У тебя ее глаза

Он всегда был рядом. Его присутствие ощущалось даже тогда, когда он был далеко. Мне казалось, что весь мир создан им и принадлежит ему, а я лишь пойманное и закупоренное в банку его мира насекомое, за которым он вечно наблюдает. Я не помнил своих родителей, но свято верил, что их любовь ко мне была настолько сильна и совершенна, что я до сих пор ощущаю ее след в себе. Я был убежден, что даже смерть не смогла разлучить их, от того его присутствие в моей жизни, казалось мне уродливым. Он любил мою мать, любил с самого детства, любил, когда она встретила моего отца и вышла за него, любил, когда она родила меня не от него, любил, когда она умерла. Он любил до сих пор. Но он был лишним. Когда мои родители погибли, я оказался в доме сестры моей матери — тети Петуньи. Она была замужем, у нее был сын — Дадли. Я был нужен им приблизительно так, как нужен чайник без носика или камин без дымохода. Никто не встретил меня сияющей улыбкой, они приняли меня как своего рода обузу, которая теперь будет висеть на них непосильным грузом. Я помню, как спустя пару месяцев пришел он, и пожелал забрать меня у них. Но они не позволили, сказав, что он им никто. Он взглянул на меня, и все внутри меня сжалось, сдавило клетку ребер, и я ощутил перед ним страх, мысленно благодаря дядю и тетю за их отказ. Я был уверен, что если они отдадут меня этому человеку, то он поглотит меня целиком, едва дверь этого дома захлопнется у него за спиной. Я испугался не его внешности, ведь она была весьма привлекательна, а его взгляда черных глаз, которые словно прожгли во мне дыру. Он ушел, но с того дня он появлялся в этом доме регулярно. Тетя смирилась, он был весьма настойчив и, как я узнал уже намного позднее, подкупал ее деньгами, потому ему было позволено забирать меня по выходным для прогулки в парке или сидеть со мной в моем крошечном чулане под лестницей, где для меня была обустроена комната. Он всегда молчал. Принося мне игрушки или сладости, он отдавал их мне и следил за моей реакцией, за тем, что я буду делать. Ребенком, будучи обделенным любовью, я радостно хватался за его подарки и жаждал, что за моим восторгом последует и его одобрительный ответ, быть может, даже объятие. Но он был неподвижен, сух как прожженный жарким солнцем песок в пустыне. Я видел лишь, как два черных вороньих зрачка выдавали его ликованием ярким блеском, который был различим даже в темноте моей детской клетки. Став старше, я попытался начать говорить с ним. Я неумело подыскивал темы для разговора, отмечая на удивление солнечную погоду или особенно причудливое облако, проплывающее над нашими головами. Я показывал ему свои рисунки и старые порванные Дадли книжки, которые я подлатал при помощи бумажного скотча. Он кивал в ответ на все мои реплики, и мог выдавить из себя лишь редкое, дежурное: «Ты молодец», и вновь тишина. Тишина. Он весь был соткан из тишины. Я представлял себе то, как выходя за дверь, он растворяется в порывах влажного ветра. Его облик рассеивается, рассыпается на множество стеклянных песчинок, и этот колючий поток мчится над поверхностью земли, не замечая ничего. Без радости, без сожаления — немое преображение в ничто. Я думал, что странный гость существует в обличии человека только здесь — рядом со мной. И эта форма человека ему неудобна, мучительно неприятна. Ему чужды простые эмоции, слова не дают ничего. Только тишина и взгляд в мою детскую душу. Я сопротивлялся, болтая порой без умолку, захлебываясь и спеша, перескакивая с темы на тему. Мне стало все равно, что он не отвечает, ведь он мог слушать меня. Его немое внимание, вдруг стало для меня дороже слов. Я внушил себе, что это волшебная удача, что это существо выбрало меня и внимает мне, и существует оно только для меня. Но надуманный сказочный образ рассыпался на части. Становясь старше, и осознав, что он не более чем такой же человек из плоти и крови, что и я — я решил, что его молчания мне более не нужно. И вот однажды, когда уходя, он произнес привычное прощание: «До встречи, Гарри», я не выдержал: — Я думаю, тебе стоит остановиться, Северус. С меня хватит. — Что? — он