обтянута фартуком, а выше слишком хорошо был виден вырез на спине и выпирающие из-за движений лопатки, ведь Кавех решил заплести высокий хвост, чтобы волосы не мешали процессу готовки. Быстро спрятав фотографию обратно в сумку, которую он скоро планировал снять, присоединился к процессу, надевая столь же красивый фартук, как и тот, что купил архитектор им обоим на пару. И только он закончил, как показалось Кавеху, копошиться в своей сумке. И повернулся к нему боком, чтобы поле зрения одновременно захватывало и сковородку, и своего нерадивого соседа, который до сих пор не стремится помочь приготовить ужин.

***

В Сумеру достаточно жаркое лето, из-за чего потребность в душе возникает значительно чаще, чем, например, в том же Мондштадте, где почти круглый год комфортная температура. И это ведь они даже не в порту, где духота стоит ещё сильнее, чем в городе. Если Хайтайму, на удивление, было нормально в своей тонкой водолазке, ведь что в ней, что без неё, разница не так уж и велика, то архитектору было явно не так легко. Из-за длинных волос было жарко спать, а из-за материалов его любимых рубашек, хоть какие бы там вырезы не были, потел он знатно, вследствие чего и бегал в прохладный душ два раза на дню, часов в десять утра, и в те же часы, но уже вечером. И мудрец встал с утра пораньше, решил с утра почитать книгу не в кабинете, как он любил делать, а на диване в гостиной, удобно закинув на него ноги, освобожденные от его достаточно теплых сапогов. То ли специально, то ли на половину случайно, но обзор на дверь ванной комнаты оттуда был шикарен, и Хайтам, услышав привычный хлопок двери, подготовил камеру заранее, держа её в другой руке уже на подходе, а в другую поместил книгу, которая в его ладонях выглядела небольшой и, читая её даже не вполовину внимательно, ждал, пока откроется дверь в ванную, и оттуда выйдет блондин. И, о архонты, это произошло всего лишь через полчаса, и будет ошибкой сказать, что зеленоглазый вчера использовал последнее чистое полотенце для тела, предусмотрительно забрав его с собой, а как он заметил, Кавех в душ пошёл на легке, а значит ему остаётся взять небольшое полотенце для рук, которое единственное лежало сложенное в ванной в ящике. И представление, которое он ждал, наконец вышло из душа. Полотенце еле как завернулось вокруг его бедер, одну ногу было видно полностью. По длине тоже было не лучше. Казалось, одно неверное движение и все, что должно быть скрыто, будет напоказ, так что Кавех чувствовал себя фактически голым. Видно, что столь маленького полотенца ему не хватило, поэтому с него всё ещё стекали капли: по торсу, бёдрам, и, благодаря волосам, спине. И пока он не успел убежать к себе в комнату, хватаясь за тот недо-узелок, который всё держал, Хайтайм успел сделать фотографию, поставив фото-устройство вертикально и убрав его сбоку, откуда Кавех его точно не увидит, пока тот будет добираться до своей комнаты. Хайтайм, довольно хмыкнув на полученную фотографиию, поспешил скрыться в своей комнате.

