Как у Есенина

      Сене не спалось. Последние несколько дней сон вообще не шел — всё мысли, мысли, мысли. Лера с этим её чёртовым проколом в нижней губе, который прохладно обхватывал его собственные губы тогда, в поезде. Её взгляд цепкий, глаза большие, открытые, и в них столько сложного, что Сеня теряется. Он хочет ближе, хочет как тогда, но как тогда уже ничего не будет. Не с двадцатью разноцветными квадратиками под скрипкой, не со скучающим взглядом Леры, когда она проводит пальцами по его колену и напоминает о сроках. А рядом обязательно стоит мудак-Тимур, под чёрными бровями которого светится грозный взгляд, от которого в мурашки бросает. Сеня ненавидит его, хочет ударить, хочет стереть взгляд из своей памяти и с лица Тимура. Силенок не хватит, и Лера не одобрит. Лера была на его стороне только тогда, в поезде. С тех пор она всегда на стороне Тимура, и Сеню это бесит даже больше, чем грозный взгляд.       Ещё есть Даша, такая хорошая и правильная Даша, что аж раздражает немного. Сеня ни за что не хотел обижать её, но так вот получилось. Даша была слишком для Сени. Слишком правильная, слишком хорошая, слишком нормальная. Его привлекали такие, как Лера, сколько он себя помнит. В детстве девочка, которой он приносил цветочки, била его учебником. В пятом классе одноклассница, которая ему нравилась, узнала об этом и пригласила погулять, чтобы потом незаинтересованно бросить «я занята» и больше никуда его не приглашать. В девятом классе он встречался с девочкой, которая научила его курить, и они целовались, обмениваясь дымом, пока отец не учуял запах и не запретил ему с ней общаться.       А Даша… Даша была скорее девочкой, которой мог понравиться он сам. Высокий мальчик с тонкими длинными пальцами и кудрями, скрывающими смущенный взгляд. Музыкант. Сеню тянуло на эмоции, а Даша играла на скрипке и слишком ему подходила.       Инга, вызывающая столько чувств одной своей улыбкой, была будто вынужденной симпатией. После Леры совсем ничего не хотелось, но вот появилась Инга, и она, кажется, подходит его типажу. Она зовёт его в кафе, она смотрит на него пронзительно, она заставляет ею восхищаться. Сеня бы и рад, и он успешно делает вид, но, кажется, Инге этого не достаточно. Ей нужно, чтобы ею зависели, и Сеня мог бы, но как-нибудь в другой раз.       И, наконец, есть Максим, дыхание которого Сеня слушал уже полтора часа, болтаясь между сном и реальностью. Стены в этой дыре тонкие, вариантов не много: либо слушаешь дыхание Максима, либо бульканье пьяного дяди Васи. Сеня изо всех сил старался слушать только Макса.       Дышал он ровно, но иногда сбивался, и тогда Сеня понимал, что он тоже все ещё не спит. Это было единственным звуком, который он издавал, в то время как Сеня постоянно ворочался. Максим, скорее всего, тоже давно уже понял, что не одинок, и тоже лежал и слушал.       Максим вызывал в Сене слишком много разного. Он его раздражал, до чёртиков, своими произвольными выходками. То пакетики у него украдёт, то начнёт слушать свой рэп в час ночи, то улыбнётся так, что у Сени подогнутся колени. Раздражающий, наглый и невероятно обаятельный своей кривой улыбкой и взглядом из-под опущенных ресниц. Сеня не признавался, но он часто ловил себя на мысли, что хочет потрепать Максима по голове, когда тот так смотрит. Будто побитая псина, обиженная на весь свет, зыркает на протянутую ей руку. Максим тоже был обижен на весь свет, и тоже пытался скалиться. А Сеня хотел его поцеловать.       Ненужные, ненужные мысли. Лучше бы он думал о наркотиках под своей скрипкой, как и обычно, чем о своём соседе. Лучше бы он сейчас спал, а не слышал, как этот самый сосед встал с кровати. Звуки шагов, которые, видимо, пытались заглушить, зная о тонкости стен, прошаркали до туалета. Сеня услышал, как захлопнулась дверь, и сел на кровати. Вдруг захотелось пить, и Сеня тоже встал, направляясь по тёмному коридору на кухню.       Ночи в Питере были светлые-светлые, настолько, что порой даже мешали спать, и дядя Вася плотно зашторивал окна. Одна тонкая полоска света пробивалась через щель толстой ткани, и это выглядело очень красиво. Луч упирался в толстый графин с водой, рассеиваясь на много-много маленьких лучиков. Сеня, видимо, слишком долго смотрел на это, не решаясь взять воду, раз не заметил, как Макс вернулся, пока он не окликнул его.       — Накуренный что-ль? — тихо фыркнул Максим, садясь на кровать. Карие глаза, такие острые в своём вечном желании подколоть, были для Сени уже знакомы чуть ли не наизусть. Максим был ему знаком.       — Не спится, — все, что нашлось Сене ответить. Он был прикован к глазам. Побитым, озлобленным. Макс прищурился, будто читая мысли. Но, кажется, так ничего интересного в них и не прочитал, раз просто пожал плечами и лёг на подушку.       — Мне тоже, — Сеня сначала подумал, что ему показался тихий шёпот, но вид у Макса был каким-то слишком уж уставшим, уязвимым, чтобы списать все на выдумку воображения.       