обернулся, стоя на пороге. Его взгляд впервые за все эти годы изменился. Он испугался. — Ты больше не должен приходить, вот что. — Но, я ведь забочусь о тебе. — Брось! С чего ты решил, что должен заботиться обо мне? Кому это нужно? Уж точно не мне! — Молчи, ты ничего не знаешь, — зашептал он. — Так объясни же мне! Расскажи, какого черта ты ходишь за мной, точно тень все эти годы? — я напирал, сам пугаясь своего рвения. — Я любил твою мать, — его голос дрогнул. — И что с того? Я — не твой сын. Она предпочла тебе другого. Но даже после смерти, ты не можешь оставить ее в покое! — Всегда. Я всегда буду любить ее. Я не могу бросить тебя ради нее. — Она этого не просила! — выпалил я со всей злостью. — Не просила, но я чувствую, что должен. Я хочу быть рядом с тобой. Всегда. Если ты запретишь мне видеть тебя, я буду следовать за тобой так, чтобы не мешать. Но я буду рядом. Ты смысл всей моей жизни, Гарри. — Ты сумасшедший, Северус. Я — не моя мать! — У тебя ее глаза. Он ушел и не появился ни через день, ни через неделю, ни через месяц. Поначалу я был счастлив, мне показалось, что я ощущаю долгожданную свободу — она наполнила меня до краев, расплескалась повсюду. Его больше нет, не будет немого присутствия, тихого дыхания позади, холодного выискивающего что-то внутри меня взгляда. Мне больше не придется ждать его, не желая видеть, но зная, что это неизбежно. Я могу оставить все свои мысли только себе, только для себя. Я был счастлив, понимая, что больше никогда не увижу его лица. Когда прошла еще неделя, я вдруг ощутил что-то незнакомое, неприятное внутри, где-то за клеткой ребер. Оно давило меня изнутри, щемяще тяжело врезаясь, поднимаясь все выше к горлу. Я измучился новым чувством, пытаясь заглушить, подавить его хоть чем-то иным, но радость более не вмещалась в меня, а злость лишь кормила незваного гостя. Откуда во мне взялась эта боль — неуправляемая, жрущая день за днем, отнимающая силы? Я вспомнил о нем случайно, взглянув из чердачного окна на желтеющий пейзаж, на выжженную почву земли. В сухой траве, борясь с порывами ветра, кружились в игривом танце два ворона. Черное оперение поблескивало в лучах непостоянного, холодеющего день ото дня солнца. Звуки их хриплых, но звонких голосов донеслись до меня, и внутри словно пронзило туго натянутую мембрану, скрывающую причину моих стенаний. «Северус» — прошептал я, и оглянулся в испуге, будто зная, что одного его озвученного имени будет достаточно, чтобы он оказался рядом. Но я был один, в облаке кружащейся пыли, в душном запахе старых вещей. Как нелепо, но за все эти годы я ни разу не поинтересовался — где он живет, есть ли у него телефон? Он приходил — этого было достаточно. Он получал, что хотел, я не хотел ничего. И теперь, я мучился тоской от того, что не знаю где он, увижу ли я его вновь? Я выдержал еще неделю, наивно полагая, что скоро моя боль утихнет, погибнет, не имея сил справиться, с моей решительностью покончить с этим. О, как я был наивен, как был слаб. Это неосознанное, невидимое чувство оказалось сильнее мира и неба, сильнее желания жить. Я не осознавал, а точно во сне кинулся к тете, чтобы узнать о нем, узнать хоть что-то. — Чего ты хочешь, Гарри? Позвонить? — А у тебя есть номер? — удивился я. — Ну, разумеется, что за вопрос? Он был знаком не только с твоей матерью, но и со мной. Мы были приятелями, когда-то очень давно, — она брезгливо поморщилась. — Так ты позвонишь? — Звони сам! Мне что больше нечем заняться, кроме как говорить с этим сумасшедшим? К слову, если хочешь знать мое мнение, без него в доме стало гораздо спокойнее. Так что, если захочешь увидеться с ним, то будет лучше, если ты пригласишь его куда-нибудь в город. Не приводи его в дом. — Как скажешь. Она дала мне номер, и это заняло не больше минуты, когда как мои мучения длились уже, кажется вечность. Вслушиваясь в электронные гудки, сквозь их мерное звучание мне казалось, я различаю хриплое карканье ворон в поле, шуршание сухой травы, но скоро иллюзия разрушилась, и я услышал знакомый голос. — Слушаю вас. Я растерялся, замер, ощущая, как холодеют и мокнут ладони. — Я вас