***

Сумеру – очень живописный регион, и достаточно разнообразный, чего стоят пирамиды в пустыне, и в то же время густой тропический лес. Для Кавеха отдушина писать картины своего региона, и сегодняшний день не исключение. Это уже, скорее, не просто одно из расслабляющих детищ архитектора, сколько уже традиция, чтобы расслабить разум от больших объемов работы. Этим он начал пользоваться ещё со времён студенчества, сбежать так ото всех и расслабиться. Хотя за последние время в этой традиции произошли изменения, теперь он ходит в такие вылазки не один, а с аль-Хайтаймом, он не понимает, в какой момент получилось так, но без его уютного молчания, атмосфера начинает теряеться, а желание творить – улетучивается. Ещё в те же студенческие годы, Кавех не поскупился на хороший складной мольберт с ящиком для красок и кистей. В этот раз местом для проведения этого всего будет гора Ашван. Идти туда долго и придется выбираться из дома как можно раньше, а возможно и придётся заночевать там, так что подготовка за день до проходит активно. Возможно, Кавех немного паникер, а возможно и самую малость нет. Предлагая все возможные ситуации, он начал подготовку основательно. Отыскал палатку на случай ночевки на горе, или если же разыграется непогода. Так же, кухню этот ураган не прошёл, начиная делать закуски для привалов, или ужина после. Но поразмыслив немного, он решил, что основные блюда лучше готовить на месте, чтобы они имели тот самый походный вкус, но от закусок Кавеха отговорить не вышло. Аль-Хатайм в этом плане значительно проще. С собой он берет только книги и воду, чтобы было чем заняться, пока Кавех занят. И уже с рассветом нового дня, они выдвинулись к горе Ашван, нагруженные рюкзаками и личными вещами. Через полчаса они уже вышли из города и начали путь по извилистой дороге, где в любом месте мог встретиться хиличурл или пустынный наёмник. Возможно, сегодня им благоволит архонт удачи, но никого из вышеперечисленных они не встретили и добрались до вершины уже к концу дня, остановившись только на один привал. — Архонты, аль-Хайтайм, как же тут красиво! – у светловолосого мужчины захватило дух от такого вида. Он бывал в разных местах, и даже за самим Сумеру, но никогда не поднимался так высоко, банально за ненадобностью. — Вид и правда красив, но Кавех, смотри только не упади в таком состоянии, – параллельно говорил мужчина, присматривая место, где можно было бы устроить обед. — Агх, ну почему ты так невыносим? Нельзя просто осмотреться и порадоваться хотя бы за меня, если тебе такой вид не восхищает! – но негодование архитектора быстро прервало урчание в животе, и он поспешил к Хайтайму, который в этот момент скидывал сумку с своих плеч, снимая наушники на плечи. Они на скорую руку приготовили овощное рагу и салат. Кавех ел сразу горячим, чтобы быстрее приступить к тому, для чего они вообще здесь, мудрец академии закатил на это глаза, не видя смысла в таком быстром приеме пище. Кавех начал раскладывать мольберт, выкладывать краски, карандаши и кисти. И после этого он начал делать карандашом наброски, постоянно вытягивая руку с карандашом вперёд, и после продолжал делать набросок божественного древа на холст. Близился уже закат, наверное это и есть тот самый момент, который так ждал художник, чтобы красками изобразить то место, где он живёт, и где ему так хорошо с одним человеком, что сосредоточенное лицо разбавляет нежная улыбка. Пока картина под руками мужчины приобретала цвета, аль-Хайтайм решил, что сейчас идеальный момент для его привычки, которая перерастает в сильную зависимость. И достав из своей сумки фотоаппарат, он направил его на Кавеха, которой стоял неподалеку, и нажал на кнопку. На экране высветился художник в полный рост, спиной к нему, но даже так было видно его напряжённость и сосредоточенность на процессе. И спрятав фотографию на устройстве обратно в сумку, он решил пойти расстелить палатку, иначе если они и дойдут до дома, то спать будут на пороге без сил.

***

Сегодня в Сумеру был дождь, или точнее сказать ливень? Лето в самом разгаре, и сезон дождей лил нещадно, и именно ведь сегодня. Сегодня у аль-Хайтайма было важное собрание. Там его должны были наконец снять с должности великого мудреца обратно на секретаря. И как назло, дождь мешал, зонт как сквозь землю провалился, сон не шёл из-за духоты и того же звука дождя, из-за чего он был очень злым и раздраженным, радовало только предстоящее понижение по должности. Забыв свою набедренную сумку, но захватив зонт и портфель, он выбежал из дома как можно скорее, чтобы не опоздать. Осознал он свою ошибку, только как оказался в зале заседаний. Кавех достаточно любопытный человек, и внимательный, если это касалось Хайтайма, и он давно приметил, что секретарь не расстается со своей сумкой, которая в последнее время выглядит слишком полной, чем была раньше. Он долго боролся с тем, чтобы заглянуть в неё, так как она лежала на диване, и будто бы кричала: «Открой меня». Он ходил мимо неё невзначай то один раз, то пять. Пересилил он себя только через третий час. От сильного интереса он сел на пол, чтобы сумка оказалась на уровне его рук и её можно было бы вернуть в изначальное положение. Он бы только посмотрел и вернул все как было! Первым в глаза бросилась книга, по ней было видно, что читают её часто. — Хм, никогда бы не подумал, что его так заинтересует искусство во времена царя Дешрета, – он отложил книгу на потом и стал рассматривать другую, не менее интересную, по его мнению, вещь. – А это что такое?.. Он нечаянно нажал на кнопку, и на маленьком экране высветилось фото его коленей, которые попали в кадр. Рассмотрев странную коробочку со всех сторон, он увидел кнопку с крестиком и нажал на неё. Фотография его коленей исчезла, и появился вид на Сумеру недалеко от их дома. Не запометив в сумке больше ничего интересного, он обратно положил эту странную коробочку на место и взялся за книгу. — Что?.. Перед мужчиной предстал он сам в маленьких фотографиях, бережно вклеенных в книгу. Немигающими глазами он переворачил страницы, видя перед собой только самого себя в самых разных местах и ситуациях. Добрая часть книги была в Кавехе, и пока он отрешённо смотрел на это всё, из книги вывалился какой-то листок. Как оказалось, это была фотография, где Кавех нечаянно уснул на плече аль-Хайтайма от того, что очень сильно устал, а на обратной стороне был стих:

Пред тобой лишь замру, под руки твои навеки... Лишь прошу тебя я, не молчи, не молчи ты даже на мгновение, Вновь скажи ту колкость фраз,

вновь взгляни на меня ты

этим взглядом Ведь я способен умирать, от нежности твоих касаний, ведь я способен умирать,

от страсти взгляда твоего

И как бы было мне желанно, чтоб страсти взгляд был мгновения любви Смотри же на меня ты часто! И я умру, и вновь воскресну, Всё смогу, лишь бы видеть улыбки твои счастья...

Прочитав это, Кавех был в большом шоке. Он видел раньше стихи аль-Хайтайма, но это было так давно, и он думал, что он забросил это дело из-за своей лени, а оно вот как... В этот момент в дом ворвался теперь уже секретарь академии, без зонта, весь мокрый. Он капал внутрь дома, держа дверь открытой, смотря в глаза Кавеха, который смотрел на него испуганно и разочарованно?... — Я опоздал уже, да? – тихий шепот, который теряется в звуках ливня за всё ещё открытой дверью. Аль-Хайтайм кидает портфель, с которым стоял, в угол коридора, закрывая дверь, и подходя к Кавеху, садится вместе с ним на пол на собственные колени, – Кавех?... Вместо ответа, мужчина отворачивается, закусив губу, и кладя фотографию поверх закрытой книги. Он чувствует себя преданным и разбитым, он не понимает, почему Хайтайм так делал, зачем, а главное – для чего? Для чего этот стих? Что это вообще всё значит, об его чувствах узнали и решили поглумится? Он надеется, что нет, очень надеялся. — Что это все значит? – голос сел из-за кома в горле. Он не смотрит на него, лишь бы он не увидел его слезы на глазах. Он последний, кто должен сейчас о них узнать. — Я... Кавех это всё не так, как ты думаешь, – в глазах Хайтайма страх, огромный страх, что Кавех сейчас убежит в ливень из-за того, что ему будет мерзко находиться с таким, как он, это лишь его вина, это его личная ошибка,– Давай обсудим это за чашкой чая? — Нет, я по-твоему настолько недалёкий и не пойму, что ты тянешь время для оправдания. Ну уж нет, говори здесь и сейчас! – он уже тычет пальцем в грудь секретаря, от возмущения забывая, что хотел спрятать, как он считал, свою слабость, ведь Кавех не плачет. Единственное, когда можно было, это когда отца не стало, больше он не мог позволить себе такой слабости, – Что молчишь? Сказать нечего? Поиграть со мной захотел!? — Ты возненавидишь меня, я не могу тебе сказать. — Аль-Хайтайм, у меня есть причины тебя ненавидеть и так, но я же этого не делаю, так что уж попытайся объяснить, с какого хрена у тебя целая коллекция моих фотографий, на которых разрешение и согласия я тебе не давал. Скажи-ка пожалуйста?! Молчание длилось на протяжении пары минут. Архитектор, поняв, что его сосед больше ему ничего не скажет, начал вставать, как его остановили за руку. — Я люблю тебя, Кавех. Эти четыре слова заставили его обратно рухнуть на колени, свободной рукой схватившись за волосы, которые теперь скрывали его лицо полностью. — Я могу узнать, как давно?.. – ему очень сложно давался даже шёпот. Скольких ему усилий стоило, чтобы выдавить из себя хоть это. — Наверное, ещё со времён студенчества? Честно, я даже и не помню, когда это началось. Просто в какой-то момент резко захотелось, чтобы всем, что есть вокруг меня, был ты, но я боялся этого чувства, как маленький глупый юнец, которым и был, – он ненадолго затих, собираюсь с мыслями, ведь сначала думать, а потом говорить, это так по-хайтаймовски, – и я тогда подумал, что это неправильно, и захотел отдалиться. Я хотел сделать это не так, как было, но как получилось. И когда я встретил тебя вновь, тогда в таверне, я понял, что отдалиться – было ошибкой. Прости меня, пожалуйста, если сможешь! Я пойму, если ты захочешь уйти из этого дома. Прости, пожалуйста... В комнате послышался тихий всхлип, после которого раздалась пощёчина. — Аль-Хайтам, ты дубина... Я..