Теория кризиса

      Каждый воскресный день журнал "Парад" разносился с утра пораньше. Изначально он был детищем известной газеты, а потом опередил по популярности её и своего главного конкурента на протяжении пятидесяти лет. Поглощение — неконтролируемое явление.       Множество разделов. Гид жизни. Чудесно, каждую неделю печатают новости из мира политики, поп-культуры, медицины и смешные карикатуры. И это даже не половина хорошего. Каждое воскресение я читаю этот журнал, чаще всего вслух, потому что Талон рядом. Около стен в коридорах скопились многоэтажные связки старых прочитанных выпусков, собирая на страницах пыль. Ты потратил на это деньги, оно чего-то стоило. Мы от скуки придумали такое развлечение, как сделать собственный журнал на основе отрывков из него: склеивали отдельные фразы, слова и буквы в свою сатирическую извращённую историю. Глупо и смешно. Я делал это на одной неделе, на следующей — Талон, а затем снова — я, и так далее по кругу.       Я с трудом держу глаза открытыми, сжимая переносицу в желании отрезать отяжелевшие веки. Чтобы приклеить фотографию девушки из спортивной колонки с грудью, вываливающейся из лифчика, нужен клей. В этом нет необходимости, но друг посоветовал мне не цепляться, потому что это соответствует моей предыдущей истории. Так что я не зажат. Талон сам готовил клей, потому что не хотел тратить деньги, когда все ящики забиты чёртовой мукой. Забавно, что в доме мужчин она есть в таком большом количестве. Я кладу голову на ладони, едва удерживаясь от того, чтобы не заснуть в столь ранний час. Клей готовится на огне. Сегодня была очередь Талона рассказать запутанную историю из сегодняшних номеров журнала. Я, всё ещё опираясь на старый деревянный стол, посмотрел на приятеля, словно через целлофановый пакет. Туман.       Хей, Талон, ты уже приготовил клей? Мне бы не помешало посмеяться, чтобы проснуться.       Ты просто лунатик в чувстве, живущий в абстракции.       Талон помешивает клей в кастрюле над огнём, внимательно наблюдая, как он превращается в липкую массу. Он смотрит на меня своими уставшим глазами. — Почти готов. Этой массе нужно еще немного времени, чтобы она как следует загустела.       Роясь в стопках бумаг, Талон с улыбкой вытаскивает несколько вырезок и фотографий. Иногда он такой болтливый, но только тогда, когда я не в состоянии говорить. Спасибо. — На этой неделе я подобрал несколько приколов, поверь мне, они тебе понравятся. Думаю, я мог бы связать колонку советов со спортивными новостями или, может быть, поменять местами несколько свадебных клятв. С выпуском возможности безграничны.       Он еще раз перемешивает клей. Десять минут варки. — Осталось совсем немного. Почему бы тебе пока не принести нам кофе, надеюсь, это взбодрит тебя.       Моё тело медленно поднялось со стула, его движения были вялыми и тяжёлыми. Глаза совсем ничего не видели, пришлось потереть их руками, напомнив им, что они всё также часть меня. Живого меня.       Киваю.       Хорошо, хорошо. Кофе будет готов. Только не начинай ничего клеить без меня. Я хочу увидеть, как это произойдёт.       Спускаюсь вниз с чердака, где приходил наш ритуал недели, и иду на кухню. Я приготовил кофе, но чувствовал, как лицо поникло, и поднялся с чашками наверх. Руки свело. Невероятная боль в руках, словно от судорог. Больно сгибать пальцы. Ещё не разобрался в этом до конца. Я занял место за столом с кофе и журналами. Едва способен тащиться за собой. Когда я вернулся с кружками горячего кофе, Талон нахмурился, увидев, как я двигаюсь — как старик с артритом, всё болело и одеревенело. — Ты в порядке? — мягко спросил он, кивая на руки. — Эти судороги выглядят ужасно, чувак. Может, на сегодня закончим, чтобы ты отдохнул?       Что ты, нет. Я отнекиваюсь, мотая головой в стороны. Не сделаем сейчас — не сделаем потом. Талон взял одну из рук в свои, чтобы осмотреть. Мышцы под кожей были напряжены, словно камни. Скорее всего я опять мыл посуду в холодной воде.       Ты забываешь сделать такие простые вещи, как включить горячую воду. Вечная спешка. — Тебе серьёзно больно. Никакие забавы не стоят того, чтобы переживать это, — он встал, помогая мне подняться на ноги. — Давай, уложим тебя в постель, пока не стало ещё хуже. Я принесу тебе обезболивающее и грелку, постараюсь тебя расслабить.       Талон ободряюще сжал мои плечи. Он всегда лечил меня, но никогда не просил быть осторожнее. — Отдых. Ты меня понял?       