слушаю, — повторилось в трубке. — Северус, — чуть ли не шепотом выдавил я из себя, и ощутил, как напряжение медленно спало с плеч. — Гарри? Это ты? — Да, привет, — я нервно улыбнулся, чувствуя, что мои щеки зарделись. — Рад слышат твой голос. У тебя все в порядке? — Да, отлично. Я подумал, быть может ты, — я вновь зашептал, нервно кусая губы, — я хотел увидеться. — Я думал, что ты больше не хочешь меня видеть? — Так ты против этого? — испугался я, думая, что сейчас он пошлет меня куда подальше. — Нет, что ты! — воскликнул он. — Конечно, я хочу встретиться с тобой, Гарри. — Отлично, — я вновь криво улыбнулся, теперь замечая, как начинают гореть кончики ушей. Мы договорились встретиться в пабе, в центре. Я пришел на пол часа раньше, боясь не найти назначенное место. Он явился точно ко времени. Его нельзя было не заметить: облаченный, как и всегда, во все черное, угольные волосы спадают мягкими волнами на плечи, глаза с колким взглядом и вороньими зрачками, ищут меня подобно тому как, хищник выискивает свою жертву. — Северус! — окликнул я его, привлекая к себе внимание. Он быстро обернулся, и я впервые увидел его улыбку — сдержанную, но такую искреннюю. Она держалась на его лице все то время, пока он пробирался ко мне через весь зал, уставленный множеством столиков. Я выбрал чулан под лестницей даже здесь, устроившись в самом дальнем, темном углу. — Здравствуй, Гарри, — он сел напротив, протянул мне руку, но быстро осекся и взялся за меню, безвольно лежащее на столике. — Здравствуй. — Ты уже заказал? — он поднял на меня взгляд, и я смог уловить плещущуюся радость в его глазах. — Нет. Не знаю, что выбрать, — пожал я плечами. — Сливочное пиво? — Пожалуй. Мы сделали заказ. Пока две высоких кружки не оказались перед нами, мы сидели молча. Я изучал узоры дерева на столе, он сверлил взглядом окно за моей спиной и украдкой позволял себе взглянуть на меня. Отпив пушистую пену, мы посмотрели друг на друга, чтобы убедиться в наличии белых усов над верхней губой. Усы были на месте, и мы синхронно улыбнулись. — Я очень удивился, когда ты позвонил, — начал он. — Я и сам был удивлен. — Исчезнув, я думал, что сделаю тебя счастливее, свободнее. При нашей последней встрече, ты был весьма убедителен в своем нежелании продолжать наше общение. Что изменилось? — Не знаю. Я, правда, не знаю, — я был растерян, застигнут врасплох его вопросом. — Признаться, разлука с тобой далась мне с трудом, но это было не напрасно. Я понял, что смогу существовать, не пытаясь контролировать тебя. Ты не обязан терпеть мое вмешательство в твою жизнь, Гарри. Говоря начистоту, я эгоистично исполнял свой долг. Это было лишь ради меня самого. И ты был прав, сказав, что Лили не просила меня об этом. — Это было жестоко, прости меня. — Это была правда, — возразил он. — Я не помню своих родителей, не помню мать, но теперь я вдруг понял какого это — потерять, — я хотел добавить «любимого», но это прозвучало бы слишком двусмысленно. Я перевел слова в вопрос: — Ты видишь ее? — Каждую ночь, — прошептал он. — И всякий раз, когда смотрю на тебя. Быть может, именно это не дает мне поверить в то, что на самом деле я не нужен тебе. — Это не так, — нерешительно возразил я, но возрадовался тому, что нашел в себе силы сказать это вслух. — Великодушно, — он улыбнулся, опустил усталый взгляд на сомкнутые в замок пальцы рук. — Лили была такой же — никак не могла сделать мне больно. От того я и стал их призрачной тенью. — Мне жаль, что все сложилось именно так. — Нет, все так, как должно быть, Гарри. Ведь если бы все сложилось иначе — не было бы тебя, — он задержал на мне взгляд, который становился все теплее. — Были бы другие дети — ваши дети. — Мне достаточно знать, что есть ты. Даже если ты не позволишь быть рядом. — Я позволю. Пока тебя не было, я осознал, что потерял что-то важное. Мне жаль, что я не ценил твое участие. — Так значит, ты больше не прогонишь меня? — он усмехнулся, и я впервые заметил морщинки в уголках его глаз. — Нет, — улыбнулся я в ответ. Мы позволили себе еще по кружке пива, и напряжение между нами окончательно улетучилось. — Прогуляемся? — предложил