я ведь тоже, придурка, даже такого, как ты, люблю, – всхлип звучал через каждое слово, пока Кавех бил его по груди, но не причиняя боли. Пока секретарь был в оцепенении, всхлипы усиливались, а кулаки больше не били грудь. Кавех дрожал крупной дрожью. Сам он уткнулся лицом в свои колени, спрятав руки в своих волосах. Он что-то шептал, но Хайтайм не успел снять наушники до этого момента, и потом этот шёпот он просто не успел поймать. Он осторожно тронул его плечо, и не получив никакой реакции, обнял его полностью. Они молчали очень долго, сидя в объятиях, пока аль-Хайтайм поглаживал спинку Кавеха. — Знаешь, а я помню, как это началось у меня, – у него был очень осипший и тихий голос, – помню, как возмущался на твое поведение бесчувственного чурбана, как мы сидели в библиотеке и мило общались, как я тебя отвлекал, а ты мне это позволял, – Кавех сильнее сжался в своих коленях, – я чувствовал себя таким неправильным, мерзким, что возжелал большего, что так этого хотел, как представлял. Мне было так мерзко от себя, каждый день думать, что ты, если прознаешь, будешь ненавидеть по гроб жизни, а оно вот как.... Просто, почему ты не сказал раньше? Я может быть и не искал бы такого утешения в алкоголе, хотя от этого и свои плюсы есть. Я сижу сейчас в твоих объятиях, весь мокрый, и с огромной тучей долгов. Когда мы поссорились, я тоже подумал, что так будет лучше. Я уехал только в Ли Юэ, лишь бы не встретить тебя на улице, потому что не выдержал бы этого. Но я так и не повидал всех красот Ли Юэ, а просидел весь год в библиотеке, в секции для взрослых, чтобы удовлетворять свои мерзкие потребности. Мне было так стыдно читать это там, представляя, что на местах главных героев мы с тобой, я приходил домой и делал все те ужасные вещи. Я пытался там познакомиться с девушкой, ничего не вышло, я отчаялся настолько, что пытался завести роман с парнем! Но, как ты понял, тоже ничего не вышло. Архонты, какая же я мразь, пытался думать о ком-то другом, представляя на их месте тебя. Единственное, с чем я познакомился в полной мере там, это с алкоголем. Брал, сидел один в своем номере, думал, что ты рядом, оставляя стакан и тебе, я просто свихнулся, я видел тебя везде! Я специально уехал, чтобы не видеть тебя, но даже моё сознание не давало это сделать! Я сдался и вернулся в Сумеру... Набрал заказов, но всё равно в перерывах рисовал твои портреты, я помню твое лицо по памяти, хах... Я бы тебе показал то, что рисовал, да только сжёг, как их собралось много, но и это облегчения не принесло. Ну а теперь я здесь, не менее мерзкий и никчёмный. Аль-Хайтам внимательно слушал весь монолог Кавеха. С его слов лилась боль в купе с воспоминаниями, которые он пережил из-за Хайтайма, его же, если бы он тогда сдержался... — Кавех, ты не никчёмный, ты один из талантливейших людей, что я видел за свою жизнь. Такой человек не может быть никчёмным. И ты не мерзкий, ведь я чувствую то же самое, или теперь мы оба мерзкие, что возжелали мужчину? — Нет, наверное, все же нет... Кавех уснул, ведь мокрый от одежды аль-Хайтайма, и своих слез. Как итог: они оба простыли, из-за того, что сидели все мокрые так долго, но они ни о чем не жалеют.