Киваю. — Да, ты прав. Мне очень больно, — опираюсь на него для поддержки, когда мы спускались по лестнице в комнату. — Но обещай, что мы потом продолжим.       Я осторожно сел на кровать, морщась от боли, пронзившей ладони, и посмотрел на Талона с благодарный и сардонической улыбкой.       Ты хороший друг. А теперь готовь историю. Не могу дождаться, когда боль будет от смеха. Талон мягко улыбается и легонько хлопает мне по колену. — Ты меня знаешь. Очень скоро весь район будет смеяться, если снова захочешь им рассказать.       Им кажется это странным.       Он на мгновение исчезает, затем возвращается с грелкой и обезболивающими таблетками. Помогая устроиться мне среди подушек, он прикладывает грелку к ноющим рукам. — Вот так, скоро тебе станет лучше. Я буду внизу, если тебе будет что-то понадобиться — поесть, отвлечься, поцеловать в задницу, что угодно.       Здорово.       Талон упирает руки в бока, он поворачивает на выход, а затем снова на меня, сжимая губы в тонкую линию, и взгляд медленно скользит к двери. Тишина. Уйти или остаться? Он начинает нежно массировать мне пальцы. — Я держу тебя в надёжных руках, — говорит он с улыбкой и подмигивает. — В прямом и переносном смысле.       Я, смеясь, отвечаю, что не против.       Прошло две недели, и я полностью выздоравливаю. Во время недомогания на мою голову свалилась книга, почти как яблоко на Ньютона, только я забыл о чём думал. Никогда много не читал, но интерес к истории, построению сюжета и раскрытию персонажей затянули меня. Любопытно. Кажется, я даже делаю заметки в небольшом блокноте, который достался бесплатно из-за какой-то регулярной пропаганды в городе. Совершенно забыл про журнал, а если нет, то молчал. Мы отдалились, поэтому стоило пригласить его в воскресение. Как раньше. Книги поглащали меня. Блокнот был исписан каракулями и пометками. Сделав глубокий вздох, закрываю книгу и встаю. Я подошёл к окну, глядя на пейзаж природы на улице. Серость. Я знал, что пренебрегаю нашим проектом и, что более важно, дружбой с Талоном. Беру телефон и набираю знакомый номер. Пальцы начали трястись, если бы не стук ногтей о телефон, то не заметил бы.       Привет. Давно не виделись. Я начал читать книги и почти забыл о журнале. Я скучаю по этому, и я скучаю по тебе. Как насчёт того, чтобы собраться в воскресение?       Моё имя на звонке его удивило. — Неужели это сам маленький книжный червь? Наконец-то вышел из библиотеки? — он говорит насмешливым тоном.       Сидя, Талон проводит рукой по лицу, слушая мой лепет. — Воскресение, да? Полагаю, я согласен, — он замолкает, борясь с улыбкой. Мы оба знаем, что в его расписании есть время.  — Ладно, но в этот раз я не буду с тобой мягче. Это план, тогда увидимся. Ага, мне тоже было приятно с тобой говорить, — добавляет, прежде чем повесить трубку.       Конечно. Журнал. Он не вызывает во мне прежние чувства. Меня это не пугало. Пугает, если это значит, что дружба с Талоном не вызывает прежних чувств. Было бы лучше, если бы я продолжил делать заметки, это кажется таким успокаивающим и полезным. Противоречия раздирали меня.       Я не могу снова его подвести.       Сделав глубокий вдох, снова открываю книгу, чтобы скоротать ожидание.       Проходят дни, слишком быстро для недели, и вот наступает воскресенье, и Талон приходит ко мне. Но когда дверь распахивается, один взгляд на меня говорит ему все, что ему нужно знать. Он вздыхает, его плечи опускаются от сдерживаемого чувства вины в моих глазах, от того, как я нервно оглядываюсь на стол, заваленный книгами. Некоторые вещи никогда не меняются. — Я снова вижу это. Что ж, не позволяй мне перебивать, во что бы то ни стало, не отвлекайся, — категорически говорит он, собираясь отвернуться. Но что-то удерживает его. Он неохотно берёт сопротивляющуюся мою руку в свою мозолистую ладонь. — Давай, развлеки меня хотя бы час, прежде чем убираться восвояси. Я обещаю, что твои книги будут ждать тебя, когда я закончу с тобой. — Э-э, я только кое-что закончу, — торопливо произношу, отстраняясь от него, записывая себе в блокнот. Идиот.       Быстро проверив строчку, откладываю ручку, и растягиваю губы в легкой улыбке, едва ли похожей на искреннюю. Написал очень грязно, много зачёркивал. Нужно переписать. — Я увлекся письмом по меньшей мере на неделю, пока делал заметки... Может, тебе стоит продолжить работу над нашим журналом самому, пока я занят?       