он. Я не возражал. Мы брели по усыпанному пунцовыми листьями парку, тихо переговариваясь. Я спрашивал его, конечно же, о матери, а он радостно рассказывал мне все что знал и помнил. Их детство было сказочно прекрасным, по-настоящему светлым и беззаботным. Говоря о днях, проведенных вдвоем, он не переставал улыбаться, даже голос стал звонче. Я нарочно не затрагивал темы, касающиеся моего отца — не хотел портить его настроение. Но говоря о ней, он и сам невольно приходил к воспоминаниям, ранившим его глубоко, до основания. — Моя вина была в том, что я любил ее слишком сильно. — А как же еще можно любить? — недоумевал я. Он остановился, поправил мой небрежно повязанный шарф, и посмотрел на меня как-то задумчиво игриво. — Что я сказал? — растеряно спросил я. — То же самое сказала мне Лили, — он вновь побрел по аллее, продолжая: — правда, эти слова касались ее чувств к Джеймсу. — Извини, не стоило мне затевать этот разговор. Я догнал его, и отчего-то мне ужасно захотелось ухватиться за рукав его пальто: то ли для того, чтобы заставить его чуть помедлить, то ли чтобы стать к нему ближе. И я ухватился, по-детски сжал плотную ткань меж большим и указательным пальцами. Он замедлился, бросил быстрый встревоженный взгляд на мою руку, но не одернул своей руки. — Ты не можешь сделать мне больно, прося рассказать о матери. И я буду рассказывать столько, сколько потребуется. Эти мысли, — он вновь застыл и вдруг ухватился за мою руку, прижал плотнее к своему запястью, — эти мысли всегда во мне. Не замолкают. Но знаешь что поразительно? — он улыбнулся. — Что? — Что рядом с тобой, эти воспоминания не уничтожают меня, а лишь укрепляют мою любовь к ней. — Ты никогда не хотел полюбить кого-то еще? — я сделался серьезным, отчего-то даже раздраженным. — Не надоело страдать по несбыточному? — Это в тебе от отца. Никак не можешь понять, что любовь бессмертна. — Боюсь, я не знаю, что такое любовь, — выдохнул я. Тепло его руки ощущалось все живее, тянулось по запястью вверх, от локтя к плечу и так до самого сердца. — Еще узнаешь, — ласковый взгляд — я не видел его даже в детстве. Мы распрощались неподалеку от моего дома, и, стоя на крыльце, я все медлил, чтобы зайти внутрь. Я смотрел вдаль и верил, что все еще вижу маленький, темный силуэт, бредущий по обочине, превращающийся в крошечную точку. «Он и правда не превратился в пепел на ветру» — промелькнула мысль в моей голове. Дома никто не спросил у меня, как прошел мой день, буду ли я ужинать. Тетя лишь метнула в мою сторону осуждающий взгляд — на этом все. Оказавшись в своей комнате, которую мне выделили после того, как я перестал помещаться в чулане под лестницей, я все ощущал назойливое жжение на своей руке. Я лег на кровать, с силой сжал веки и первое, что встало перед глазами — Северус в его длинном черном пальто, высокий ворот водолазки прикрывает горло, длинные рукава закрывают ладони до середины пальцев. Его пальцы такие длинные, чуть узловатые, но такие изящные, должно быть трепетные. Я распахнул веки в испуге. «Да, что это со мной?» Я вновь закрыл глаза. И он встал совсем близко, смотрит, сдвинув брови, прожигая взглядом плоть. Его губы так редко трогает улыбка, но сегодня. Сегодня. Его губы… «Что со мной?» Что вдруг изменилось — я не мог дать ответ. Еще недавно я мечтал избавиться от него, желал скрыться от его черных глаз, а сейчас. Сейчас, оставшись наедине со своими мыслями, я прижимаю горячие ладони к животу, ощущая щекочущий трепет воспоминаний. Его взгляд скользит по мне, и я физически ощущаю его тепло. Глупая улыбка застыла на моем лице, хотя я ругал себя за безрассудство, за наивную глупость. Мне захотелось позвонить ему, лишь чтобы спросить, как он добрался до дома, все ли в порядке? Я дождался, когда дом погрузится в тишину, гостиная останется пуста, чтобы пробраться к телефону. Гудки были недолгими. — Гарри? — прозвучало неожиданно. — Как ты узнал? — Знал, что ты позвонишь. — Я настолько предсказуем? — улыбка. — Нет. Просто я слишком старый. Слишком много думаю и предполагаю. — Не так уж ты и стар, — я воскресил в памяти его лицо в мельчайших деталях: оно усыпано крошечными морщинами — следами его вечной печали. И это показалось мне в нем особенно красивым. В трубке послышался хрипловатый смех: — Я гожусь тебе в отцы. — Или в друзья? — возразил я. — Был бы рад этому. — Я тоже. Так мы увидимся снова? — Разумеется. — Только, давай и впредь встречаться где-то в городе. Я не хочу… Он не дал мне договорить: — Не объясняйся, Гарри. Я все понимаю. Петунья и раньше-то не была от меня в восторге. Мы оба тихо посмеялись. — Так когда? — мне не терпелось вновь его увидеть, и я напирал, точно взволнованный ребенок перед рождеством — выпрашивающий открыть хотя бы один подарок раньше срока. — Быть может, ты захочешь прийти ко мне в гости? — Правда? — меня охватило волнение. — Да. Правда гости у меня не часто бывают, не знаю, будет ли тебе интересно. Но, я мог бы показать тебе старые фотографии — на них есть твоя мама, — он выдохнул тяжело, так что я ощутил напряжение в своей груди, — есть и совместные фото — с Джеймсом. — Я бы очень хотел увидеть их. — Тогда я буду ждать тебя. Завтра, в пять — тебе подходит? — Да, конечно. Он продиктовал мне адрес, пожелал добрых снов и повесил трубку, а я все сидел с клочком бумаги, сжатым в кулаке, с прижатой к уху телефонной трубкой, и слушал гудки, пытаясь осознать, что происходит. Почему эта тишина вдруг обернулась оглушительным вихрем волнующих слов и эмоций. Из медленной прозрачной тени его облик друг начал обретать твердую форму — теплая плоть наросла на жесткий скелет. И это тепло вдруг коснулось меня. Вся моя злость и недовольство растворились, словно хрупкая корка льда под лучами настойчивого весеннего солнца. Что это? Я потянулся к его сомнительной ласке? Щека, не знающая прикосновения нежной материнской ладони, зажглась лихорадочным румянцем, предвкушая прикосновение некогда тишины, молчаливой тени, тянущейся черным силуэтом из самого детства. Засыпая в своей постели, я все открывал глаза и силился разобрать слова, криво выведенные на клочке бумаги, лежащем на краю подушки. Я вновь пришел на полчаса раньше, и эти долгие, бесконечно-безжалостные тридцать минут я топтался на углу улицы, сверля взглядом темнеющие кирпичи стены и крошечное окно, закрытое наглухо темными жалюзи. Его дом представлялся мне старинной, секретной шкатулкой с потайным, двойным дном. Открой первую дверцу — и ты увидишь что-то банальное, набор безделиц — воспоминаний лежащих на поверхности. Открой вторую дверцу — и теперь ты увидишь что-то настолько личное, и даже пугающее, что уже не сможешь забыть, и останется только поддаться и прикоснуться. Пять часов пропищало на моих электронных часах — желанная вещица, доставшаяся мне от Дадли, — впрочем, как и все, что у меня было. Я торопливо приблизился к двери, постучал, едва касаясь деревянной поверхности покрытой не первым слоем масляной краски. Я хотел постучать вновь, решив, что моя первая попытка заявить о своем приходе походила скорее на скрип мышиных лап на чердаке, но дверь отворилась. — Ты пунктуален, Гарри. Это похвально. Входи же! Я немного замешкался. Меня ввел в ступор тот факт, что как оказалось, я ни разу не видел его без длинного пальто или плаща. Открывший дверь Северус оказался облачен в широкие черные брюки, белую рубаху и растянутый черный джемпер. К слову белую рубаху выдавали лишь режущие своей совершенной белизной манжеты, торчащие из рукавов. Они прикрывали ладони до середины — как и всегда. Пропуская меня вперед, он коснулся моего плеча, и колкость его тонких пальцев ощущалась даже сквозь куртку. — Раздевайся. У меня тепло, — он указал на камин в дальнем углу небольшой гостиной. Яркие, рыжие языки пламени приветливо мерцали, приглашая подойти ближе, ощутить их жар и согреться. — Спасибо, — выдавил я, борясь с обрушившимся на меня смущением. — Располагайся, где тебе больше нравится: диван или кресло — ближе к огню. Я сейчас, у меня там ужин. Он вышел из комнаты. И я принялся с любопытством разглядывать все вокруг. Здесь все было похоже на него — темно и сдержанно, окутано тайной. Никаких лишних деталей, безделиц, самым главным украшением был камин с живым огнем, множество