День рисования на асфальте

Конец мая. В воздухе парит пух цветущего тополя, распространяясь по городу, пока тёплый ветер шелестел кронами деревьев. Облитый светом двор был пуст. Блаженно. Только в такие тихие дни можно со спокойной душой выйти на улицу. Шуршание травы успокаивало. Придавало сил и навевало вдохновение. Можно было забыться в пении стрижей и насладиться очередной по-своему прекрасной порой года. Такой день невозможно испортить. Шмели, майские жуки, божьи коровки, лимонницы: кто только не летал средь листвы, не обращая внимания на пекущее светило. Жара стояла несусветная, но нет ли в этом своеобразного очарования? Театр теней на земле развлекал незамысловатыми сюжетами: две капустницы, кружащиеся в танце; маленькие полосатые трудяги жужжат над маргаритками; усталая ящерка лакомится упавшей наземь вишней. Птицы не смолкали. Только их и было слышно, за исключением тех моментов, когда соседкий пёс время от времени прерывал всю идилию своим лаем. До лета ещё неделя, но природа решила иначе. Представили эту картину? Сасори не нужно было её представлять. Всё было перед носом. Солнце беспощадно резало глаза, и найти спасение можно было только в падающей на лицо тени листвы и бутылке воды в старом, потрёпанном, но родном рюкзаке. Была у него привычка хранить старьё. Побитая посуда? Она принадлежала ещё его прабабушке, даже не смейте думать о том, чтобы выбросить её! Безжалостно потрёпанный жизнью магнитофон? Он ещё работает, если вы не знали. Три коробки, доверху забитые открытками? Это называется коллекция. Старая рамка для фотографий? Она побита и ни на что не годна... Зато на ней орнамент красивый. Такое не выкидывают. Рюкзак тоже не исключение. Кажется, ему чуть больше восьми лет? Удивительно, что не все семнадцать. Левая лямка раз сто отрывалась и пришивалась обратно. На нижнем кармашке несколько значков: пара подаренных, один купленный в какой-то палатке за тридцать пять рублей, остальные самодельные. Три брелока, висящие на предназначенном для них колечке, были вырезаны из дерева и, кажется, созданы на подобии реальных людей: женщина с длинными волосами и милой улыбкой, мужчина, напоминающий самого создателя этой фигурки, и старая дама с пучком на голове. Малодетализированные, но прообразы узнать можно. Возможно, рисование на асфальте это не совсем его стезя. Довольно ограниченное недолговечное творчество, так ещё и столь несерьёзное. На первый взгляд. Но есть в нём что-то успокаивающее, нечто, помогающее прочувствовать всю атмосферу только-только начинающегося лета. На самом деле Сасори крайне нуждался в смене обстановки. Ну, по крайней мере так думала его бабушка, выгнавшая домоседа-внучка на улицу. Своя комната (называемая Сасори личной мастерской) куда уютнее и благоустроеннее, чем вырвиглазно яркая и жаркая улица, но, если ты вечно сидишь дома, здоровье тебе спасибо не скажет. А каникулы были как раз таким временем, когда единственной причиной покинуть свою крепость была крайняя нужда в новых материалах для творчества, а также пункт выдачи товаров с интернет магазинов, который, как назло, находился далеко не в шаговой доступности. Приходилось мириться с несправедливостью вселенной и топать на соседнюю улицу за красками, древесиной, лобзиками, тканями и много чем ещё. Сунув парню в руки коробку детских мелков, бабуля попыталась уговорить того хоть немножко развеяться. Сасори долго отнекивался, но куда пойдёшь против родной бабушки? И вот, он неспеша шёл к построенной недалеко от его дома пятиэтажке. Там был прекрасный ровный асфальт, людей практически нет, а недалеко от здания стоял магазинчик, в котором можно купить и воды, и чего-нибудь перекусить, и новую упаковку мела, если старая коробочка кончится. Школьник кинул свой рюкзак под дерево, росшее около дома и отбрасывающее большую тень, в которой можно будет отдыхать от жары. Асфальт был