Ты не можешь делать два дела одновременно с одинаковой привязанностью к этому. Ничего же не испортится, если где-то месяц — четыре или три раза — выкройки сделает он. Талон чувствует, что смотрит на незнакомца, одетого в кожу его друга. Я знаю это. — Ха, о боже, что за херня, — он закидывает голову назад с улыбкой и швыряет банку с клеем на пол, чтобы схватить за плечи сильной хваткой. — Когда ты стал таким слабаком? — он грубо встряхивает и наклоняется, пока наши носы не соприкасаются. — Чушь собачья.       Одна рука высвобождается, чтобы вырвать блокнот и небрежно отбросить его в сторону. — Ты мой, и будь проклято всё, что в тебя вцепилось.       Я убеждаю себя, что его слова идут дорогой, параллельной от моего сердца, но трещины расползаются почему-то на нём. С самого начала было ясно, что он не поймет этого увлечения. Это только еще больше оттолкнуло. — Серьёзно? Будь проклят ты и всё, что с тобой связано, — сбрасываю с себя его руки.       Не хочу снова выбирать и делать этот выбор в пользу Талона.  — Пиши наш гребаный журнал, а я напишу книгу, — пытаясь отвлечься, затягиваю потуже пояс халата. Обречённость и раздражение.       Гнев, волнами накатывающий на меня, жалит Талона сильнее пощечины, но не так сильно, как горечь. Тем не менее, он отказывается отступать. — Черта с два, — Талон с глухим стуком прижимает меня за грудки. — Подумай хорошенько: если ты уйдешь прямо сейчас, между нами все кончено. Больше никаких вторых шансов.       Он знает, что выдвигает ультиматум, но потеря друга из-за ручки и бумаги — что может быть хуже? Когда Талон, наконец, отпускает мой халат, и выдыхает: "Какому дьяволу ты сейчас принадлежишь?"       Вопрос повисает в воздухе, пока пламя тлеет, превращаясь в угольки, ожидая искры, чтобы принять решение. Плечи кажутся такими вялыми под тканью клетчатого халата, когда я неопределенно пожимаю ими. Устал от выборов и хочу свободы. — Надеюсь, что принадлежу только себе.       Я отворачиваюсь от него, чтобы не смотреть в его голубые — обычно насмешливые — глаза. Этот выбор сделал мной, но не мной. Талон бросается на меня, повернувшегося спиной к нему, хватает и швыряет нас обоих на пол, сплетая конечности. Руки обвиваются около горла, когда Талон садится на меня верхом, прижимая своим более тяжёлым весом. — Ты думаешь, что сможешь просто уйти? После всего? — спрашивает он с пугающе равнодушным лицом. Как будто битва взаранее проиграна. Кожа под его пальцами становится тёплой и дрожит. Моя кожа.       Ты переосмысливаешь своё отношение к нему под этим давлением. Да.       Гортанные хрящи угрожают прогнуться. Мне хочется, чтобы он бил меня, чтобы сдавливал пальцами капилляры. Тяжело дыша через нос, Талон ищет в моих широко раскрытых глазах хоть искорку сомнения или мольбы. Но видит только спокойное принятие, до него доходит правда о том, кем мы стали. Хватка медленно ослабевает, пока Талон не падает безвольно рядом со мной. — Что с нами случилось? — безнадёжно шепчет он в пустоту. Впервые он отпускает меня, которому не за что больше цепляться.       Хватаюсь за горло и начинаю жадно набирать воздух в лёгкие. Я попрощался со своей жизнью. Ложась на пол,  беру перерыв от страха, захватившего мои мысли. Воздуха всё ещё слишком мало. — О чём ты? — Начитался книг и не можешь думать? — Вероятно, это кризис.. — спокойно, немного лениво потягиваюсь, сцепив пальцы на животе.       Не могу понять свои чувства. Я словно разделён с ними плотным слоем стекла. Это было ужасно, но и хорошо.       Мы устали друг от друга. Лично ты меня достал. Ты не даёшь мне дышать... В прямом и переносном смысле.       В последующие дни работа над идеей книги продолжалась, а Талон чуть позже продолжил сидеть над журналом. Мы не общались и редко пересекались, когда проходили мимо по лестнице, ведущей на чердак. Однажды, не выдержав, я сказал Талону который нёс наверх маленькую кастрюлю с горячим клеем: — Я... Мне действительно жаль. Я просто увлёкся тем, что мне близко.       Неловко в этом признавался, ведь это стало причиной ссоры. Такая глупость. — Я же должен попробовать. Вдруг это мне подходит. У каждого бывают взлёты и падения. Может быть, я напишу что-то классное, и другие люди прочтут меня, — не уверен, что это произойдёт. — А может и нет...       Он поворачивается, добравшись до верха лестницы, лениво прислоняясь к перилам. Талон зажимает сигарету в зубах и отвечает. — Сделай одолжение, если ты упадёшь, то падай как можно сильнее, — он растягивает слова, тон его граничит с безразличием. Оттолкнувшись от перил, он уходит. — Что?