книг и шахматный столик, явно ручной работы, который стоял у того-самого крошечного окошка. Но меня все не покидало чувство, что если отодвинуть от стен высокие книжные стеллажи, сорвать тонкий бумажный слой обоев, то непременно окажешься уже совершенно в другой комнате, таящей в себе множество тайных дверей и проходов. — Я не самый отличный повар, — послышался его голос, и скоро он вошел в гостиную с подносом в руках. — Но, надеюсь, получилось не так дурно. Он поставил поднос на журнальный столик, и я смог увидеть, что на нем находилось. — Лестерширский пирог? — удивился я. — Верно. Что-то не так? Ты его не любишь? — он замер в проходе, теребя в руках полотенце. — Нет-нет, очень даже. Просто не ожидал. — Не ожидал, что я могу сотворить что-то подобное? Слишком сложно, верно? — Не думай, что я решил, что ты ничего не умеешь. Скорее, я думал, что ты вообще не ешь, — я смущенно улыбнулся. — Это не удивительно. Разве мы ели вместе когда-нибудь? Он тоже улыбнулся мне и вновь исчез в соседствующей комнате, которая, как я теперь понял, являла собою кухню. Когда он вернулся, мы принялись поедать его шедевр кулинарного искусства. Пирог действительно оказался весьма неплох, по правде говоря, я не думаю, что ел когда-то что-то столь восхитительное. — Петунья хорошо готовит? — поинтересовался он, отправляя в рот кусочек пирога. Я замер в наблюдении за тем, как его губы сомкнулись и скользнули по блестящей, наполированной поверхности вилки. — Не очень, — задумчиво выдал я, все продолжая смотреть. — Твоя мама готовила превосходно, — новая порция отправилась в рот. Губы сомкнулись и растянулись в немой улыбке. — Жаль, что я никогда не смогу в этом убедиться. — Все началось с сахарных леденцов, — он просиял, словно это воспоминание вернулось к нему только сейчас, — еще в детстве. — Леденцов? — переспросил я, представляя сахарные трости из цветной карамели. Сомнения закрались во мне, — разве ребенок способен на подобное? — Да. Она топила сахар в медной турке, а затем выливала его на пергамент. Коричневая, нет, скорее медово-оранжевая лужица застывала прозрачной, блестящей кляксой, и мы кололи ее на части обухом ножа. Я любил подолгу держать сладкий осколок на языке, чувствуя, как он медленно тает. Тепло еще не до конца остывшей карамели разливалось во рту, будоража. Мне казалось, что это ее тепло проникает в меня — тепло ее рук, — он улыбнулся, задумавшись. — Неизбежно пластинка во рту становилась все тоньше, превращаясь, в своего рода, лезвие. И всякий раз, я будто нарочно поддевал ее и крутил на языке, зная, — вот сейчас она порежет меня. В сладость вмешивалась соль крови, и это казалось мне правильной платой за мимолетное удовольствие. Он задумчиво посмотрел на меня, будто вспоминая еще, что-то важное. Повисло тяжелое, давящее молчание. Я сжался под этим невидимым глазу напряжением. Но вот он вновь взялся за вилку и продолжил трапезу. — Никогда не ел ничего подобного, — наконец, ответил я на его рассказ. — Неужели? Мне думалось, что все дети делают подобные сладости. — Увы, — я пожал плечами. — Так чего же мы ждем? — он просиял. Его глаза наполнились неподдельной, детской радостью. — Ты о чем? — Идем, попробуем приготовить. Я, признаться, и сам не ел леденцы уже тысячу лет, не меньше! Он неожиданно резво поднялся и, схватив меня за руку, потащил за собой. На кухне творился настоящий хаос, я едва сдержал смешок, понимая, какими усилиями ему дался пирог. Все поверхности были завалены кухонной утварью, использованной посудой. Следы просыпавшейся муки виднелись на полу, следы от пальцев белели то тут, то там на дверцах шкафов. В раковине устрашающе высилась гора грязных чашек и тарелок. Словно не замечая, что я узрел беспорядок, который как мне кажется, он не планировал обнародовать, Северус устремился к плите и зажег огонь. — Так! — взволнованно произнес он и пощелкал в воздухе пальцами. — Огонь есть, осталось дело за малым. Гарри, подай мне турку, она там — в шкафчике над мойкой. Я послушно открыл шкаф — внутри меня встретил идеальный порядок. Мои мысли о том, что катастрофа, совершившаяся на кухне сегодня, была из-за