чист — почти все дети в округе разъехались по лагерям, дачам и деревням, оставляя художника в полном спокойствии. Не было криков, беготни и хаоса. Только он, асфальт, мел, солнце и тёплый ветер. И никто не смел прерывать эту идиллию. Выводя незамысловатый набросок белым цветом, Сасори лицезрел, как на свежеуложенном сфальте расцветали пушистые кружки. Небо девственно и невинно. Можно не беспокоиться о резком дожде, способном смыть будущий, пусть и не вечный, но маленький шедевр. Можно вообще ни о чём не волноваться. Через несколько дней в город официально прибудет лето, и все проблемы, гонимые ветром, скроются за свежей зеленью деревьев. Спустя пару минут кружки приобрели чёткие силуэты. Кажется, это астры. Милые пушистики, обычно цветущие в июле, на этот раз расцвели в мае. Чудно. Чуть приподняв голову парень, на секунду ослеплённый лучами солнца, пожалел, но ненадолго. К нему в голову пришла новая идея: отобразить сей светящийся круг на своём тёмном холсте. Теперь над астрами возвышалось великое светило с идущими из его центра лучами, напоминая колесо. Определённо, это хороший день. Полный тепла и ласки. Кишащий вдоховением, желанием творить и создавать. Прекрасный день для начала каникул. И никто, и ничто, абсолютно, ни в коем случае его не испортит. Не испортит... Кроме, разве что, прилетевшего из ниоткуда куска глины. С балкона соседнего дома послышалось: — Ха! Смиритесь с моим искусством! — Господи, ты не исправим... — Да! — Какой же ты упрямый. — Да!!! — И тупой. — Д..! Погоди. НЕТ! — Ой, всё... После недовольного хмыка снова раздался звук битой глины. На этот раз, к счастью, не около Сасори. С балкона стоящего рядом дома уже виднелась знакомая светлая макушка. Ну почему именно сегодня-то? Ну как так... На балконе стоял человек, которого хотелось видеть в последнюю очередь. Хотя нет. В последнюю очередь хотелось видеть ту розоволосую девчонку из началки, которая каждый раз, встречая парня в коридоре школы, показывала ему язык и тут же убегала. Долгая это история... Однажды у Сасори произошёл конфликт с одноклассником, Итачи. Конфликтом, правда, это назвать сложно, скорее некоторые недопонимания, которые быстро разрешились. Но младший брат этого самого одноклассника по имени Саске считал каждого, кто смел спорить с Итачи, своим врагом. В общем, объявил Саске войну всем недругам брата, а девчонка, влюблённая в мальца по уши, стала одной из его последовательниц. Так называемая «война» заключалась в том, что Саске бегал за своими «врагами», а те либо на полном серьёзе пытались наподдать тому, либо игнорировали. Дейдара, что ни странно, относился к первому типу, Сасори же ко второму. Девчонки в основном совершали мелкие шалости: рожу скорчить, плечом задеть, подножку поставить, коль получится, и так далее. И, по неизвестным художнику причинам, самая наглая и настырная прилипла именно к нему. Да. Видеть её сейчас хотелось меньше всех. Дейдару же видеть не хотелось вовсе. В отличие от Сасори Дейдара не обучался в художественной школе, не посещал с детства творческие кружки, а члены его семьи не были приближены к искусству так же сильно, как и он. Можно даже сказать, что они находились в паре сотен километров от него. Сам себя Дей считал самоучкой, независимым от навязанных обществом установок и рамок, ограничивающих молодых мастеров, но Сасори, не любивший лить воду, звал горе-творца куда проще — дилетантом. Они редко пересекались. Учились в разных классах. Перемены Дейдара проводил в коридорах или туалетах, Сасори в классе. Вне школы не сталкивались вовсе: Сасори вечно дома, Дейдара везде, где только возможно. Ну, кроме дома Сасори. Но пару раз им пришлось столкнуться. Первый раз давно-давно в художественной школе: Сасори доучивался первый год, а Дейдара только-только хотел поступить, но не сошлось — ему отказали. Второй раз встретились на каком-то