Сеня зачем-то кивнул, то ли себе, то ли отвернувшемуся Максу, налил наконец воды в старый стакан с облупившимся рисунком, отпил и сел рядом. Левую ногу Максима пришлось отодвинуть, чтобы освободить себе место, на что её обладатель грозно зыркнул на Сеню из-под ресниц.       Поцеловать, поцеловать, поцеловать. А Сеня хотел его поцеловать…       Холодная вода скатилась по горлу, смывая комок, мешающий говорить. Сеня отвернулся, не мог он долго смотреть на эти острые скулы, на тонкую шею и тощие ключицы. На глаза, карие и щенячьи.       — Ты же знаешь, что мне деньги нужны? Для Лизы. Она из-за меня там… Я ответственен за неё, — тихо продолжил Максим, пока Сеня пытался не думать о том, как близко тот оказался, когда сел и поджал под себя ногу.       Сеня сделал ещё один глоток, просто чтобы протолкнуть новый комок.       — И ты решил украсть у меня товар? Умно, — голос был бесцветный, без какой-либо иронии или издевки. Сеня просто старался не смотреть правее, где на периферии зрения мелькал короткий ёжик.       — Я… я не подумал, — Максим опустил голову, и Сеня это почувствовал. — Деньги срочно нужны были. Она могла из комы не выйти, понимаешь? Мозг бы умер, или, бля, кислородное голодание, или ещё какая херня. Ты же умный вроде, знаешь наверняка, — Сене показалось, или он слышал отчаяние? Максим наклонился теперь так близко, что это было даже опасно. Он что, пьян?       — Ты что, пьян? — пробормотал Сеня тише, ещё тише, чтобы заглушить мысли.       — Блять. Ну ты и мудак.       Они замолчали, а дядя Вася за стеной перевернулся на другой бок, скрипнув досками кровати. Сеня прикрыл глаза.       Тишина длилась долго. Сеня не считал, но, по ощущениям, прошла примерно вечность. Максим все время чем-то шуршал, не мог усидеть на месте, а Сеня не двигался вообще.       — Почему ты не смотришь на меня? — вдруг неожиданно спросил Максим. И звучал при этом, пусть и тихо, но очень серьёзно. Гневно, что ли.       Сеня повернулся, и Максим смотрел на него именно так, как он и представлял: напряженно, отчаянно, злобно. Обиженно. Щенок, которого пнули, а Сеня теперь даже смотреть на него не мог. Как будто бы ему противно.       Сеня улыбнулся, отстраненно и немного натянуто, но он правда попытался. Он боялся смотреть на Максима, боялся пропасть внутри него. Часы тикали в сторону неправильного времени, они были сбиты, по рассказам Макса, уже два года, и никто их не собирался чинить. Сеня тоже тикал куда-то в неправильное направление. Максим напряженно сглотнул, а Сеня подумал: «Всё. Притикал».       — Смотрю, — выдохнул он. Горло почему-то сдавливало, дышать было нечем. Сеня подскочил с дивана, в один шаг добрался до окна (кухонька-то небольшая) и попытался открыть его. Старые деревянные рамы скрипели и не хотели открываться. Ебаный центр Питера.       — Не ври, блять, не смотришь. Всё ещё злишься из-за стафа? Я ж извинился, — свежий воздух ворвался в помещение и у Сени закружилась голова. Он резко повернулся, посмотрел прямо в глаза Максиму. Как, сука, у Есенина. «Лицом к лицу, лица не увидать».       — Не из-за стафа. Вообще не из-за стафа.       — Пиздец, а из-за чего тогда?       Сеня нервно выдохнул. Подошёл к дивану, к Максу. Встал слишком близко, но и похуй уже. Сгорел сарай — гори и хата. Максим смотрел снизу вверх, хмурился, взглядом стрелял в Сеню. В сердце, блять. А Сеня хотел его поцеловать. Очень.       — Ты… ты не поймёшь.       — Так объясни.       Максим, мудак, просит так, будто знает, о чем он. Будто тоже хочет. Сеню обманывает даже его собственное восприятие, но надежда нихуя не умирает. Хотя давно пора бы.       И Сеня целует. Наклоняется, берет пальцами мягко за подбородок, стукается губами об обкусанные губы. Некрасиво, больно немного, потому что о зубы ударился, но ещё больше — страшно. Максим не двигается, смотрит во все глаза, а Сеня не выдерживает — не может смотреть. Зажмуривается, секунду ещё прижимается к губам Макса, и отскакивает так, будто обжигается.       Молчание затягивается. Сеня хочет умереть. Он осторожно касается своих губ пальцами, будто поверить не может, что сделал такую глупость, и снова боится смотреть на Макса. А Макс, видимо, ничего не боится. Придурок бесстрашный.       — Я понял, кажется, — тихонько подаёт он голос, и шёпот его оглушает Сеню. Диван скрипит, когда Максим встаёт с него, и Сеня чувствует — не видит — как близко он подошёл. В паре сантиметрах стоит.       Лицом к лицу, лица не увидать.       — Поцелуй меня снова.       Сеня распахивает глаза, удивленно и неверяще смотря на Макса. Как, блять, на мессию.       — Только нормально теперь, без зубов, — фыркает Максим, а Сеня истерически хихикает. И снова целует, только теперь мягко, аккуратно. Максим хватается за него, будто боится отпустить, а Сеня хихикает. Сеня вообще себя чувствует немного сумасшедшим. Максим прижимается к нему, отвечает на поцелуй, губами двигает настойчиво. Неловко немного, неумело, языка много, но Сеня не разбирается в поцелуях, поэтому ему и так хорошо.       «Притикал,» — снова думает Сеня, потому что Максим — невыносимый придурок. А Сеня хочет его поцеловать. И целует!