меня, утвердились. Едва я подал ему турку, как он нервно всыпал в нее большую ложку сахара, приговаривая: — Теперь немного воды, и на огонь. Мы зачарованно созерцали постепенно темнеющую, бурлящую пену, соприкасаясь макушками, нависая над горячей посудиной. — Думаешь, пора? — спросил он. — Не знаю. Ты говорил, что цвет был медово-оранжевый, но оно лишь слегка пожелтело. — Верно, — он помешал массу китайскими палочками, заключая: — Еще немного. Я перевел взгляд с творящегося в турке волшебства на него. Его брови были сдвинуты — привычное выражение напряжения, оно было для меня самым знакомым, — от этого я невольно улыбнулся. Его волосы свисали непроницаемым черным пологом, колыхаясь от жара огня, поблескивали точно воронье крыло в радужном переливе. Он то и дело заправлял непослушную прядь за ухо, открывая мне вид своего удивительного профиля. Согретая жарким пламенем его бледная кожа покрылась едва уловимым румянцем — тот нежный цвет, который случается на белесо-желтом яблоке, охваченном первым морозом. — Сейчас, — шепот сорвался с его пересохших губ. Пергамент уж лежал на наскоро расчищенной поверхности стола, и теперь, кипящая, тягучая субстанция лилась на него сияющим ленивым потоком. В воздухе разливался неповторимый аромат карамели, жженого сахара. Лужица расползалась неохотно, постепенно твердея. — Нужно подождать, когда она станет совсем твердой, — заключил он, и впервые за все это время посмотрел на меня. — Что с тобой, Гарри? — он озадаченно сдвинул брови. Его хмурое лицо все больше отзывалось во мне тянущим трепетом. — Я вдруг понял, что совсем тебя не знаю, Северус, — я не хотел произносить это вслух. Мысли крутились у меня в голове весь вечер, но теперь, я будто опьянел от сладкого аромата наполняющего легкие, и выдал все, о чем думал. — Как и я тебя, — он оставался серьезным. — Ты знаешь меня с самого детства, — возразил я. — Любопытно, не правда ли? Ты знал ребенком мою мать, видел, как она стала женщиной, теперь ты будто переживаешь все это вновь, но только со мной. — Все меняется вокруг меня, а я остаюсь прежним. Но ты ошибаешься в одном, Гарри. Если я был рядом, то не значит, что я понял тебя или понял ее. Она ускользнула, и я до сих пор мучаюсь в догадках — что я упустил? Чего не успел понять в ее душе? — Поэтому ты со мной, — это прозвучало вызывающе, я осекся. — В том смысле, что, наверное, для тебя это шанс узнать кого-то до конца. — Возможно, ты прав, — он коснулся бесформенного пятна на пергаменте. — Думаю, уже можно. Он накрыл карамель свободным концом бумажного листа и, взяв сверток в руки, разломил его пополам. Приятный треск, напоминающий хруст первого тонкого льда сковавшего лужу, наполнил возникшую тишину. Северус принялся разламывать карамель на все новые и новые половинки. Развернув пергамент, он выставил руки вперед, показывая мне содержимое своих ладоней. — Пробуй, — улыбнулся он. Я взялся за треугольный кусочек, отметив, что он удивительно похож на осколок коричневого бутылочного стекла. Когда сахарная льдинка оказалась на языке, я не сразу уловил ее сладость, и даже нахмурился разочарованно. Но мой рот стремительно наполнялся слюной, и сахар щедро обволок весь мой рот. Я довольно промычал. — Ну, что я говорил? — усмехнулся Северус и тоже взял кусочек карамели, приговаривая: — Восхитительно! — Не дай Бог войдет в привычку, — причмокивая, рассуждал я. — Так в доме не останется и крупицы сахара. Я взял еще кусочек и принялся жадно жевать. Мне хотелось получить максимальную сладость, захлебнуться ею, потому я безжалостно грыз леденец, перетирая его в карамельный песок. Рот наполнился буйством вкуса. Северус смотрел на меня завороженно, я был так увлечен, что не сразу заметил его прожигающий взгляд. — Что-то не так? — спросил я, не переставая жевать. — Лили делала так же, смеясь надо мной, она скоро бралась за все новый кусочек, пока я все никак не мог расправиться с первым. — Это плохо? — поинтересовался я, а сам потянулся к его раскрытым ладоням за новой порцией. — Нет, конечно. Из этого я могу заключить то, что вы оба полны страсти. — Это только конфета, — усмехнулся