творческом конкурсе. Третий в другом городе во время сдачи экзаменов. Там кстати и произошла та самая тёрка между Сасори и Итачи, в которую первый был втянут, неожиданно, по вине блондина. Все встречи заканчивались скандалами, спорами и ужасным настроением на оставшийся день. Именно поэтому этих трёх случаев было достаточно, чтобы наречь Дейдару самым раздражающим человеком на жизненном пути художника. Именно этот человек сейчас уставился на Сасори, будто это он ведёт себя как псих, а не Дей, кидающий глиняные изделия на дорогу и крича на всю улицу, — Сасори?! — вылупился парень. — А ты... Ты тут чё делаешь? Так ещё и заговорил с ним... — Игнорируешь? И десяти секунд не прошло, а он уже требует от тебя ответ. Как с таким разговаривать? Сасори, закрыв глаза в попытках успокоиться, промямлил: — Чего тебе? — Наверное, интересуюсь, почему ты расположился тут под моим балконом? Как ты нашёл мою квартиру, хм? — Если бы я знал, что ты здесь живёшь, то не пришёл. — Хочешь сказать, это совпадение, ага? — Самое ужасное в моей жизни, — невольно вздохнул художник. Яркий свет пёк, как и до этого, но уже не ласкал, а бил лучами в затылок, невзначай так намекая, что пора делать ноги. Стоящий на балконе подросток продолжал нагло пялиться на неотвлекающегося от своего дела парня. — А ты чё, в детство впал? Мелками рисовать. Над головой щебетали иволги. — Ну и что это за ерунда, м-м-м? Одуванчики какие-то... Синие. Они всегда возвращаются в конце мая. Реже — в середине. — Чё игноришь? В молчанку играть будем, да? Вот бы эти птицы пели чуть громче. Чтобы не слышать ничего вокруг... — Тебе как вообще в ветровке-то? Не жарко? — Нет. Не жарко. Если ему ответить, он успокоится? — А мне вот жарко, знаешь ли! Чёрт, обещали плюс девятнадцать, а ощущается, как тридцать! У меня последние работы все потрескались, и акварель растаяла!!! Видимо, нет. — Тебе, Сасори, вообще плевать, ага? Абсолютно. — А ты знаешь, что игнор это признак внутренней слабости, м-м-м? Такими дешёвыми способами Сасори из себя не вывести, можешь даже не надеяться, Дейдара. Большинство птиц разлетелось. И не мудрено. Они, знаете ли, тоже живые существа, непереносящие сильного шума. Голубоглазый не унимался. — А помнишь, как ты доказывал, что искусство это вечная красота-а-а, бла-бла-бла... — Ты это к чему? — Сасори не сдержал желания поязвить. — Если хочешь поспорить снова, то, напомню, в последний раз ты распсиховался и ушёл ни с чем. — Хм... Я к тому, что ты сейчас, м-м-м, буквально рисуешь на асфальте мелом, который уже завтра смоет. Домосед не понял, пришлось пояснять: — На днях дождь передавали. Сасори действительно начинало раздражать общение с белобрысым. Вот надо ж было его в такой день встретить, да и в столь неподходящий момент. — Они много чего передают, — продолжил он заниматься своим делом. Смахнув волосы с плеч, Дейдара устало наблюдал за процессом рисования. Стоявший на табуретке вентилятор оказался бессилен против цифры тридцать один в прогнозе погоды и лишь раздражал, вечно сдувая длинные пряди прямо в лицо. Он бы и дальше так стоял, если бы не белое нечто, упавшее прямо ему на лицо. — Сука... Апчхи!!! Пух. Тополиный пух. Дейдара был из тех везунчиков, которые, пока молодые дамы фоткаются на крышах во время заката, а юноши начинают активно ходить на турники, сидели дома, пили таблетки, принимали спрей для носа в куда больших количествах, чем полагалось, и тратили последние сбережения на одноразовые носовые платки. Такая весна обеспечена каждому аллергику. Скинув с себя эту дрянь, Дейдара воскликнул: — Даже «будь здоров» не скажешь, м-м-м?! Но Сасори ушёл в тотальный игнор, сосредоточившись на процессе рисования. — Господи, ты... Ты вообще не человек. Сидишь в ветровке, игнорируешь жару, этот проклятый пух, меня! У тебя вообще аллергии есть? Апельсины ты ешь, шоколад ты ешь, орехи ты ешь, молочку тоже