я, пряча смущение. — Бессознательное выдает в нас потаенное. Ритуал поедания, чего-то по-настоящему желанного, всегда бессознателен. — Наверное, ты прав. Я могу спросить тебя? — Если я смогу ответить. — Вы не были близки с моей матерью? — я потянулся за очередным леденцом. — Что? — он будто вздрогнул от колкого разряда статического электричества. — Близки как… — Я понял, о чем ты, Гарри, — он бросил сверток на стол. — Бестактный вопрос. — Просто ответь, и все. — Мы говорим о твоей матери? — прокричал он возмущенно. — Мы говорим о тебе! — и я повысил голос. — Абсурд. Ты еще ребенок, почему ты вообще спрашиваешь? — он нервно пригладил волосы, собрал их на затылке в тугой хвост, но вновь отпустил их. — Ты все время был рядом, но даже не заметил, что я больше не ребенок. Ответь мне, ты обещал, что будешь говорить мне о ней все, о чем бы я ни спросил. — Нет! — выпалил он. — Не были близки, никогда! Доволен? — Нет, — честно ответил я. — Почему я должен быть доволен? — Потому что твоя мать воплощение чистоты и совершенства. Потому что она любила и была верна единственному мужчине на свете — твоему отцу. — Это должно меня порадовать? — Должно, — строго ответил он. — Но я не рад. Ты говоришь о страсти, но она едва коснулась тебя. Ты так и не узнал ее силу, пусть даже если это случилось бы лишь раз, но ты бы помнил об этом всегда и знал, что познал ее. Познал ты, а не сахарная льдинка на ее языке. Он замер, уставившись на меня каким-то по-детски испуганным взглядом. Неожиданно его лицо скривилось в гримасе боли, и он, вдруг усмехнувшись, произнес: — Ну, вот опять, — его пальцы коснулись кончика языка, и я увидел на них светлые акварельные пятнышки крови. — Как в детстве, — улыбнулся я ему и приблизился. — Сахар и соль, — прошептал он и потянулся к графину с водой. — Стой, — я перехватил его руку, — высунь язык. — Зачем? — брови взметнулись вверх. — Ну же, я хочу взглянуть на рану. Не могу поверить, что леденец способен на такое, — я криво улыбнулся, подступая еще ближе. Он покачал головой, выражая то ли недовольство, то ли нелепость возникшей ситуации, но послушно высунул язык. На дрожащем кончике росла и зрела капелька крови. Я потянулся к его лицу и слизнул соленую субстанцию, а затем, осмелев, сомкнул губы на его языке. Его глаза округлились, он дернулся всем телом, но я смотрел прямо на него, и от этого он будто не мог двинуться с места. Вороньи зрачки блестели все ярче, я уже не мог различить их в сокращающейся темной радужке. Я жадно втянул язык, желая вкусить больше привкуса крови, и теперь мой рот наполнился солью и сахаром. В этот миг он мягко оттолкнул меня, сжимая мою рубаху в дрожащем кулаке. — Что ты, черт возьми, творишь, Гарри? — Тебе неприятно? — я вновь подался ему навстречу, чувствуя, как смущение борется во мне с желанием. Он держал меня на расстоянии, не подпуская, но я видел, как моя едва родившаяся на свет, неумелая, сумасбродная страсть уже перетекла в его сдержанное, каменное тело. — Это неправильно. Мы не можем, — зашептал он, не отрывая взгляд. — А предать вашу любовь — правильно? — Она сделала свой выбор, и я принял его. — Вот и я сделал выбор — прими и его, Северус. Он разжал пальцы. Теплая, пахнущая пергаментом и жженым сахаром ладонь легла на мою щеку, он приблизился сам, прошептав: — У тебя ее глаза. Его губы все еще были сладкими на вкус, и это так маняще подчеркивало их требовательность и властность. Он обнял меня крепко, так как я хотел все свое детство. Я не смог сдержать стон удовольствия, когда его язык, теперь по своей воле, оказался у меня во рту. Он сильнее прижался ко мне, навис всей своей темнотой, и я вспомнил, каким мрачным он может быть, каким пугающе холодным. — Это неправильно, — вновь произнес он в мои губы. Я зарылся пальцами в шелк его волос — как долго я желал ощутить эту нежность, скользящую по ладоням. Он закрыл глаза, подставляясь под мои прикосновения. — Этот мир весь неправильный. Он не станет хуже или лучше, если мы позволим себе это. Взгляни на меня. Он поднял взгляд — глаза наполненные слез. — Ты достаточно страдал. Теперь ты можешь любить кого-то еще.