ешь, на цветы тебе всё равно, на котов тоже, даже дым... Ты просто кусок бревна, понимаешь?! Такой же деревянный, сухой и непробиваемый! Пока он кричал, успел отыскать в карманах шорт зажигалку и, поднеся её к мерзкому аллергену, чиркнул по колёсику. Пух тут же воспламенился и исчез за считанные секунды, обдавая жаром и оставляя после себя невообразимую радость для Дея. Сасори никогда не поймёт этого парня: сначала ноет, что ему жарко, а после сжигает пух перед лицом. Удовлетворив свою потребность в поджогах, глиномес блаженно вдохнул. — И всё же ты признаёшь, что занимаешься сейчас ничем иным, как недолговечным творчеством, м-м-м? — Ни. За. Что. Покрутившись на месте и распывшись в ухмылке, Дейдара прожолжил. — Ты смирился, ага? Ты прекрасно понимаешь истинную сущность искусства, но что-то внутри мешает признать свою неправоту. Что это? Хм. Гордыня, зависть, непреклонность — неважно. Расхаживая по балкону, скульптор крутил в руках фигурку белого паучка и не прекращал трепать языком, не взирая на замершего внизу художника. — Я знаю, что ты не глуп, Сасори, и столь простая истина вскоре дойдёт даже до тебя. Ведь только в мгновении познаётся настоящая суть мироздания! Сама природа подтверждает сию мысль собственной непостоянностью, ведь привлекает человеческий взгляд своей эфемерностью, угу. Красота в миге! Быстротечная, как и наша жизнь, она... Монолог скульптора прервало нечто, коснувшееся кончиков хвоста и пролетевшее мимо его головы в глубь дома. В комнате раздался треск. — Ты... Это был осколок от его же творения, которое он сбросил до этого. — Хе-хе... Повезло, что он пролетел мимо, хм. Нам обоим повезло. Знаешь, что бывает за преднамеренное убийство? — Только неудачник вроде тебя может сдохнуть от куска глины, — прошипел Сасори. Дрожащая рука начала собирать мелки в коробку. Эта вспышка гнева была неожиданой и для самого Сасори, ведь по сути ничего провоцирующего Дейдара не сказал. Просто достал. Сасори уже сто раз пожалел, что не прихватил из дома наушникии, способные предотвратить этот глупый разговор. Или нет? Упёртого и жаждущего внимания ребёнка остановить весьма сложно. Дейдара продолжал говорить, но, приметив, что художник ускорился и, кажется, планировал уходить, многозначительно хмыкнул и скрылся в глубь своей комнаты. Поняв, что белобрысая бестия исчезла, Сасори выдохнул. Солнце стояло высоко. Тёплый ветер спутывал меж собой короткие пряди алых волос. Разноцветные кусочки мела с приятным стуком опускались на дно коробки, оставляя следы на потных пальцах. Тополиный пух с каждым дуновением менял своё положение. Иволги притихли. Пора возвращаться домой. И постараться не выходить из него ближайшую неделю. Или две. Да, две недели. Парень бросил вещи в рюкзак, накинул одну его лямку на плечо и неспеша начал возвращаться обратно, в тихую, мирную мастерскую, где почти не бывает солнце, пахнет клеем и деревом, а единственный её обитатель это усталый, молодой художник. Вспомнив, что хотел напоследок сфотографировать рисунок, он развернулся и, ища на дне рюкзака телефон, насторожился, краем глаза заприметив в окнах того самого балкона суетливо бегающие по стене тени. За пару секунд до неминуемого раздался плеск воды и громкий выкрик «БУМ!» По только родившемуся на свет изображению растеклась огромная лужа, над которой с победной улыбкой и ведром в руках возвышался на балконе Дейдара. — Да! Настоящее искусство — это взрыв! Насмехаясь, он вновь заводит шарманку про то, что искусство мимолётно, и ничто не вечно. Но, смотря на то, как прекрасно смешались цвета недавно законченного рисунка на асфальте, Сасори думал об обратном. Настоящее искусство не умрёт. Оно изменится, приобретёт новый вид, поменяется, станет лучше и прекраснее прежнего. Но не умрёт. А ещё его можно отреставрировать. Вернуть к жизни. Но сейчас Сасори уж точно не планирует этим заниматься.